Вестник Российского университета дружбы народов. Cерия: Философия

Работа посвящена изучению методологии исследований китайскими специалистами основ и специфики русской философии, особенно вопросов русской религиозной философии, которые позволяют выявить китайским коллегам уникальность русской культуры и особенности национального менталитета. Цель исследования - раскрыть специфику китайской рецепции русской религиозной философии как формы транскультурного диалога, в рамках которой ее целостный духовный взгляд рассматривается в качестве эвристического ресурса для критического анализа проблем модернизации мира и поиска решений, лежащих вне парадигмы сугубо рационального западного мышления. Исследование также охватывает институциональные и содержательные аспекты этой рецепции, коренящиеся в признании духовной ценности и философской оригинальности русской православной религиозной традиции. Показано, что изучение русской религиозной философии китайскими учеными имеет особенности, связанные с целями исследований, методами, трудами и проведением конференций. Заслуживает внимания интерпретация основных вопросов русской религиозной философии в контексте духовной культуры Китая (например, идея соборности, всеединства, цельного знания, русская идея и т. д.). Стоит отметить, китайские специалисты считают, изучение русской религиозной философии не только позволяет лучше понять русский цивилизационный код, но и способствует осознанию самими китайцами общности политического и социокультурного развития двух стран, а также помогает китайцам лучше осмыслить свою историю. Изучение русской религиозной философии дает возможность более глубокого понимания западной философии и «ключ» для ее грамотной критики, опирающейся на иные мировоззренческие позиции. Для анализа православия как инокультурного элемента в духовной культуре Китая используют переводы трудов русских религиозных мыслителей (в приоритете Н.А. Бердяев, В.С. Соловьев, славянофилы и др.). Приведены некоторые примеры рецепции китайскими специалистами русской религиозной философии. Результаты исследования могут быть использованы при составлении лекций по истории русской и зарубежной философии. Научная новизна работы заключается в комплексном анализе и всестороннем исследовании обозначенных выше концепций, основанных на изучении трудов китайских ученых с 1990-х гг. по 2025 г.

Исследование рецепции русского нигилизма китайской мыслью на сегодняшний день оказывается весьма актуальным как из-за социокультурных вызовов, встающих перед обеими цивилизациями, так и в связи с внешнеполитической обстановкой вокруг них, процессами глобализации и поляризации. Нигилизм как мировоззренческая парадигма возникает в эпоху кризисов, но несмотря на то, что состояние международной политики сегодня может быть расценено как системный кризис, современное научное сообщество до сих пор не уделяет должного внимания вопросам нигилизма как элемента межкультурных коммуникаций. Авторы ставят целью проследить механизмы рецепции русского нигилизма китайской мыслью и своеобразие его интеграции в социокультурной среде традиционного общества. Использование метода интерпретации феномена нигилизма через призму отечественной философии позволяет выделить сущностные особенности его генезиса, духовные основания и аксиологические смыслы. Метод компаративистики, включающий в себя как концептуальный, так и историко-философский анализ, позволяет дать всесторонний теоретический охват феномена нигилизма и смежного с ним понятия «ничто» в рамках традиций китайской философии, унаследовавшей нигилистические тенденции из русской мысли. Такой ракурс необходим ввиду неочевидности ситуации взаимоисключающего присутствия нигилизма и традиционных ценностей в рамках целостного мировоззрения. Авторы приходят к выводу, что если русская философия видит в нигилизме радикальное отрицание духовных ценностей, которые признаются фундаментом традиционных, а, следовательно, стремится преодолеть его, то ситуация в китайской философии, не делающей характерной для западного мышления строгой дифференциации идеального и материального, иная. В ней оказывается возможной интеграция нигилистического проекта в традиционную систему ценностей, что отвечает принципу гармонии противоположностей и находит отражение в китайских религиозно-философских учениях. Однако сама концепция «ничто» должна быть понята ей в традиционном даосском, конфуцианском или буддийском ключе, что позволит говорить о специфическом китайском нигилизме, относительно которого перенятый в начале XX в. через влияние русской мысли западноевропейский нигилизм выступает антитрадиционным и деструктивным явлением. Таким образом, и китайская традиционная философия, и русская философия, апеллирующая к духовным ценностям и принципу всечеловечности, вырабатывают способ преодоления того типа нигилизма, который характерен для западноевропейской мысли. Этот способ основывается на понимании неразрывности и органичного слияния традиции и современности.

Исследование посвящено анализу российских концепций социальной справедливости с акцентом на их гендерное измерение и оценке возможностей их применения в современном контексте, включая китайский философский дискурс. Актуальность работы обусловлена, с одной стороны, кризисом либеральных моделей справедливости и ростом интереса к духовно-нравственным основаниям социального порядка, с другой, - развитием исследований, выявляющих патриархатные предпосылки классических теорий. Методологическую основу исследования составляют принципы сравнительной философии, историко-философский и концептуальный анализ, а также феминистская критика, в том числе критика андроцентризма. В исследовании рассматриваются идеи славянофилов, философия всеединства В.С. Соловьева, светские концепции справедливости и представления современных русских философов, а также работы китайских исследователей, анализирующих соборность, Вечную Женственность и «русскую идею». Показано, что российская традиция формирует оригинальное духовно-нравственное понимание социальной справедливости, основанное на идеях любви, солидарности, взаимопомощи, ответственности и ограниченного применения силы, но одновременно воспроизводит патриархатные модели гендерных ролей и маргинализирует женский опыт посредством отказа от его осмысления в терминах справедливости. Выявлено, что в китайской рецепции эти концепции интерпретируются как альтернативный по отношению к либеральному индивидуализму проект духовно-коллективистской справедливости, при этом их гендерные предпосылки становятся предметом критического переосмысления. Обосновывается трактовка российских теорий справедливости как ценного историко-философского ресурса, который в условиях межкультурного диалога и гендерно-чувствительной критики может быть творчески адаптирован для обсуждения социальной, в том числе гендерной, справедливости в современном Китае. Новизна исследования состоит в соединении гендерного анализа российской философии справедливости с рассмотрением ее китайской рецепции, что позволяет выйти за рамки привычной дихотомии «Запад - Россия» и вписать российскую традицию в трехсторонний диалог «Запад - Россия - Китай». Исследование уточняет место российской философской традиции в глобальных дебатах о справедливости и демонстрирует эвристический потенциал гендерно-чувствительной и межкультурной ее интерпретации.

Исследование посвящено анализу развития и рецепции философского наследия Сергея Сергеевича Хоружего (1941-2020) в Китае, в том числе в контексте международной научной конференции (г. Хайкоу), приуроченной к пятой годовщине со дня кончины философа. На конференции были представлены интересные доклады, велись научные дискуссии, организованные вокруг следующих основных тематических блоков: 1) общей оценка и перспективы развития философского творчества С.С. Хоружего; 2) исследования С.С. Хоружего в области истории русской философии; 3) изучение духовной традиции в рамках исихастской антропологии; 4) синергийная антропология и ее прикладные аспекты; 5) сравнительный анализ идей С.С. Хоружего и других философских концепций. Представленные здесь научные дискуссии отражают процесс рецепции и осмысления учения Хоружего в китайском академическом сообществе. Влияние идей Хоружего давно вышло за пределы круга исследователей русской философии, распространившись в мировом масштабе, и особенно содержательное продолжение и плодотворное развитие получило в Китае благодаря творческим усилиям профессора Чжан Байчуня и его коллег.

Проанализированы шеллингианские мотивы в поздних работах А.Ф. Лосева. Приводятся данные о ретроспективной оценке поздним Лосевым характера и степени влияния философии Шеллинга на формирование его философских взглядов. Автор утверждает, что в основе всех главных исследовательских проектов позднего Лосева, охватывающих десятилетия планомерной работы, лежит одна и та же концептуальная модель, восходящая к учению Ф.В.Й. Шеллинга о потенциях как различных формах количественного соотношения противоположных факторов. Как показано в статье, обращение к Шеллингу осуществляется в поздних работах Лосева как эксплицитно, в форме историко-философских экскурсов, так и имплицитно, в форме разъяснения и дальнейшей разработки предложенных им диалектических концепций. В рамках монументального замысла «Истории античной эстетики» эта модель служит главным инструментом обоснования специфики античной культуры с ее акцентом на реальном и телесном; в рамках теории знака она позволяет наметить контуры интегральной теории языковой и пластической выразительности, синтезирующей важнейшие новации семиотики, структурной лингвистики и теории информации; в рамках историко-эстетических исследований она образует матрицу типологии художественных эпох и стилей. Методология теории потенций Шеллинга выступает у Лосева и как инструмент герменевтики историко-философского материала, и как эвристический инструмент при разработке системы категорий культуры. При этом ключевой референцией во всех случаях выступает прежде всего разработанная Шеллингом теория символа. Автор подкрепляет выдвинутую гипотезу результатами анализа интертекстуальных связей между поздними работами Лосева 1970-1980-х гг., опубликованными при жизни, а также посмертно. Многочисленные параллелизмы в этих текстах при отсутствии эксплицитных перекрестных ссылок создают специфическую смысловую связь, позволяющую читателю обнаружить за сциентистски окрашенным изложением религиозно-метафизическую подоплеку. Полученные результаты создают предпосылки для дифференцированного рассмотрения комплексной дискурсивной стратегии, лежащей в основе позднего творчества Лосева, и позволяют продемонстрировать его консистентность и преемственность от отношению к работам 1920-х гг.

В исследовании рассматривается проблема литературного национализма в Центральной Азии на примере Узбекистана. Используя конструктивистский подход, авторы анализируют, как писатели Узбекской ССР повлияли на формирование постсоветского канона узбекских национальных героев, тем самым устанавливая преемственность между различными формами национализма. В исследовании прослеживается развитие узбекского национального самосознания с конца XIX в., когда движение джадидов стремилось модернизировать систему образования в Туркестане. Движущей силой государственного строительства в Узбекистане стала советская национальная политика, главной целью которой была консолидация огромного числа досовременных сообществ по единому, а именно национальному, критерию для успешной реализации всеобъемлющего государственного проекта индустриализации. В частности, в исследовании рассматривается влияние примордиализации национальной идентичности в 1930-е гг. на восприятие советскими гражданами своей национальной самоидентификации и выявляются основные проблемы, с которыми столкнулся проект государственного строительства в Узбекской ССР. В социокультурном и историческом контексте исследование раскрывает роль, которую сыграли три крупнейших узбекских писателя в развитии национального самосознания в своей республике, предоставляя, в общих чертах, биографическую информацию, необходимую для понимания темы. Основное внимание уделяется анализу трех романов - «Сокровища Улугбека», «Навои» и «Звездные ночи», - посвященных позднесредневековой истории Узбекистана. По словам авторов, именно в этих произведениях писатели популяризировали конкретные исторические личности, которые стали культурными столпами национализма в Узбекистане после распада СССР.

При закладке основы своей «критической» этики Кант противопоставил ее принцип, категорический императив, принципам натуралистической морали, в частности, принципу личного счастья. При построении системы конкретной этики в «Метафизике нравов» «счастье других» оказалось одной из двух объективно-практических целей-обязанностей в фундаменте этой системы. В этой связи историки мысли часто утверждают, что Кант в старости будто бы внес в свою этику эвдемонистические коррективы. Наше исследование ставит целью установить, путем анализа понятий о счастье в практической философии Канта и аргументов Канта против морали эвдемонизма, имеется ли в действительности противоречие между принципами нравственной философии, положенными в основу в «Основоположении к метафизике нравов», и принципом содействия счастью другого / других как одним из базовых этических начал в «Метафизике нравов». При этом выясняется, что разноречия в действительности нет: «Основоположение» рассматривает содействие благу другого как типический случай особого класса этических норм; «Критика практического разума», рефлексия которой завершает обоснование этического учения Канта, признает, что принцип счастья может стать объективно-практическим законом, если будет дополнен счастьем других. При этом, однако, осталось неразъясненным, как возможно утверждение и обоснование этического принципа содействия счастью других в контексте учения, неизменно отвергающего натуралистическое обоснование морали на чувстве удовольствия от действительности предмета воли. Хотя рассмотрение текстов Канта показывает, что принцип содействия благу ближнего формулирован им уже в моральных основоположениях как правомерный в системе практической философии, остается открытым вопрос о том, как он может быть в ней обоснован . Наша гипотеза в этом отношении состоит в том, что при указанном Кантом расширении принципа счастья определяющим основанием в максиме руководствующегося им человека служит не понятие эмпирически определенного предмета потребности, а понятие нуждающегося другого, или человечности в лице этого другого. Принцип остается тем же, но основание его, бывшее в индивидуалистическом эвдемонизме эмпирическим, становится трансцендентальным.

В 1865 г. Фридрих Адольф Тренделенбург (1802-1872) написал рецензию на студенческую премиальную работу Германа Когена (1842-1918), будущего основателя Марбургской философской школы. Тема была: «Как философы определяли и объясняли случайность и случайное». Премиальное сочинение, основанная на девизе из «Критики чистого разума» Канта, было написано в Берлине в первой половине 1865 г. Оно было утеряно, но легло в основу докторской диссертации Когена, за которую он получил докторскую степень в Галле осенью того же года. Там, однако, он ограничился одной конкретной областью своей темы: античностью. Рецензия Тренделенбурга - единственный источник, свидетельствующий о гораздо более обширных исследованиях Когена по вопросу о случайности. В нем сообщается о важных дискуссиях, например, о Демокрите, Спинозе и четвертой антиномии Канта.

Рассматриваются основные тренды цифровизации религии, акцентируя внимание на процессы, которые происходят внутри православного христианства. В статье подчеркивается, что с началом процесса модернизации и секуляризации перед православной церковью встал вопрос поиска форм существования в новой реальности. Сегодня данная задача все также актуальна и направлена на поиск «золотой середины», то есть решения, при котором возможно сохранение фундаментальных установок православия без отказа от достижений научно-технологического прогресса. Отмечается, что сложность задачи состоит, прежде всего, в том, что процесс цифровизации построен на особом алгоритмическом типе мышления и рационалистическом языке кодирования, который противопоставлен религиозному типу мышления со сверхрациональными и духовными элементами. Одновременно, в статье проводится анализ того, как внедрение цифровых технологий в религиозную жизнь способно трансформировать сущностные характеристики не только Церкви, но и человека. Подчеркивается, что антропологические риски современного этапа связаны именно с попыткой минимизировать сакральный элемент в религиозной жизни. Современная цифровизация не только меняет технологии, но и перестраивает антропологический и социокультурный контексты. Данная позиция в исследовании обосновывается при помощи критики информационного и цифрового прогресса со стороны православной антропологии. Акцент делается на взглядах С.С. Хоружего и митрополита Иоанна (Зизиуласа), а также современных теологов, социологов религии и церковных деятелей. Одновременно рассматриваются ключевые риски и вызовы цифровой трансформации, связанных с антропологической деградацией, через потерю человеком духовного измерения и разрушение глубоких аспектов человеческой свободы и единства личности.

Работа посвящена рассмотрению алхимической доктрины сквозь призму идей, коррелирующих с теоретическими конструкциями трансгуманизма. Показано, что в настоящее время алхимия, этот сложный и противоречивый феномен культуры, существовавший в разных цивилизациях в течение длительных периодов их историко-культурного развития, занимает свою уникальную нишу в наследии философии, химии и естествознания в целом. Деятельность узкого круга посвященных, стремящихся к овладению «совершенным знанием», была ориентирована на целостное изучение всего разнообразия окружающего мира: от феноменов космического и биологического масштаба до исследования состава неорганической материи, постижения причин болезней, поиска способов их лечения и пр. Погружение в алхимические источники предоставляет свидетельства о том, что стремление человека к модификации окружающего мира и себя самого, своей биологической природы как управляемому процессу имеет весьма глубокие исторические корни. На протяжении веков главным ориентиром, вожделенной целью алхимиков являлось осуществление кардинальных качественных изменений внутри некоего тела, предмета (неодушевленного либо одушевленного), его «перерождение» и переход на новый, более совершенный уровень. С точки зрения автора, идейно-концептуальное наследие предыдущих эпох с его направленностью на постижение законов мироздания, открытие тайны зарождения жизни, решение проблем совершенствования человека, продления жизни, бессмертия и т.п. не исчерпало себя. Алхимическая традиция, являющаяся неотъемлемой частью духовной и материальной истории человечества, представляет собой важное, до конца не познанное и не полностью преодоленное наследие прошлого, мировоззренческую доктрину, которая по сей день сохраняет свой эвристический потенциал. В исследовании подчеркивается, что в нынешней сложной и конфликтной исторической ситуации человечество, начав весьма широко и активно использовать плоды конвергентных технологий, довольно беспечно погружается во власть технократического мышления, не вполне давая себе отчет о социокультурных последствиях. Трансгуманизм, будучи концептуальным преемником алхимии и черпая свое вдохновение в современной креативно-конструктивной деятельности, является самым радикальным проектом постмодернизма, ориентированным на овладение «совершенным знанием» и сосредоточение всеобъемлющей власти над природой и человеком в руках тех, кому удастся овладеть этим знанием.

Исследование посвящено работам Мераба Мамардашвили и Александра Пятигорского, их философским подходам к пониманию сознания. М.К. Мамардашвили и А.М. Пятигорский сначала представили «метатеорию сознания» в совместной работе «Символ и сознание» (закончена в 1974 г., издана в 1982 г.). Основы их «метатеории» - описание «структуры сознания» и поиск «универсальной синтезирующей категории». Мамардашвили и Пятигорский видели в сознании универсальное соединение содержания и формы, стремились к тому, чтобы обосновать сознание как сферу символов и интерпретаций. Они называли общее направление своей исследовательской работы «символологией» и полагали, что разные системы символов образуются в процессе понимания. Книга «Символ и сознание» стала основой для дальнейших исследований Мамардашвили и Пятигорского. Мамардашвили предпочел сосредоточить внимание на соотношении сознания и индивидуального «я», опираясь на западноевропейскую традицию философии. В «Картезианских размышлениях» и «Лекциях о Прусте» он разработал свою концепцию сознания, перейдя от «метатеории сознания» к «реальной психологии», под которой понимал конкретное сознание, обращенное к явлениям жизни. Пятигорский выбрал другой исследовательский путь: он на основе «метатеории сознания» разработал «обсервационную философию», обосновал понятия «наблюдателя» и «наблюдения». Для Пятигорского процесс наблюдения является безличностным, а внешний наблюдатель - это структура сознания и объект наблюдаемого мышления. Пятигорский создал «обсервационную философию», соединив феноменологию и буддистскую теорию сознания, а Мамардашвили не отказался от личности как метафизического центра познания и продолжил развивать философскую традицию, идущую от Р. Декарта.

В исследовании рассматриваются вопросы, связанные с проблемой определения стратегии развития университетского образования в настоящем и будущем времени. На основе концепции современного философа Билла Ридингса обсуждается вопрос о миссии и идее современного университета. В связи с этим представлены основные этапы исторического становления системы университетского образования и соответствующие каждому этапу идеи университета. Особое внимание уделено роли гуманитарного образования в его структуре. Показано, что большое значение теперь получает преподавание не только и не столько с целью передать «готовое» знание, но, в первую очередь, побудить студента мыслить глубоко самостоятельно, сформировать у него умение применять полученное знание на практике широко, понятие которой должно трактоваться достаточно широко. Другим важным вопросом является вопрос о связи гуманитарного знания, философского, в частности, с реальными потребностями в нем культуры. Представлена концепция, актуализирующая принципы связи исторически возникших форм знания с образованием, немецкого философа Макса Шелера, которая способствует прояснению ситуации развития образования в реалиях современной культуры и его перспектив. В этой связи анализируется само понятие современности, которое, как показано, связано с идеей актуальности. Современность - это не принадлежность некой общей абстрактной хронологии, она заключена во взаимодействии разных, независимых друг от друга установок и взаимовлияющих видов деятельности. Современные социальные практики должны сохранять свою исходную разнородность, обусловленную как временем происхождения, так и подразумеваемыми ими планами бытия. Миф современности заключает в себе многовременность и множественную локальность. Важное внимание уделено метафизическому аспекту человеческого существования, который способствует установлению сущностного отношения человека к действительному основанию вещей, в его связи с образованием и процессом гуманизации бытия человека, познания и мира.

-