Language innovations of the “early” L.N. Tolstoy and their narrative-artistic functions

Full Text

Введение

Лев Николаевич Толстой по праву считается не только величайшим художником слова, но и одним из самых смелых языковых новаторов в истории русской литературы. Российское и мировое толстоведение является авторитетным направлением филологии. Уже в XIX в. первые статьи о произведениях Толстого содержали достаточное количество материала, который может быть интерпретирован не как отражение субъективного взгляда, а как полноценное научное исследование. Известная работа Н.Г. Чернышевского о «диалектике души»^[1], во многом опиравшаяся на тексты биографических повестей писателя, указывала на оригинальный характер его идиостиля. XX в. дал разнообразие подходов к текстам Толстого. В работах Н.К. Гудзия^[2], М.Б. Храпченко^[3], К.Н. Ломунова^[4] — толстовская трилогия рассматривалась как периферия романного жанра, как подготовительный материал для создания оригинального идиостиля.

Зарубежные ученые также внесли значительный вклад в лингвостилистическое толстоведение. А. Молнар предлагает оригинальный взгляд на построение толстовского текста (Молнар, 2023). Исследование ценно вниманием к нарративным структурам и культурному контексту, однако фокус в нем смещен в сторону идейного новаторства писателя, без детального рассмотрения лингвистических аспектов художественных поисков Толстого.

В российской науке систематические наблюдения над языком прозы Толстого начались в середине XX в. В.В. Виноградов (Виноградов, 1982) и Ю.С. Сорокин (Сорокин, 1965) рассматривали вклад писателя в развитие словарного состава русского литературного языка XIX в. как крайне значимый, хотя и избирательно воспринятый языковой системой. Виноградов отмечал, что уже в ранних произведениях Толстого находило воплощение «литературное пренебрежение к фразе, к аффектированным и условно-риторическим приемам» (Виноградов, 1982: 349), ссылаясь при этом на фрагмент повести «Юность», где наглядно представлен контраст между «романтически красивыми фразами» дворян и «непосредственными словами» студентов-разночинцев. Некоторые вопросы идиостиля и специфики толстовского словоупотребления поднимались в статьях Г.О. Винокура (Винокур, 1959).

В ряде научных работ исследовались различные лексические пласты, представленные в творческом наследии Толстого. В контексте возрастающего интереса к пассивному словарному составу произведений и его восприятию современным читателем подробно рассматривалась историческая (Кадим, 2017), агнонимическая (Путилина, 2017), безэквивалентная (Былинка, 2024) лексика. Кроме того, частотный словарь произведений писателя становился материалом для сопоставительного анализа со словарным корпусом других художественных текстов той же эпохи (Меркин, 2024). Интерес к частным вопросам лексического устройства произведений Толстого изначально сопрягался с исследованием фразеологического состава толстовской прозы. С точки зрения «статики» (устойчивость) и «динамики» (авторские преобразования), изучены и обобщены тексты крупных жанров (Ломов, 2018). В прикладном (в т.ч. в переводоведческом) аспекте одним из наиболее актуальных направлений изучения устойчивых сочетаний является анализ функционирования фразеологических единиц Толстого в межъязыковом пространстве (Заболотская, 2023).

Конкретных случаев введения Толстым в лексическую ткань произведения новообразований (даже с учетом их художественного потенциала) описано немного. Так, в работе «Словарь инноваций Л.Н. Толстого», объединившей лексику, фразеологию и афористику, частично систематизированы индивидуально-авторские новообразования и словоупотребления писателя (Архангельская, 2014). Но в указанном ракурсе было изучено только «зрелое творчество» писателя 1860–1880-х гг. Неологический аспект текстов Толстого, несомненно, нуждается в восполнении как с точки зрения большего их охвата (в количественном отношении), так и с точки зрения глубины (привлечение современных цифровых возможностей).

При всем богатстве исследовательской традиции комплексный анализ новообразований ранней прозы Толстого, и, в частности биографической трилогии, до сих пор не осуществлялся. Цель исследования — систематизировать лексические новации повести «Юность», охарактеризовать их словообразовательный тип с помощью лексикографических и корпусных методов и определить нарративно-художественные функции языковых единиц.

Материалы и методы

Материалами исследования послужили текст повести Толстого «Юность» по академическому изданию^[5], а также данные Национального корпуса русского языка (НКРЯ), позволившие проследить дальнейшую судьбу выявленных авторских новообразований в русской литературной традиции. В результате сплошной выборки из текста повести была сформирована авторская картотека, включившая 22 лексические новации. Для анализа и классификации все отобранные единицы были распределены по четырем основным типам:

1) семантические неологизмы — 1 ед. (4,54 % от общего числа);
2) окказиональные дериваты (отглагольные и отадъективные существительные) — 10 ед. (45,45 %);
3) сложные дефисные образования — 6 ед. (27,27 %);
4) транскрибированные галлицизмы — 5 ед. (22,72 %).

В нашей работе реализуется комплексный подход, в рамках которого используются различные лингвистические и общефилологические методы. Под общефилологическими методами понимаются все исследования текста, при которых его лингвистические особенности изучаются в неразрывной связи с литературоведческими, историко-культурными и эстетическими аспектами, т.е. «предстают как материал и условие выражения литературных смыслов» (Золян, 2022: 110). На базе сплошной выборки неологизмов и окказиональных образований из текста повести осуществляется сопоставительный анализ структурно-семантических вариантов лингвистических единиц. Сопоставление отобранных лексических единиц с данными исторических^[6]^,7 и современных толковых словарей^[8]^,9,10 позволяет определить степень соответствия (отклонения) каждой единицы языковой узуальной норме XIX–XXI вв.

Кроме того, корпусный анализ лексики (с использованием данных НКРЯ) позволяет установить частотность употребления и дальнейшую судьбу языковых новаций Толстого в широком литературном контексте. Можно объективно оценить, какие из образований остались индивидуальными авторскими образованиями, а какие были в той или иной степени усвоены языком. Помимо прочего, контексты употребления лексики, предлагающиеся в НКРЯ, представляют собой довольно обширную базу для контекстуального и семантического анализа, цель которого — определить стилистический потенциал толстовских новообразований в художественном произведении.

Результаты

1. Проведена систематизация лексических новаций повести Л.Н. Толстого «Юность», которые разделены на четыре основные группы:

1) семантические неологизмы, возникшие в результате метафорического переосмысления узуальной лексики;

2) окказиональные дериваты, образованные по продуктивным моделям, «существующие лишь в конкретных контекстах и не ставшие общеупотребительными»;

3) сложные дефисные образования, служащие для передачи комплексных понятий и характеристик;

4) транскрибированные галлицизмы, введенные для адаптации иноязычной лексики.

2. С помощью методов корпусной лингвистики прослежена дальнейшая судьба выявленных новаций и определен их статус в русском языке:

1) часть единиц осталась сугубо окказиональными, уникальными для идиостиля Толстого;

2) некоторые образования, не попав в словарную кодификацию, тем не менее нашли ограниченное применение в языке художественной литературы;

3) отдельные семантические инновации были успешно усвоены языком и используются другими писателями;

4) транскрибированные галлицизмы в большинстве своем были вытеснены из узуса синонимами или более удобными формами, что наглядно демонстрирует действие закона языковой экономии.

3. Установлены и описаны ключевые нарративно-художественные функции лексических новаций в поэтике психологического реализма Толстого:

1) функция объективации внутреннего процесса: опредмечивание действий и признаков позволяет преобразовать динамическое переживание в статический объект анализа, что отражает работу сознания героя, созерцающего собственные чувства;

2) функция создания эффекта сиюминутности и детализации: звукоподражательные окказионализмы фиксируют продолжительный звуковой фон, а «двойная» суффиксация дробит цвет для передачи сложных зрительных впечатлений, максимально приближая читателя к восприятию героя;

3) характерологическая функция: использование транскрибированных галлицизмов в несобственно-прямой речи Николеньки служит средством речевой характеристики, подчеркивая европеизированный характер его воспитания и мировосприятия;

4) функция критической оценки: сложные дефисные образования с семантикой антонимичности используются для разоблачения фальши и внутренней противоречивости представителей высшего общества.

Обсуждение

В произведениях Толстого неологизмы представлены преимущественно семантическими преобразованиями, при которых значение употребляемой лексемы не соответствует или соответствует не в полной мере узуальному значению, закрепленному словарями русского языка того периода. Такие семантические неологизмы встречаются и в повести «Юность». Так, частотное для русского языка слово оцарапать, зафиксированное в толковом словаре Даля в единственном значении ‘провести царапину, содрать кожу’^[11], впервые в русской литературе употребляется Толстым в значении ‘нанести вред вообще, в т.ч. моральный; задеть’: «…это замечание только чуть-чуть оцарапало меня…»^[12]. Лексема приобретает новое, метафорическое значение, основанное на «сходстве между психическими явлениями и реалиями внешнего, материального мира» (Фалеева, 2021: 56), именно в толстовском тексте, посвященном изображению внутреннего мира взрослеющего человека. Это подтверждает тезис Е.Н. Купреяновой о том, что, «стремясь передать явления внешнего мира во всех тех „подробностях чувств“, которые они рождают у человека, Толстой часто строит словесный образ… на ассоциативных связях…»^[13].

В дальнейшем, по данным НКРЯ, в художественной литературе используется преимущественно узуальное значение этого слова ‘нанести физический урон’, однако уже в начале XX в. начинает активно употребляться и значение, предложенное Толстым: «Коли оцарапано сердце, то уж всегда будет болеть…»^[14] и др.

В современных толковых словарях это значение отсутствует: ср. оцарапать ‘сделать на чем-либо царапину; поцарапать’^[15]; оцарапать ‘повредить чем-либо колючим или острым, оставив на чем-либо или на чьей-либо коже царапину’^[16]; оцарапать ‘повреждать поверхность чего-либо колючим’^[17]. Однако из 338 контекстов, зафиксированных НКРЯ, в 23 это слово встречается в том значении, которое придал ему Толстой (6,8 % от общего числа словоупотреблений). Такой процент свидетельствует о частичной усвоенности лексемы в языке последующей художественной литературы, где «языковая свобода, как правило, имеет какие-либо опоры в прошлом» (Фещенко, 2023: 110).

Словопроизводство в XIX в. являлось одним из активных процессов пополнения лексики. Подобные образования нередки для толстовских текстов, в т.ч. для повести «Юность». Такие индивидуально-авторские неологизмы, как шляние, похряскивание, покряхтывание, капризничанье, подсмеивание являются производными отглагольными существительными, выражающими так называемую «опредмеченность» действия. Несмотря на то, что эти лексемы образованы продуктивным для русского языка способом суффиксальной деривации, они вводятся Толстым для усиления выразительности текста, конденсации и объективации процесса, а не для номинации нового явления и, следовательно, в узусе не закрепляются.

Окказионализмы шляние, капризничанье, подсмеивание в приведенных контекстах оказываются не столько совершаемыми действиями, сколько длительными процессами, тяготеющими к состоянию, характеристическим свойствам поведения: «Вне учения занятия мои состояли: в уединенных мечтах и размышлениях, в деланиях гимнастики… в шлянии без всякой определенной цели…»^[18]; «…мне подавали повод к внутреннему подсмеиванию…»^[19]; «…прозаические воспоминания детства — линейка, простыня, капризничанье — были еще слишком свежи в памяти…»^[20]. Эти лексемы часто оказываются вписаны в ряд однородных членов, выраженных отглагольными существительными (размышление, делание, шляние). Подобная конструкция еще раз показывает их структурно-семантическую связь с объективацией действия, мыслящегося как состояние или свойство.

В том же значении слово шляние употребляется в контекстах, отраженных в НКРЯ и относящихся к разным эпохам создания литературных произведений. Приведем лишь некоторые из них: «Берг тогда посоветовал ему прекратить шляние по кабачкам, продолжить самообразование…»^[21]; «…вместилось столько разговоров, лежания в постели, шляния по улицам…»^[22]. Как видно из приведенных примеров, это просторечное новообразование, впервые использующееся в повести Толстого с целью поведенческой характеризации Николеньки, находит если не активное, то по крайней мере не единичное употребление (18 контекстов, включая толстовский). Схожей является история более нейтрального новообразования подсмеивание, вошедшего впоследствии и в толковый словарь Даля со значением ‘действие по глаголу подсмеиваться’ ^[23] (всего 10 контекстов). В отношении третьего окказионализма (капризничанье) в НКРЯ обнаруживается 5 примеров употребления этого слова, начиная с текста повести «Юность».

Как и в случае со словом капризничанье, которое в контексте пассивного действия (воспоминания) приобретает еще и фоновую семантику, окказионализмы похряскивание и покряхтывание, образованные на базе звукоподражательных глаголов, фиксируют не мгновенный звук, а его протяженность. Это создает в нарративе непрерывный звуковой фон, способствующий более глубокому пониманию художественной действительности. Объекты фиксируются во внутреннем мире молодого героя не как отдельные фрагменты, а как единое полотно явлений и событий: «…улицы и несносный оглушительный шум мостовой сменились просторным видом полей и мягким похряскиванием колес по пыльной дороге и весенний пахучий воздух и простор охватил меня со всех сторон…»^[24]; «Часто я находил большое волнующее наслаждение… слушать… покряхтывание Фоки…»^[25].

По данным НКРЯ, существительное покряхтывание, как и производящий глагол покряхтывать, в аналогичном (и единственном) значении использовались в художественной литературе второй половины XIX в. (40 контекстов). В то же время лексема похряскивание и соответствующий глагол похряскивать более не фиксируется ни в одном контексте и представляет собой «явление окказионального словотворчества» Толстого (Романов, 2019: 96).

Схожим свойством трансляции изначально непредметных компонентов художественной действительности посредством их объективации обладают и окказионализмы волшебность и речивость, называющие признак как абстрактный предмет, гипотетически подвластный умственному созерцанию. Волшебность, в понимании Толстого, это не столько свойство, сколько концентрированная сущность, становящаяся предметом размышления и ощущения Николеньки («Но, исключая общей черты невозможности — волшебности мечтаний…»^[26]). И хотя эта лексема не фиксируется ни современными, ни историческими словарями, в аналогичном толстовскому значении она находит место в 9 текстах художественной литературы середины XX – начала XXI вв.

Лексема речивость впервые используется Толстым в повести «Детство» (причем, по данным НКРЯ, это первое словоупотребление лексемы) и повторяется в «Юности» при характеристике одного и того же персонажа (княгини Корнаковой): «Княгиня очень много говорила и по своей речивости принадлежала к тому разряду людей, которые…»^[27]; «…заговорила она [княгиня] с своей обыкновенной речивостью»^[28]. В отличие от прилагательного речистый ‘говорливый, болтливый, словоохотливый’^[29], зафиксированного в словаре Даля, речивость понимается Толстым как качество, мыслящееся «самостоятельным явлением» и становящееся объектом наблюдения и оценки. В дальнейшем эта лексема, не получившая иных значений, встречается однократно в одном тексте середины XX в., что свидетельствует о ее окказиональном характере.

В случаях с опредмечиванием действия и качества работает один художественный принцип, основанный на трансформации динамического процесса или мимолетного признака, ощущения в статический, в определенном смысле самостоятельный объект, который можно рассмотреть со всех сторон, проанализировать его причины и следствия. Этот принцип изображения художественной действительности, при котором внутренний процесс становится объектом созерцания (Zweers, 1971: 45–47), позволяет глубже проникнуть в сознание героя: персонаж не просто подсмеивается, он словно бы наблюдает за своим подсмеиванием как за чем-то отдельным от себя. Разница в точке зрения на действие или признак (с позиции морфологизированного средства их выражения или с позиции их предметности) позволяет рассматривать бытовую сцену как часть философского размышления (Liu, Xu, Talybina, 2023).

Говоря о структурно-семантических новообразованиях, необходимо отметить такие прилагательные, как голубоватенький, зеленоватенький и лиловатый. Несмотря на то, что они сохраняют колористическую семантику, а подобная модель словообразования не является новой для русского языка XIX в. (Иорданиди, 2025: 92), эти лексемы примечательны тем, что впервые употребляются именно на страницах произведения Толстого (голубоватенькие дрожки, зеленоватенькая материя, лиловатая поверхность реки). В то время как в толковых словарях (как исторических, так и современных) фиксируются лексемы голубоватый ‘неярко голубой’^[30]^,31 и зеленоватый ‘слабо зеленый’^[32]^,33 как финали соответствующих словообразовательных цепочек^[34], Толстой присоединяет к словам, в производной основе которых уже содержится суффикс с уменьшительным значением, морфему, семантически связанную со «снижением интенсивности проявления признака»^[35]. Такое «дробление» цвета способствует усилению эффекта зрительной точности в изображении объектов художественной действительности. Толстой пытается перенести на страницы работу человеческого зрения, которое часто видит не чистые спектральные цвета, а сложные, смешанные или приглушенные тона.

В отличие от вышеупомянутых лексем, слово лиловатый, введенное в язык художественной литературы именно Толстым, фиксируется и в современных толковых словарях со значением ‘имеющий лиловый оттенок’^[36]. Количество контекстов из НКРЯ для слова лиловатый в значительной мере превышает количество контекстов для окказиональных новообразований голубоватенький и зеленоватенький (в соотношении 282:4:2). Это объясняется прежде всего тем, что лексема лиловатый образована по аналогии с узуальными лексико-семантическими вариантами зеленоватый (ср.: 3274 примера в НКРЯ) и голубоватый (ср.: 1993 примера в НКРЯ) посредством «одиночной», а не «двойной», семантически дублетной суффиксации, нередко избыточной для широкого употребления. Таким образом, «отклонение от словообразовательного типа (модели)… повышает градус экспрессивности новообразования» (Жданова, Рацибурская, 2024: 356).

Одним из аспектов словотворчества Толстого является дефисное сложение слов, и, как правило, такое конструирование осуществляется по модели наречие + прилагательное или прилагательное + прилагательное. Дефисные образования — сознательный художественный прием, позволяющий с определенной точностью и лаконичностью называть сложные явления внутреннего мира человека.

В повести «Юность» обнаруживаются сложные прилагательные, производящие основы которых находятся в семантических отношениях 1) контекстуальной дополнительности или 2) контекстуальной антонимичности. В текстах Толстого, как правило, тематически эти слова связаны с параметризацией нравственных качеств, свойств поведения (в т.ч. мимического и речевого). «Сложения пояснительного типа, имеющие состав: вторая часть — адъектив, первая (наречная) его уточняет или поясняет» характеризуются Е.А. Земской как «высокоактивные» и для современного русского языка (Земская, 1992: 49).

В толстовском тексте семантика подобных образований шире. Если слова первой группы семантически конкретизируют признак предмета или действия, к которому относится характеристика (дружески-родственно, добродушно-веселый, равнодушно-рассеянный), то слова, производящие основы которых находятся в отношениях контекстуальной антонимичности, с одной стороны, показывают внешнюю характеристику, ту, которую персонаж транслирует окружающим, и, с другой стороны, выявляют ее искусственность: притворно-рассеянно, благородно-самодовольный, самодовольно-кроткий. В исследованиях языкового новаторства «зрелого» Толстого отмечается: «…отдельную семантическую группу составляют так называемые «мнимые оксюмороны», когда в состав сложного слова входят противоположные по семантике корни или компоненты, традиционно не сочетающиеся, семантически взаимоисключающие в узуальном употреблении. В таких случаях цельнооформленность сложного слова влечет за собой его значительную воздействующую силу, повышает художественный эффект соответствующего отрезка текста» (Романов, 2020: 275). В лексической ткани повести «Юность» Толстой использует «мнимые оксюмороны» преимущественно при характеристике представителей высшего общества, подчеркивая таким образом «искусственность» светского общества (Ланская, 2020: 65–66).

В корпус лексических новаций Толстого входят осуществленные писателем транскрипции и транслитерации ряда иноязычных, главным образом французских, лексем: кюльтивировать (фр. cultiver), мальтретировать (фр. maltraiter), комильфотный (фр. comme il faut), адмирация (фр. admiration). Повестью «Юность» эти единицы были впервые введены в кириллическом оформлении, что свидетельствует о попытке их языковой адаптации. Судьба подобных новаций в языке определяется действием закона языковой экономии. Как показывает дальнейшая история языка, большая часть приведенных толстовских форм не была закреплена в узусе. Так, слово кюльтивировать ‘усиливать, подкреплять, развивать’ в том графическом оформлении, в котором его перенес на русскую почву Толстой, употребляется лишь в 3 контекстах, включая толстовский, и уже в 60-е гг. XIX в. уступает место варианту с упрощенной фонетической структурой культивировать, использующемуся гораздо активнее (1494 словоупотребления в НКРЯ).

Слово мальтретировать, впервые употребленное Толстым в повести «Юность» («…больно смотреть, как он мальтретирует эту княжну…»^[37]), представляет собой попытку максимально точно передать фонетический облик французского глагола maltraiter ‘плохо обращаться’ средствами кириллицы и так же, как предшествующий пример, не находит фиксации не только в узуальных источниках, но и в иных письменных источниках. НКРЯ предлагает, помимо толстовского, 5 употреблений этой лексемы — в художественных текстах конца XIX – начала XX вв.

Подобные индивидуальные авторские новообразования, как уже говорилось, не закреплялись в русском языке. С одной стороны, происходило их вытеснение исконными синонимами: по данным НКРЯ, употребленная впервые Толстым лексема адмирация встречается лишь в 4 контекстах, тогда как исконное синонимичное слово восхищение — в 7236 примерах. С другой стороны, как в случае со словом комильфотный, в языке закреплялась усеченная и неизменяемая форма комильфо, соответствующая норме языка-источника (количество контекстов — 26:108 соответственно). «Избыточность словоупотребления, сосуществование слов, тождественных по значению, неизбежно вызывает в дальнейшем их смысловое размежевание», а нередко и полное вытеснение одной лексемы другой (Сорокин, 1965: 25). Такая «избирательность» наглядно показывает, как языковая система со временем отбирает наиболее удобные и эффективные средства для выражения того или иного понятия, отсеивая избыточные или фонетически неудобные формы.

Тем не менее в произведениях художественной литературы и в толстовской трилогии особенно такие галлицизмы имеют отчетливо выраженную характерологическую функцию. Большая часть заимствованных неологизмов реализуется в несобственно-прямой речи Николеньки, репрезентируя особенности его мировосприятия и подчеркивая европейский характер воспитания героя. Кроме того, включение подобных слов в лексическую ткань произведения демонстрирует активный экспериментаторский подход писателя к языку, способствующий решению конкретных художественных задач.

Заключение

Проведенный анализ языкового своеобразия повести Толстого «Юность» наглядно демонстрирует, что его лексические новации (семантические сдвиги, окказиональные слова, дефисные конструкции, кириллическое оформление иноязычной лексики) не были стилистической самоцелью. Каждое из рассмотренных явлений: метафоризация значений, опредмечивание действий и признаков, неологическая деривация, введение русифицированных галлицизмов — подчинено общей художественной установке автора.

Эта установка заключается в стремлении к психологическому реализму, к фиксации сиюминутного, изменчивого и противоречивого потока сознания формирующейся личности. Толстой находит и создает именно те лингвистические и стилистические средства, которые позволяют ему объективировать внутренние процессы, превратить мимолетное ощущение в предмет созерцания, а сложное переживание — в лаконичную и емкую языковую форму. Таким образом, все рассмотренные новообразования, даже те, что не закрепились в узусе, являются неотъемлемой частью художественного мира, в котором язык становится репрезентантом мысли и чувства, а экспериментаторский подход к его средствам — следствием бескомпромиссного поиска высшей правды о человеке.

Проведенное исследование не претендует на исчерпывающую полноту и подразумевает расширение предложенного аналитического подхода. Во-первых, логичным продолжением работы представляется комплексное изучение языкового новаторства на материале всей биографической трилогии Толстого («Детство», «Отрочество», «Юность»). Сравнительный анализ позволит выявить эволюцию толстовского словотворчества и соотнести ее с развитием психологизма как доминанты его художественной системы. Во-вторых, разработанная методика (синтез сплошной выборки, лексикографической верификации и корпусного анализа для установления художественной функции) может быть применена к изучению идиостилей других писателей-реалистов второй половины XIX в. Это дает возможность рассматривать словотворчество как один из приемов психологического реализма в русской литературной традиции.

 

 

^{1 Чернышевский Н.Г. Собрание сочинений в 5 томах. Т. 3. М. : Правда, 1974. 464 с.}

^{2 Гудзий Н.К. Лев Толстой. М. : Государственное издательство художественной литературы, 1960. 213 с.}

^{3 Храпченко М.Б. Лев Толстой как художник. М. : Художественная литература, 1971. 528 с.}

^{4 Ломунов К.Н. Жизнь Льва Толстого. М. : Художественная литература, 1981. 255 с.}

^{5 Толстой Л.Н. Юность // Толстой Л.Н. Полное собрание сочинений в 100 томах. Художественные произведения в 18 т. Т. 1. 1850–1856. М. : Наука, 2000. С. 154–276.}

^{6 Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка : в 4 томах. М. : Общество любителей российской словесности, 1863–1866.}

^{7 Словарь русского языка XVIII века. Вып. 5–8. Л. : Наука, 1989–1995.}

^{8 Словарь русского языка : в 4 томах (МАС) / под ред. А.П. Евгеньевой. Изд. 4-е. М. : Русский язык, 1999.}

^{9 Ефремова Т.Ф. Новый словарь русского языка. Толково-словообразовательный : в 2 томах. М. : Русский язык, 2001.}

^{10 Большой академический словарь русского языка (БАС). Т. 1–28. М., СПб. : Наука, 2004–2025.}

^{11 Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка : в 4 томах. М. : Общество любителей российской словесности, 1863–1866.}

^{12 Толстой, 2000. С. 186.}

^{13 Купреянова Е.Н. Молодой Толстой. Тула : Тульское книжное издательство, 1965. С. 47.}

^{14 Национальный корпус русского языка. [Электронный ресурс]. URL: ruscorpora.ru (дата обращения: 17.08.2025). (Максим Горький. Трое (1901)).}

^{15 Словарь русского языка : в 4 томах (МАС) / под ред. А.П. Евгеньевой. Изд. 4-е. М. : Русский язык, 1999. Т. 2. С. 730.}

^{16 Ефремова Т.Ф. Новый словарь русского языка. Толково-словообразовательный : в 2 томах. М. : Русский язык, 2001. Т. 2. С. 1204.}

^{17 Большой академический словарь русского языка (БАС). Т. 1–28. М. ; СПб. : Наука, 2004–2025. Т. 15. С. 185.}

^{18 Толстой, 2000. С. 154.}

^{19 Там же. С. 269.}

^{20 Там же. С. 226.}

^{21 НКРЯ (Василий Аксенов. Любовь к электричеству (1969)).}

^{22 НКРЯ (Сергей Есин. Марбург (2005)).}

^{23 Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка : в 4 томах. М. : Общество любителей российской словесности, 1863–1866. Т. 3. С. 186.}

^{24 Толстой, 2000. С. 204.}

^{25 Там же. С. 236.}

^{26 Там же. С. 158.}

^{27 Там же. С. 52.}

^{28 Там же.  С. 198.}

^{29 Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка : в 4 томах. М. : Общество любителей российской словесности, 1863–1866. Т. 4. С. 83.}

^{30 Словарь русского языка XVIII века. Вып. 5. Л. : Наука, 1989. С. 160.}

^{31 Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка : в 4 томах. М. : Общество любителей российской словесности, 1863–1866. Т. 1. С. 327.}

^{32 Словарь русского языка XVIII века. Вып. 8. Л. : Наука, 1995. С. 164.}

^{33 Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка : в 4 томах. М. : Общество любителей российской словесности, 1863–1866. Т. 1. С. 607.}

^{34 Тихонов А.Н. Словообразовательный словарь русского языка : в 2 томах. Т. 1. Словообразовательные гнезда. А–П. М. : Русский язык, 1990. С. 367.}

^{35 Лопатин В.В., Улуханов И.С. Словарь словообразовательных аффиксов современного русского языка. М. : Издательский центр «Азбуковник», 2016. С. 569.}

^{36 Ефремова Т.Ф. Новый словарь русского языка. Толково-словообразовательный : в 2 томах. Т. 1. М. : Русский язык, 2001. С. 789.}

^{37 Толстой, 2000. С. 203.}

About the authors

Dmitry A. Romanov

L.N. Tolstoy Tula State Pedagogical University

Email: kafrus@rambler.ru
ORCID iD: 0000-0002-9650-3408
SPIN-code: 1110-3808

Doctor of Philology, Professor, Department of Russian Language and Literature

125 Lenin Avenue, Tula, 300026, Russian Federation

Maria A. Kucherova

L.N. Tolstoy Tula State Pedagogical University

Author for correspondence.
Email: merismus@mail.ru
ORCID iD: 0009-0009-2502-7481
SPIN-code: 4137-4278

Assistant, Department of Russian Language and Literature

125 Lenin Avenue, Tula, 300026, Russian Federation

References

Supplementary files