Biblical concepts in the Russian language: the interaction of sacred, language and cultural meanings

Full Text

Введение

Без осмысления глубинных истоков русского языка и культуры невозможно составить целостного представления ни об их духовном потенциале, ни о русском человеке. Об опасности обесценивания и забвения прошлого предостерегал еще в 1960 г. К. Леви-Стросс, утверждая, что невнимание к истории приводит к тому, что исследователи «довольствуются разжиженной социологией, где феномены оторваны от своей основы, пренебрегают их конкретной культурой и уже не знают ни откуда, ни кто они» (Леви-Стросс, 2000: 367). Глобальные изменения в эволюции языков и культур обусловлены переходом на новую — христианскую — ступень, неразрывно связанную с Библией.

Принятие в современной науке теоантропокосмической парадигмы знаний вместо антропоцентрической предполагает исключение из центра мироздания человека и возвращение к научному описанию такого мира, в центре которого находится Бог, о чем пишет В.И. Постовалова (Постовалова, 2022). В рамках лингвистики теоантропокосмической подход направлен на раскрытие и интерпретацию существования, эволюции и функционирования языка как духовной реальности (Маслова, Данич, 2021; Маслова, 2023). Есть все основания предполагать, что данная парадигма преодолеет рамки лингвистики и гуманитарные науки также будут использовать «целостные знания о Боге, человеке и мире» (Иванов, Маслова, Мокиенко, 2022: 22). В этой связи актуально использование при изучении библейского наследия в русском языке двух концепций. Во-первых, концепции языкового сознания, которое интерпретируется как единство трех взаимосвязанных компонентов: «бытийного, рефлексивного и духовного» (Зинченко, 2010: 113). Во-вторых, концепции культурно-исторического сознания, которое рассматривается как эволюционирующее и дифференцируется (вслед за Г.Г. Шпетом) на шесть типов: «1) называющее (язык); 2) религиозно-мифологическое; 3) худо­жественно-героическое; 4) научно-техническое; 5) культурно-историческое; 6) философско-культурное»^[1].

Эсхатологические концепты «Суд», «Суд Божий», «Страшный Суд», «Судьба» и «Совесть» до сих пор не были объектом изучения ни в плане отражения в их содержании библейского наследия, ни с точки зрения их теолингвистической интерпретации. Между тем лексемы суд, суд Божий, страшный суд, судьба и совесть теснейшим образом связаны между собой и этимологически, и в смысловом отношении, и, что самое главное, по своей фоновой семантике, в рамках которой все они восходят к тексту Библии и образуют экзистенциально окрашенное семантико-смысловое поле в русском языке.

Цель исследования — выявить и описать содержание библейских эсхатологических концептов «Суд», «Суд Божий», «Страшный Суд», «Судьба» и «Совесть» и семантику их лексических вербализаторов в диахроническом аспекте и функциональном плане.

Материалы и методы

Фактическим материалом для исследования послужили тексты Библии (на церковнославянском языке, на русском языке — синодальный перевод 1876 г.)^[2], а также тексты экзистенциального содержания начального и современного периодов исторического развития русского православия (памятник древнерусской литературы «Слово о полку Игореве»^[3] и роман В. Гроссмана «Жизнь и судьба»^[4]). Использовались лексикографические источники: этимологические словари русского языка^[5], материалы для словаря древнерусского языка^[6], толковый словарь русского языка В.И. Даля^[7], словарь индоевропейский социальных терминов^[8], словарь церковно-славянского языка^[9].

В исследовании использованы общенаучные методы (анализ и синтез, систематизация и классификация), лингвистические методы (этимологический, диахронический, семантический, контекстный анализ), методы интегративных научных дисциплин (теолингвистический, лингвокогнитивный, лингвокультурологический анализ).

Результаты

Анализ библейских эсхатологических концептов «Суд», «Суд Божий», «Страшный Суд», «Судьба» и «Совесть», показал, что они, будучи весьма емкими в смысловом отношении, отражают сакральные, этические и собственно культурные представления носителей русского языка, уходящие корнями в Священное Писание. В русском языковом сознании актуализируется исконная связь судьбы и совести с судом Всевышнего, хотя в других славянских языках эта связь отсутствует или не сопровождается духовными переживаниями.

В «Слове о полку Игореве» одной из сквозных идей, отраженной в его содержании, является идея судьбы, однако концепт «Судьба» в письменном памятнике древнерусской литературы лексически не репрезентирован. Этот факт объясняется тем, что понятие ‘судьба’ концептуализировалось в связи со своим библейским содержанием позднее, чем понятие ‘суд’, широко отраженное и вербализованное в «Слове» и вобравшее в процессе своей концептуа­лизации емкий смысловой, эмоционально насыщенный и экзистенциально напряженный потенциал Божьего суда и Страшного суда, присущий библейскому тексту. А в конце «Слова» сугубо христианская здравица еще более усиливает впечатление слушателей / читателей о судьбе его героев, о суде человеческом и Суде Божием над ними.

В романе Василия Гроссмана «Жизнь и судьба» библейские концепты «Суд», «Суд Божий», «Страшный Суд», «Судьба» и «Совесть» выполняют функцию несущей конструкции сюжета и образуют обширное семантико- смысловое поле, в котором реконструируется евангельская и даже ветхозаветная история. Порождаемый в художественном пространстве романа образ мира вбирает в себя едва ли не все переживания, выпадающие на долю человека.

Обсуждение

Понимая эсхатологию (от греч. ἔσχατος ‘последний, конечный’) как «учение о конечных судьбах человеческой личности и всего сущего в „вечности“» (Аверинцев, 2006: 512), раскроем содержание, духовный потенциал и семантику лексических вербализаторов таких библейских эсхатологических концептов, как «Суд», «Суд Божий», «Страшный Суд», «Судьба» и «Совесть» в русском языке и сознании русского человека в исторической перспективе и современном понимании.

Библейские эсхатологические концепты в истории русского языка

Сакральное содержание было присуще концепту «Суд» еще задолго до принятия христианства на Руси, что объясняется этимологией древнерусской (с XI в.) лексемы суд (*sõdъ), которая, как известно, по своему происхож­дению восходит к индоевропейскому корню *dhē- ‘устанавливать в бытии (о богах)’ в сочетании с префиксом *som- ‘в продолжение’^[10]. Таким образом, в лексеме суд получили выражение сакральное восприятие природно-космического мира, мифологическое сознание и экзистенциальное ожидание суда высших сил.

Сделанный вывод может быть конкретизирован при обращении к концепции Г.Г. Шпета, который предложил различать следующие исторически возникавшие и сосуществующие типы сознания (или «моменты»): «называющее сознание (язык) как первый момент социализации природы; религиозно-мифологическое сознание как второй момент, вводящий в социо-культурный обиход; художественно-героическое сознание как третий момент, приобщающий природную вещь социокультурному бытию; научно-техническое (познающее) сознание как четвертый момент, направленный на материальное преобразование и социализацию; культурно-историческое сознание как пятый момент, преобразующий самого человека; философско-культурное сознание как шестой момент, преобразующий социальный лик человека» (Зинченко, 2010: 79–80).

Согласно представленной классификации, общеславянский концепт «суд» сформировался на основе называющего (процесс «оязыковления») и религиозно-мифологического сознания, когда архаичная языковая картина мира представляла собой набор противопоставлений, отражавших дуальное восприятие первобытной общности.

Такое понимание было характерно и для языческой Руси, которая унаследовала общеславянские представления, среди которых концепт «Суд Божий» имел особое значение. Так, в соответствии с правилами, чтобы найти и наказать виновного, подсудимый должен был держать два пальца на раскаленном железе, пока произносил клятву в своей невиновности, или лишиться жизни. Позднее дознания становились более сбалансированными, и от истца требовалось в доказательство справедливости своего обвинения перейти глубокую реку, а от ответчика — следовать в трех шагах от него. Если первый начинал тонуть, то второй объявлялся оправданным, но, если тонуть начинал ответчик, то он терял и жизнь, и свое имущество^[11].

Ветхозаветные сентенции с присущей им жесткой логикой Закона в русском (православном) мировосприятии во многом утратили свою катего­ричность на фоне вошедшей в пословицу новозаветной заповеди Возлюби ближнего. «Человеку, — писал Ю.А. Шрейдер, — отнюдь не вменяется в обязанность подавлять в себе стремление к счастью, целиком подчиняясь суровому долгу. Ему следует любить себя настолько, чтобы стремиться обрести для себя высшее благо, и это стремление должно стать мерой любви к ближнему» (Шрейдер, 1998: 146). Огромна значимость Церкви, которая участвовала в создании общерусских законов, способствовала смягчению системы наказаний, развивала стремление к милосердию. Постепенно в сознании право­славного человека утвердилось понимание соборности, которая, согласно А.С. Хомякову, объединяет «свободу и единство многих лиц на основе совместной любви к одним и тем же абсолютным ценностям» (цит. по: Лосский, 1994: 47). В итоге любовь к ближнему стала восприниматься как критерий собственного бытия и непременное условие спасения души.

С принятием Православия осознание собственной жизни в соприсутствии с Богом привело к появлению новых понятий, образов и сопутствующих им переживаний. В подтверждение сошлемся на эволюцию праславянского концепта «Совесть» (от *sъvěstь в значении ‘(по)знание, получаемое вместе с кем-либо’), который приобрел в церковнославянском языке содержание ‘внутренний закон, данный человеку Богом’^[12]. При этом душевное благополучие ассоциировалось не только с верой, но и с совестью, отождествляемой с честью (‘чистая совесть’ — В.И. Даль)^[13] и со стыдом (‘внутрeнняя исповедь перед совестью’ — В.И. Даль)^[14]. Обращает на себя внимание и тот факт, что в православной картине мира концепт «Совесть» приобрел содержание ‘внутренний закон, данный человеку Богом’^[15] и таким образом полностью утратил смысловую связь со своим общеславянским лексическим вербализатором *sъvěstь в значении ‘(по)знание, получаемое вместе с кем-либо’ (который вышел из употребления).

Когда же стало известно из Евангелия, что «Отец не судит никого, но весь суд отдал Сыну» <…> и дал Ему власть производить суд, потому что Он есть Сын человеческий»^[16], в русскую православную картину мира вошел концепт «Страшный суд» («Судный день»). Утвердилось также представление о том, что «книги бо совестные» — это книги «сведующие», «знающие», можно сказать, «возвещающие». Они «разгибаются и дела сокровенные открываются» («Тропарь на 1-й неделе Великого поста»). Возникло и представление о том, как проходит Божий суд. «Здесь мы имеем в виду средневековую картину Страшного суда, когда оправданные встают по правую руку от Всевышнего, а осужденные — по левую» (Владимирова, 2014: 76). Отражением Страшного суда в древнерусской социально-правовой практике можно считать появление так называемых «совестных судов» — таких, «куда передавались дела, требовавшие более мягкого рассмотрения, и заключения в крестьянской среде различного рода сделок „на совесть“, т. е. на словах, без письменных документов» (Владимирова, 2014: 76).

Совесть, таким образом, выступает «свидетелем разумности человека, его способности оценивать и осознавать свои поступки с позиций нравственности» (Вендина, 2002: 259). Примечательно также, что постепенно концепт «Совесть» в ряде славянских языков утратил свою связь с концептом «Суд». Показательно в этой связи, что в польской и чешской языковых картинах мира концепт «Совесть» не ассоциируется с Богом, «совесть предстает как чувство, которым можно управлять» (Владимирова, 2020: 30). Это отразилось в лексической семантике польск. sumienie ‘свидетель мыслей и поступков, который вершит суд’ и чеш. svĕdomin ‘информация о нравственности, усвоенная сознанием’ (Стефаньский, 2007: 131).

В свою очередь, концепт «Судьба» интерпретировался в древнеславянской картине мира как «определение суда, суд», а свой теперешний библейский смысл «участь, предназначенная человеку от Бога» приобрел значительно позже^[17]. В толковом словаре В.И. Даля значение лексемы судьба включает восходящие к библейскому первоисточнику семы, как ‘суд’, ‘судилище’, ‘судбище’ и ‘расправа’, а также ‘участь’, ‘жребий’, ‘доля’, ‘рок’, ‘часть’, ‘счастье’, ‘предопределение’^[18]. В этой связи необходимо также отметить, что в русском мировосприятии, как писал Д.А. Гранин, судьба зависит от «требований совести, ее суда, ее приговора», поэтому «только согласие с совестью дает удовлетворение в итоге этой жизни»^[19].

Тем не менее, лексема суд, вобравшая в себя экзистенциальные смыслы на протяжении ее употребления многими поколениями носителей русского языка, постепенно приобрела столь сильный энергийный потенциал, что оставалась востребованной и сохраняла свою значимость даже в ситуациях, органичных для употребления лексемы судьба.

Библейские эсхатологические концепты  в «Слове о полку Игореве»

В тексте «Слова о полку Игореве» отсутствуют слова судьба и совесть, хотя тема судеб князей, выступивших против половцев, а также тема совести (личной ответственности за все происходящее) являются в нем главными. При этом концепты «Суд» и «Суд Божий» широко используются и вербализуются в «Слове» следующим образом:

«А Бориса Вячеславича слава на суд привела и на Канине зеленый плащ ему постлала за обиду Олега»^[20];

«О Галицкий Осмомысл Ярослав! Высоко сидишь ты на своем златокованом престоле. Ты запер горы угорские своими железными полками, преградив венгерскому королю путь, затворив проход к Дунаю, перебрасывая грузы через облака, суды творя до Дуная»^[21];

«Всеслав-князь людям суд творил, князьям города дарил»^[22];

«Ему вещий Боян и давнюю припевку-поговорку изрек, мудрый: “Ни хитрому, ни разумному, ни колдуну искусному суда божьего не миновать!”»^[23].

Во втором и третьем примерах не требуется пояснений употребления лексемы суд, поскольку из их содержания следует, что в них вербализуется концепт «Суд». Однако содержание концепта «Суд Божий» нуждается в специальном объяснении. Здесь, по мнению А.А. Бурыкина, имеется в виду «Борис Вячеславович — сын Вячеслава Ярославича, внук Ярослава Мудрого», который «выступив в союзе с Олегом Святославичем погиб в битве в возрасте 24 лет» (Бурыкин, 2017: 331–332). Поэтому в данном контексте на суд означает ‘на смерть’. Данную интерпретацию на суд также разделял А.Н. Афанасьев, который писал: «Бориса же Вячеславличя слава на судъ (на смерть) приведе» (Афанасьев, 2006: 511). И.И. Срезневский в своих «Материалах для словаря древнерусского языка» отмечал, что слово суд имеет значения ‘кончина’, ‘смерть’^[24].

В последнем из приведенных выше фрагментов текста «Слова о полку Игореве» суд Божий может истолковываться двояко: «как ‘час кончины’ и как ‘судьба’» (Владимирова, 2014: 74). Следует отметить, что использованная здесь «припевка-поговорка» Бояна — это вариант древней пословицы Никому суда Божьего не миновать, которая зафиксирована в русском языке в целом ряде своих вариантов: Ни хитру, ни горазду, ни убогу, ни богату суда Божьего не миновать; От Божьего суда не уйдешь; Суда Божьего околицей не объ­едешь^[25].

По-видимому, в древнерусской картине мира эсхатологический концепт «Суд» был наделен всей возможной содержательной полнотой, включая глубинные экзистенциальные переживания. Именно этим, на наш взгляд, можно объяснить отсутствие в тексте «Слова о полку Игореве» лексемы судьба (и вербализованного ею концепта «Судьба»). Автор «Слова» использовал «более древнее суд как заключающее в себе существенно больший смысловой потенциал» (Владимирова, 2014: 74). В свою очередь, лексема суд имела в древнерусском языке множество смыслов: «рассуждение; суд, разбор дела, дознание виновности; судебное дело, тяжба; приговор; постановление, определение; закон, устав; право суда; дела, подлежащие определенному суду; подчинение суду; осуждение, кара, наказание; кончина, смерть (иногда с присоединением от Бога)»^[26].

Несмотря на свое ярко выраженное экзистенциальное содержание «Слово о полку Игореве» заканчивается здравицей: «Пусть пребудут здравы князья и дружина, сражающаяся за христиан против воинства неверных! Князьям слава и дружине! Аминь»^[27]. Это существенно усиливает впечатление слушателя / читателя от повествования о судьбах героев «Слова…», о суде человеческом и суде Божием над ними, о тех смыслах, которые реализованы в тексте древнерусского памятника в проекции на библейские концепты «Суд» и «Суд Божий».

Обращение к концептам «Суд» и «Суд Божий» как базовым в тексте «Слова о полку Игореве» позволило раскрыть их библейские истоки и смыслы. А сугубо христианская здравица еще более усиливает полифонию этого величайшего памятника древнерусской литературы, созданного в результате уникального для средневековой Руси взаимодействия называющего, религиозно-мифологического, художественно-героического, культурно-исторического и философско-культурного типов сознания.

Библейские эсхатологические концепты в романе В. Гроссмана «Жизнь и судьба»

Предпринятое рассмотрение в исторической перспективе таких эсхатологических библейских концептов, как «Суд», «Суд Божий», «Страшный Суд», «Судьба» и «Совесть» (а также их лексических вербализаторов) позволяет перейти к анализу романа Василия Гроссмана «Жизнь и судьба», где данные концепты являются ключевыми и образуют обширное, экзистенциально окрашенное семантико-смысловое поле (около 190 репрезентаций).

Приступая к анализу, обратим внимание на следующие факты. В феврале 1961 г. роман «Жизнь и судьба» Василия Гроссмана (1905–1964) был запрещен с конфискацией его текста у автора. М.М. Бахтин (1895–1975) в «Заметках» 1961 г. писал, что любое высказывание предполагает не только адресата, но и «высшего нададресата», воплощающего в себе разные конкретные идеологические выражения: «Бог, абсолютная истина, суд беспристрастной человеческой совести, народ, суд истории, наука и т.п.)» (Бахтин, 1997: 337). Поэтому перед автором всегда стоит сложная задача — сознавая действующие идеологемы, следовать своим идеалам и внутренним установкам должного бытия.

Прежде всего, отметим, что эсхатологически нагруженные слова-концепты «Суд», «Судьба» и «Совесть», изначально отмеченные экзистенциальным содержанием, существенно расширяют в романе В. Гроссмана свой образно-смысловой потенциал. В подтверждение можно привести фрагменты текста, в которых обращает на себя внимание «приращение смысла» и которые непосредственно ассоциируются со следующими историко-культурными периодами.

Мифологический, напр.: «…кому-то судьба присудит верность, встречу; Видимо, судьба судила, чтобы весь этот день был тяжелым; А она сидит беспомощная, ждет своей судьбы; Все воля Сталинова, — сказал отец, и в словах его не было гнева, обиды — так говорят простые люди о могучей, не знающей колебаний судьбе»^[28].

Христианский, напр.: «Не судите, да не судимы будете. Ибо... каким судом судите, таким будете судимы; Осуди грех и прости грешника; Пришла / Приходит пора Страшного Суда; Страшный Суд мы себе неправильно представляли; Есть суд небесный; отвечать / оправдывать свою душу перед небесным судом; безгрешный и милостивый небесный судья; Судный день подходил к концу; Он не верил в Бога, но почему-то в эти минуты казалось, — Бог смотрит на него. Никогда в жизни не испытывал он такого счастливого и одновременно смиренного чувства. Он не думал о Боге, не думал о матери, но они были рядом с ним. Как мне хорошо, я счастлив, — подумал он»^[29].

Советский, напр.: «Его душевная сила, его вера были в праве суда; Он предавал суду итээровцев; Он засудил сорок социально неясных рабочих; Совершая суд, он утверждал свою внутреннюю силу; Теряя право судить, он терял себя; Он вновь обрел право суда; меч правосудия покарал врагов революции; Привлекались ли вы или ваши ближайшие родственники к суду; по суду не подвергались ли наказаниям в судебном и административном порядке; Если судимость снята, то когда?; Перед судом истории все ничтожно; Какой же это суд, — сказал он, ни к кому не обращаясь, — это самосуд истории!; они опровергают установленные следствием и судом преступления врачей; Они признались на суде; готов подтвердить перед командующим фронтом и перед судом военного трибунала; счастье так не похоже на то, что он пережил в день судилища»^[30].

Раскрывая внутренний мир человека, вступившего в диалог с выпавшей ему судьбой, В. Гроссман вводит в роман тему рока, который, в отличие от судьбы, не может быть счастливым, поскольку представляет собой неотвратимую, разрушительную силу:

несет смерть: «В эти тихие лунные минуты, когда подразделения СС и СД отряды украинских полицейских, подсобные части, автомобильная колонна резерва Управления имперской безопасности подошли к воротам спящего гетто, женщина измерила рок двадцатого века»^[31];

угрожает нормальному существованию: «Он не знал, что год от года будут сгущаться вокруг этого пятого пункта мрачные страсти, что страх, злоба, отчаяние, безысходность, кровь будут перебираться, перекочевывать в него из соседнего шестого пункта «социальное происхождение», что через несколько лет многие люди станут заполнять пятый пункт анкеты с тем чувством рока, с которым в прошлые десятилетия отвечали на шестой вопрос дети казачьих офицеров, дворян и фабрикантов, сыновья священников»^[32].

Таким образом, роман существенно расширил образно-смысловое поле унаследованных с языком эсхатологических концептов «Суд», «Судьба» и «Совесть», а на этой основе дал свою оценку времени и людям, над которыми не властна судьба. В. Гроссман писал:

«В страшное время человек уж не кузнец своего счастья и мировой судьбе дано право миловать и казнить, возносить к славе и погружать в нужду, и обращать в лагерную пыль, но не дано мировой судьбе, и року истории, и року государственного гнева, и славе, и бесславию битв изменить тех, кто называется людьми, и ждет ли их слава за труд или одиночество, отчаяние и нужда, лагерь и казнь, они проживут людьми и умрут людьми, а те, что погибли, сумели умереть людьми, — и в том их вечная горькая людская победа над всем величественным и нечеловеческим, что было и будет в мире, что приходит и уходит»^[33] (Владимирова, 2020: 30).

Можно утверждать, что концепты «Судьба», «Суд», «Божий Суд», «Страшный Суд» и «Совесть» в романе В. Гроссмана «Жизнь и судьба», сохра­няя свою связь с индоевропейским пониманием «предустановленного в бытии (о богах)», воскрешают евангельскую, а возможно, и всю ветхозаветную историю. Рождающийся при этом концептуальный образ мира сравним с многоголосием церковного песнопения, которое вбирает в себя едва ли не все переживания, выпадающие на долю человека. При таком подходе духовный план русского языка и православной культуры не только уходит корнями в Священное Писание, но и остается мощным фактором, обеспечивающим преодоление русским человеком всех возможных преград на своем пути.

Заключение

Результаты исследования концептов «Суд», «Суд Божий», «Страшный Суд», «Судьба» и «Совесть» свидетельствует о сохранности в них экзистенциально-энергийного содержания на всех этапах истории русского православия и при всех социокультурных потрясениях и изменениях в общественной жизни. Действительно, библейские корни надежно направляют жизнь русского языка, русской культуры и унаследованных ими христианских ценностей.

При этом только в контексте целого произведения концепты «Суд» и «Суд Божий» полностью раскрывают свой эсхатологический потенциал и внутренний смысл, которые имеют глубокие библейские корни.

Дальнейшее изучение содержания и вербализации библейских концептов будет способствовать целостному пониманию и описанию русского языка как многомерной духовной реальности.

^{1 Здесь и далее используются архивные материалы Г.Г. Шпета, опубликованные В.П. Зинченко (Зинченко, 2010: 79–80).}

^{2 Азбука веры. URL: https://azbyka.ru/biblia/ (дата обращения: 05.01.2025).}

^{3 Слово о полку Игореве : сб. / вступ. ст. Д.С. Лихачёва и Л.А. Дмитриева ; сост. Л.А. Дмитриева, Д.С. Лихачёва, О.В. Творогова ; реконстр. др.-рус. текста Н.А. Мещерского, А.А. Бурыкина ; прозаич. перевод Н.А. Мещерского ; комм. Н.А. Мещерского и А.А. Бурыкина ; подгот. текста и примеч. Л.А. Дмитриева. Л. : Советский писатель, 1985. XXXVIII, 498 с.}

^{4 Гроссман В. Жизнь и судьба. М. : Книжная палата, 1989. 672 с.}

^{5 См.: Фасмер М. Этимологический словарь русского языка : в 4 томах. М. : Прогресс, 1987. Т. 3. 831 с.; Черных П.Я. Историко-этимологический словарь современного русского языка : в 2 томах. М. : Русский язык, 1993. Т. 2. 560 с.}

^{6 Срезневский И.И. Материалы для словаря древнерусского языка. М. : Госиздат иностранных и национальных словарей, 1958. 1684 с.}

^{7 Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка : в 4 частях. М. : Типография Т. Рис., 1866.}

^{8 Бенвенист Э. Словарь индоевропейских социальных терминов. М. : Прогресс, 1970. 456 с.}

^{9 Дьяченко Г. Полный церковно-славянский словарь. М. : Изд. отдел Московского Патриархата, 1993. 1120 с.}

^{10 См.: Бенвенист Э. Словарь индоевропейских социальных терминов. М. : Прогресс, 1970. С. 299; Фасмер М. Этимологический словарь русского языка : в 4 томах. М. : Прогресс, 1987. Т. 3. С. 794–796.; Черных П.Я. Историко-этимологический словарь современного русского языка : в 2 томах. М. : Русский язык, 1993. Т. 2. С. 216.}

^{11 Подробнее см.: Дьяченко Г. Полный церковно-славянский словарь. М. : Изд. отдел Московского Патриархата, 1993. С. 687–688.}

^{12 См. в Библии: Егда́ бо язы́цы, не иму́ще зако́на, естество́м зако́нная творя́т; си́и, зако́на не иму́ще, са́ми себе́ суть зако́н; И́же явля́ют де́ло зако́нное напи́сано в сердца́х свои́х, спослушеству́ющи им со́вести, и между́ собо́ю помысло́м осужда́ющим или́ отвеща́ющим (К ри́мляном, 2: 14–15); Похвале́ние бо на́ше сие́ есть, свиде́тельство со́вести на́шея, я́ко в простоте́ и чистоте́ Бо́жией, а не в му́дрости пло́ти, но благода́тию Бо́жиею жи́хом в міре, мно́жае же у вас ( К коринфяном 2-е, 1: 12). URL: https://azbyka.ru/biblia/ (дата обращения: 05.01.2025).}

^{13 Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка : в 4 частях. М. : Типография Т. Рис. 1866. Ч. 4. С. 547.}

^{14 Там же. С. 317.}

^{15 Черных П.Я. Историко-этимологический словарь современного русского языка : в 2 томах. М. : Русский язык, 1993. Т. 2. С. 184.}

^{16 См.: Евангелие от Иоанна (5: 22–27). URL: https://azbyka.ru/biblia/ (дата обращения: 05.01.2025).}

^{17 Дьяченко Г. Полный церковно-славянский словарь. М. : Издательский отдел Московского Патриархата, 1993. С. 688.}

^{18 Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка : в 4 частях. М. : Типография Т. Рис. 1866. Ч. 4. С. 323.}

^{19 Гранин Д.А. Размышления о совести // Диалог культур и цивилизаций в глобальном мире. СПб. : СПбГУП, 2007. С. 38, 41.}

^{20 Слово о полку Игореве : сборник. Л. : Советский писатель, 1985. С. 39.}

^{21 Там же. С. 42.}

^{22 Там же. С. 43.}

^{23 Слово о полку Игореве : сборник. Л. : Советский писатель, 1985. С. 44.}

^{24 Срезневский И.И. Материалы для словаря древнерусского языка. М. : Госиздат иностранных и национальных словарей, 1958. С. 607.}

^{25 Мокиенко В.М., Никитина Т.Г., Николаева Е.К. Большой словарь русских пословиц. М. : ОЛМА Медиа Групп, 2010. С. 883.}

^{26 Срезневский И.И. Материалы для словаря древнерусского языка. М. : Госиздат иностранных и национальных словарей, 1958. С. 603–607.}

^{27 Слово о полку Игореве : сб. Л. : Советский писатель, 1985. С. 46.}

^{28 Гроссман В. Жизнь и судьба. М. : Книжная палата, 1989. 672 с.}

^{29 Гроссман В. Жизнь и судьба. М. : Книжная палата, 1989. 672 с.}

^{30 Там же.}

^{31 Там же.}

^{32 Там же.}

^{33 Гроссман В. Жизнь и судьба. М. : Книжная палата, 1989. 672 с.}

About the authors

Tatyana E. Vladimirova

Author for correspondence.
Email: yusvlad@rambler.ru
ORCID iD: 0000-0003-2458-3653
SPIN-code: 2859-4934
ResearcherId: 57223104617

Doctor of Philology, Associate Professor, Senior Teacher of the Department of Russian Language and Intercultural Communication of the Institute of Russian Language

References

Supplementary files