Стратегии транскультурации в поэзии русско-татарского пограничья: типология и формы художественной репрезентации

Полный текст

Введение Художественная парадигма и проблематика пограничья, имеющего раз- личные формы проявления в литературе и бытовавшего во все времена, пред- ставляются достаточно изученными в современной науке: существуют моно- графические работы, посвященные якутской русскоязычной литературе [1], русско-бурятскому литературному пограничью [2], русскоязычной карачаев- ской и балкарской прозе [3], русскоязычным писателям Мордовии [4], Абха- зии и Адыгеи [5], Казахстана [6], русскоязычной литературе Татарстана [7; 8]. Исследуя особенности функционирования русскоязычного художественного текста в пределах национального и общероссийского литературного про- цесса, ученые приходят к выводу о способности авторов существовать и тво- рить в парадигмах разных культур. Складывается традиция, в соответствии с которой литература, реализующая феномен пограничья, рассматривается в контексте транскультурной [9; 1; 10], би- и транслингвальной [11; 12] мо- делей художественного развития. М. Эпштейн определяет транскультуру как альтернативную глобализму модель развития культуры, которая приобретается «на входе из своей куль- туры и на перекрестках с чужими» [13. С. 624]; как «область “вненаходимо- сти” по отношению ко всем наличным культурам» [13. С. 631], «здесь дей- ствует принцип не дифференциации, а интерференции, „рассеивания“ сим- волических значений одной культуры в поле других культур» [13. С. 630]. М.В. Тлостанова исследует транскультурацию как новую эпистему, исполь- зуя междисциплинарный подход к этой категории и перенося ее из сферы культурологии в область философии. Как социальная реальность и тип мыш- ления транскультурация - это «эпистема проблематизации различия и раз- нообразия» [9. С. 140], «процесс взаимопроникновения и взаимовлияния куль- тур» [9. С. 143]. В рамках ежегодных международных конференций, посвященных транс- лингвальным и транскультурным процессам в современном мире, проводи- мых кафедрой русского языка и межкультурной коммуникации Института русского языка РУДН, собран большой конкретно-эмпирический материал и обоснована теоретико-методологическая платформа для его изучения. В связи с этим возникает необходимость определить релевантные транскультурной литературе категории и понятия, раскрывающие ее художественно-эстетиче- скую специфику. Накопленный материал со всей очевидностью демонстри- рует, что феномен транскультурации не является однородным. Писатели и поэты, находящиеся в сходных условиях культурного пограничья, вырабаты- вают принципиально разные модели художественного освоения этой реаль- ности. Одни стремятся к синтезу и гармонизации, другие - драматизируют само состояние пограничья. Это разнообразие реакций настоятельно требует осмысления такого элемента поэтики «пограничных» текстов, как стратегии транскультурации. Под стратегией транскультурации будем понимать си- стему художественных принципов и приемов, с помощью которых автор вы- страивает диалог между культурами: «своей», «родной», «иной», «чужой» - непосредственно на уровне поэтики текста. Цель исследования - выявить и описать основные стратегии транскуль- турации в поэзии, реализующей феномен русско-татарского пограничья. Материалы и методы Теоретико-методологическую основу работы составили структурно- семиотические концепции отечественной и зарубежной науки, посвящен- ные феномену границы как месту пересечения разнородных семантических потоков и рождения новых смыслов [14; 15]. Понятие границы, по мнению Ю.М. Лотмана, соотносительно понятию семиотической индивидуальности. Осознать себя в культурно-семиотическом отношении - значит осознать свою специфику, свою противопоставленность другим сферам [14. С. 175-192]. Методологической базой для научных разысканий в области русско-та- тарского пограничья послужили труды Ю.Я. Барабаша, в которых дается ком- плексное осмысление этнокультурного пограничья как сложного и многопла- нового явления - социальной реальности, психологического состояния, осо- бой эпистемы, межтекстового пространства, эстетики и поэтики. Востребо- ванной оказалась и установленная автором монографии «Чужое-иное-своё (К проблематике этнокультурного пограничья)» типология пограничья, в ос- нове которой - языковые, внутрилитературные (особенности историко-ли- тературного процесса), социокультурные, исторические и собственно эстетические факторы [16]. На концепцию предлагаемого исследования оказали влияние исследова- ния, в которых определяются основные формы гибридной идентичности и раскрываются ее специфические признаки [17; 9], выделяются конститутив- ные черты литературно-художественных текстов, создаваемых писателями- билингвами [18]. Анализ ориентальной традиции в современной русскоязычной поэзии ре- гиона опирается на теорию локальных текстов и принципы структурной поэ- тики, предлагающей методику системного описания мотивных комплексов и больших совокупностей текстов как единой в концептуальном отношении си- стемы [14; 19]. Материалом исследования стали поэтические сборники Рустема Кутуя «Поземка» (1985), «Профиль ветра» (2006), Равиля Бухараева «Книга стихов» (2011), Алены Каримовой «Другое платье» (2006), «Холодно - горячо» (2015). Предметом анализа стали произведения, отобранные по признаку наивысшей художественной ценности, наибольшей характерности для твор- ческой манеры поэтов и репрезентативности с точки зрения путей самоиден- тификации их лирического субъекта. Результаты и обсуждение В оригинальном творчестве русскоязычных поэтов стратегия транскуль- турации формируется вокруг процессов самоопределения, идентификации и самоидентификации. Они не только тематизируются, становясь центральными в литературе пограничья, но и выступают в качестве ее структурообразующих принципов, обусловливающих особенности организации субъектной сферы произведений и своеобразие их образного языка. Поэтому при создании клас- сификационных моделей существенными являются художественно-эстети- ческие ориентиры, отражающие диалогические отношения «я» и «другого», «своего» / «родного» / «чужого» / «иного» в транскультурной литературе в целом и в поэзии в частности. Одной из основных стратегий в этом контексте является установка на синтез. Ее художественным воплощением служит твор- чество таких авторов, как Р. Кутуй и Р. Кожевникова, ощущающих свою оди- наковую причастность к национально-художественным традициям как род- ной (татарской), так и русской литератур. «Я» и «другой» вступают в их поэ- зии в эстетические отношения взаимодополнения и гармонизации. «Родное» / «иное» как «свое» в поэзии Р. Кутуя Литературное наследие Р. Кутуя1 как феномен культурного пограничья неоднократно становилось предметом внимания в научной литературе (см.: [20]). Р. Кутуй создавал свои произведения на русском языке, но хорошо знал татарскую литературу и ориентировался на традиции не только русских (А.С. Пушкина, Н.В. Гоголя, А.П. Чехова, А.А. Блока и др.), но и татарских (Г. Тукая, Дэрдменда, М. Джалиля и др.) писателей. Существенные черты его творческой позиции обусловлены биментальной идентичностью, позволяю- щей осознать свою принадлежность как к родной, татарской, так и к русской культурам. Исследователь творчества поэта М.В. Небольсина утверждает: «Будучи русскоязычным писателем, Р. Кутуй выступает в литературе как но- ситель такого ценностного отношения к культуре, в котором ценности одной культуры (татарской) осмысливаются в контексте другой (русской)» [20. С. 4]. Связь с татарской культурой прослеживается ею на двух уровнях: тема- тическом (обращение к историческому прошлому своего народа) и образном (образ коня, Казани) [20. С. 16-17]. Вместе с тем эти и подобные им сообра- жения не опираются на анализ складывающихся в произведениях поэта типов субъектно-образных структур и не ставят вопрос о позиции его лирического субъекта. Роль языка в жизни человека и в его, Р. Кутуя, личной судьбе - предмет постоянных напряженных раздумий: «Для меня язык не просто средство об- щения, а, превыше всего, возможность высказать свое душевное расположе- ние, обнаружить через слово сердечную муку и радость бытия»2. По словам поэта, с детства он постигал русский язык, который повелевал им. При этом татарский язык был всегда рядом. «Так живут при постоянном шуме моря. Потом я догадался: это - судьба. Не вина, не беда - судьба»3. Не будучи носителем родного языка, Р. Кутуй передает в стихах свое ин- тимно-лирическое отношение к нему: Язык родной во мне живет, как выдох крыльев птицы, как горла перехват, - 1 Рустем Адельшевич Кутуй (1936-2010) - сын классика татарской литературы Аделя Кутуя, переводчик, поэт и прозаик. 2 Кутуй Р. Страна моя - детство: рассказы. Москва : Путеводная звезда, 2011. С. 40. 3 Там же. невысказанный, он сладостно болит, слезой стоит в глазах. Без умолку его мне шалость, нежность - для беспризорного парнишки праздник. О том лишь знает кровь в неприкосновенье бега4. Своеобразие исходной ситуации стихотворения в том, что о родном языке говорится в третьем лице, и он остается невыраженным в слове. Но он не разделен с полнотой личного бытия «я», во всей его глубине и бесконеч- ности, трепетной жизненной неопределенности и сложности. Язык говорит через «я», но не словами, а сбившимся ритмом дыхания, сладостной болью, слезой в глазах, током крови. Трагическая ситуация отрыва от родного языка отразилась в стихотворе- нии «Блудный сын», в котором присутствуют два субъекта сознания и речи: «я» и «голос» («другой»). Наделенный чертами сверхсубъекта, «голос» обла- дает постулируемой самостоятельностью и своим словом, отделенным от ав- торского. «Голос» назван «тревожным», «неотвязным», пришедшим неиз- вестно откуда, он зачем-то «глумится и томит». Ценностная экспрессия «го- лоса» такова, что стремится лишить «я» дома и обречь на вечные скитания: «Чужую речь ты взял себе подругой, вертлявую. А свой презрел язык! Ходи же блудный по земле, ходи поруганный! Придет гонец на сходе уразы5 и призовет... <…> О, сын Аллаха, потерял дорогу! Остановись!..»6. В «голосе» воплощается обобщенно-личное сознание - родовое созна- ние людей, резко осуждающих тех, кто выбрал в качестве средства творче- ского самовыражения неродной язык. Отсюда - обличительный пафос и со- ответствующая ему эмоциональная напряженность речи, сочетающиеся с 4 Кутуй Р.А. Поземка : стихи. Казань : Татар. кн. изд-во, 1985. С. 127. 5 Ураза - мусульманский пост. 6 Кутуй Р. Профиль ветра : стихи. Казань : Татар. кн. изд-во, 2006. С. 238. религиозно-дидактической установкой, которая восходит к традиции адаба7 и насихата8. Субъект данного высказывания - носитель императивного и мо- нологизированного слова, в котором, по М.М. Бахтину, «может ощущаться завершенная и строго отграниченная система смыслов; оно стремится к одно- значности и, прежде всего, к ценностной однозначности <…> В нем звучит один голос <…> Оно живет в готовом, стабильно дифференцированном и оцененном мире»9. Строгой безапелляционности «голоса» противопоставлена позиция «я», «приговоренного к вечному суду» и отправляющегося в путь. Он обращается к отцу и матери на родном языке, но не получает ответа: «Ани!»10 - позвал. Но не ответил сумрак. «Ати!»11 - вздохнул. Легла тропа к луне12. Тревога перед угрозой выпадения из цепи родовой преемственности вы- глядит небезосновательной. «Блудный сын» признает моральную высоту и самостоятельную ценность точки зрения, которая выражена в «голосе», но он видит в ней и другое - монологическую замкнутость, отстраненность от жи- вой бытийной сложности, противоречивости и неоднозначности, от глубины и открытости: Покрыт росою лист. Есть Бог. Очаг. Есть темный свет порога. А дальше все лучи пересеклись13. В то же время Р. Кутуй хорошо понимал и другое: как трудно ему вписать свое видение мира в материю усвоенного им русского языка. Размышления на эту тему содержатся в статье «Что называть поэзией»: «Вот является мо- лодой поэт в татарскую поэзию и начинает говорить свободным стихом. Его 7 Адаба - основополагающего понятия исламской культуры, определяющего систему мусульманского воспитания и образования [21] и жанр морально-дидактической литературы (Смирнов А.В. Адаб // Этика : энциклопедический словарь / под ред. Р.Г. Апресяна и А.А. Гу- сейнова. Москва : Гардарики, 2001). 8 Насихат (с араб. - «назидание», «наставление», «нравоучение») - «в средневековой персидской и тюрко-татарской литературах поэтическое, прозаическое или смешанное про- изведение дидактического содержания. В афористической, образной форме читателю даются совет, наставление, назидание» (Татарская энциклопедия : в 6 томах. Казань : Ин-т татарск. энциклопедии АН РТ, 2008. Т. 4. : М-П. 768 с.). 9 Бахтин М.М. Литературно-критические статьи. Москва : Худож. лит., 1986. С. 513. 10 «Ани» на татарском языке - мать. 11 «Ати» на татарском языке - отец. 12 Кутуй Р. Профиль ветра : стихи. Казань : Татар. кн. изд-во, 2006. С. 238 13 Там же. строка угловатая, слова пружинят… И все-то ему тесно, и он, забывшись, рубит строку или удлиняет ее, охваченный понятным ему одним ритмом. И он слышит: „Это не в традициях татарской поэзии!“ А ведь молодой поэт уважает и знает все то, что было раньше. Он лишь пытается расширить рамки традиций» [20]. В данном случае можно говорить о «транскультурной креа- тивности»14 русскоязычного автора, проявляющейся не только на уровне лек- сики, но и форм стиха. Положение «я» поэта «на границе» и «между» выразилось в динамиче- ском взаимодействии элементов двух национальных культур. Символом куль- турной идентичности лирического героя и его «я» как индивидуально неповто- римой личности является созданный в цикле «Моя Казань! - сказать имею право», открывающем сборник «Профиль ветра», образ города: «Кто простит мою память, / запекшийся кровью висок, / когда стукнулись лбами / Запад - Восток, / обнищанье - богатство, / а искры прошли сквозь меня...» («Слобод- ские видения»)15. Сущностное единство лирического героя и города коре- нится в их одинаковой принадлежности пограничью - точке соприкосно- вения Запада и Востока [см.: 23. С. 179-182]. Органическая причастность к традициям как татарской, так и русской культур, осмысливаются Р. Кутуем, с одной стороны, в контексте семейно-личной, фамильной темы, исполнен- ной высокой поэзии, а с другой - включаются в широкую сферу взаимодей- ствия Запада и Востока. «„Восток“ и „Запад“ в культурной географии России неизменно выступают как насыщенные символы, опирающиеся на геогра- фическую реальность, но фактически императивно над ней властвующие» [24. С. 746]. В поэтическом дискурсе Р. Кутуя «Запад» и «Восток» - концепты, кото- рые наполняются историософскими и культурологическими смыслами и иг- рают основополагающую роль в процессах самоидентификации. Стихотворе- ние «Гроза. Демон» основано на трехчленном параллелизме «грозы», «Де- мона» и «я»: Какая гроза бушевала! Ну, точно бы в тучах жердиной мешала, младенца прижавши к груди, - и теплая, и живая… Совсем обезумев, куда и бежала? Дымилась пылающей шалью. И даль, многорукая, стоном дрожала, по воздуху космы бросала пожаром… 14 «Транскультурная креативность проявляется при передаче национально-культурной специфики описываемых явлений на ином языке, в первую очередь, на уровне лексики» [см.: 22. С. 350]. 15 Кутуй Р. Профиль ветра : стихи. Казань : Татар. кн. изд-во, 2006. С. 17. Я зло задыхался, себя было жалко, беспомощного и на земле одинокого, перед огромными окнами - ребенка, но тут же и старца, забытого Богом скитальца… Я босый стоял возле стекол. Кем был? Одичавшим Востоком? Иль охнувшим Западом? Тайным восторгом? … Потом тишиной наслаждался. «Дождался! - шептал. - Я дождался!» Поверженный Демон без гнева так смотрит в постылое небо16. Лирический герой, так же как «гроза» и «демон», обладает внутренне по- движной «структурой» и смотрит на мир с разных точек зрения: «ребенка», «старца», «скитальца», «одичавшего Востока», «охнувшего Запада», «тай- ного восторга». Разные облики «я»: временные («ребенок» и «старец»), тер- риториально-культурологические («Восток» и «Запад»), витально-экзистен- циальные ощущения («задыхался», «беспомощный», «одинокий», «забытый Богом скиталец») и эмоционально-психологические состояния («тайный вос- торг»), - не только сменяют друг друга, но и присутствуют в нем одновре- менно, мерцая друг сквозь друга и создавая особую поэтическую модаль- ность. Столкновение в герое «плавающих» слоев личности разрешается ка- тарсисом - наслаждением наступившей тишиной, за которой следует еще одна метаморфоза: превращение «я» и «грозы» в «поверженного Демона». Символический параллелизм открывает в лирическом герое, ищущем ответа на вопрос: кто я? - природно-демоническую ипостась, наделяя его атрибу- тами персонажей, принадлежащих верхнему и нижнему мирам. Итак, сближая Запад и Восток и преодолевая их историческое противо- стояние, Р. Кутуй формирует особое «биментальное» восприятие мира - свой вариант «западно-восточного синтеза». Поиски «я» и слова в поэзии Р. Бухараева Кризис идентичности, ставший отправной точкой творчества Р. Бухара- ева17, определяет субъектную архитектонику его произведений. В ней отра- зился опыт самоопределения личности, которая, подобно «символическому 16 Кутуй Р. Профиль ветра : стихи. Казань : Татар. кн. изд-во, 2006. С. 123 17 Равиль Раисович Бухараев (1951-2012) - поэт, прозаик, драматург, переводчик, жур- налист, историк и публицист. кочевнику» Ж. Делеза и Ф. Гваттари, существует в открытом пространстве - «неопределенном и некоммуникативном» [25. С. 639]. В книге «Дорога Бог знает куда», написанной как письма брату, Р. Бухараев много рассуждает о том, как и почему произошло его «отпадение» от своей национальной иден- тификации, осуществляемой в форме языка, а также о том, почему «так со- кровенно держит и не отпускает татарская речь» его «многоязыковую душу»: «Почему, при первых же звуках родной татарской речи сжимается душа в дрожащий комок, как осенняя птица в том бедном саду, где ходит, тихо шурша смородинными листьями, нищий дождь моего казанского детства; и бабушка с дедушкой еще живы... Щемит, Господи. Ведь это же речь любви, которой никогда уже не случится со мной в людях: любви просто за то, что я - есть, любви бескорыстной, навсегда ставшей тайной опорой и тайной надеждой бытия... Чем я отвечу на эту любовь? Разве собственными русскими стихами? Чем воздам за сиротскую печаль, за неохватную, высокую и звездную, тоску татарских песен; за горечь татарской поэзии, за осенний листопад на Старотатарском кладбище, где хотел бы я лежать, когда назначено будет - все ближе к родному пределу... Не воздашь за это бытовыми татарскими словами, и русскими не воз- дашь. Ведь, как ни умствуй, нет в них последней предсмертной подлинности, любви и благодарности...» (Курсив Р. Бухараева)18. Напряженное противостояние «родного» и «чужого» / «иного», прибли- жающихся к тому, чтобы сделаться «своими», но так и не становящихся ими до конца, - безысходно трагическая коллизия, переживаемая поэтом и его лирическим героем. Разрыв органических связей с национально-родовыми истоками и попытку во что бы то ни стало восстановить их, героическую и вместе с тем трагически обреченную на неудачу, символизирует образ яблока, привязанного к ветке19: «Как яблоко, привязанное к ветке, / искусственна естественность моя»20. Неспособный стать «своим» ни в одной культуре, ге- рой Р. Бухараева при этом не чужд тому, что хранит историю народа, вопло- щает в себе этнические коды и матрицы национального сознания - прежде всего это родной город Казань и отдельные в нем локусы: озеро Кабан, Зака- банье, Булак, дом деда, расположенный по соседству с Плетеневской тюрь- мой, улица М. Вахитова, с которой связано детство, Татарская слобода, Ста- ротатарское кладбище, Азимовская мечеть. Актуализируя память, эти мини- 18 Бухараев Р.Р. Избранные произведения : книга Единства. Казань : Магариф - Вакыт, 2011. С. 401. 19 «Яблоко, привязанное к ветке» - название первого поэтического сборника Р. Буха- раева, вышедшего в 1977 г. 20 Бухараев Р.Р. Избранные произведения : книга стихов. Казань : Магариф - Вакыт, 2011. C. 81. топосы выполняют идентифицирующую функцию - для автора книги «Дорога Бог знает куда» они «родные», но «другие»: «И повсюду со мною - этот невыносимый отзвук несбывшегося бытия, это эхо детского бессмертия; зов другой, всегда другой жизни, о которой лишь вспомни - и захлебнешься от слез и жалости, потому что ее никогда не будет; потому что она уже была - и прошла, а ты и не заметил...» (Курсив Р. Бухараева)21. «Родными» для лирического субъекта Р. Бухараева являются мелодии, в которых содержится моң22: «Навсегда б одурело / я рванулся в бега, / если бы кровь не горела, / не сияли снега, // если б там, где могила / мелководной реки, / не сверкала бы сила / Тафтиляу, / Аллюки!23»24. В художественно-эс- тетической трактовке концепта моң поэт ориентируется на традиции Г. Ту- кая и Дэрдменда25. Р. Бухараев близок Дэрдменду в понимании моң как «языка» природы и космоса. Выразительно-говорящая сущность этого не ан- тропоцентрически понятого мира, символизируемая звуками, вызывает от- клик лирического героя, пробуждая в нем глубинные родо-генетические пласты сознания: «В журчанье черных листьев у реки, / у водного светлею- щего края / ты слышишь переливы „Аллюки“ / и плач души - звучание ку- рая? // Но то лишь ветер, листья теребя, / взлетит, - и что-то в нас тогда рыдает…»26. Реальность мира (журчанье черных листьев у реки - плач души - звучание курая - шум ветра - рыдания) предстает в своей конти- нуальности и текучести и одновременно как процесс разрыва, распада це- лостности: «В проливе чью-то лодку понесло: / оборвались цепи непрочной звенья»27. Но это не вечная пульсация живой жизни, в которой угадываются мировые ритмы, как у Дэрдменда, а процессы, вызванные размыванием языка как скрепы национального бытия. Г. Тукай в «Милли моңнар» («Национальные мелодии», 1909) показывает, какое воздействие оказывает народная песня «Əллүки» («Аллюки») на лири- ческого героя. Сходную ситуацию воспроизводит и младший поэт: в стихо- творении «У пролива» создается резонансное пространство, в котором «пере- 21 Бухараев Р.Р. Избранные произведения : книга Единства. Казань : Магариф - Вакыт, 2011. C. 397. 22 Моң - ключевой концепт татарской культуры, один из параметров ее национальной идентичности, не имеющий адекватного словесного выражения в русском языке (см.: [26]). 23 Тафтиляу, Аллюки - народные песни на слова Г. Тукая. 24 Бухараев Р.Р. Избранные произведения : книга стихов. Казань : Магариф - Вакыт, 2011. C. 64. 25 Дэрдменд (в переводе с персидского это слово означает «страдающий», «опечален- ный») - псевдоним классика татарской литературы Мухаммед-Закира Мухамедсадыковича Рамиева (1859-1921). 26 Бухараев Р.Р. Избранные произведения : книга стихов. Казань : Магариф - Вакыт, 2011. С. 11-12. 27 Там же. C. 12. ливы „Аллюки“» не просто пассивно воспринимаются, но и вызывают душев- ный отклик, но он остается безмолвным, не выраженным в словах: «Я напе- ваю „Аллюки“ - без слов, / а ты дымок помешиваешь ложкой…»28. Амбива- лентное состояние постоянного балансирования «между» культурами обозна- чается поэтом метафорой «двуединой души»29. Пути самоидентификации лирического субъекта Р. Бухараева соотносятся с поисками слова. Ситуация дву- и полиязычия определяется как «простран- ство Духа - область между-речья» («Между-речье»)30. Параллелизм речи и реки, усиленный анаграмматическим пересечением слов «речь» и «река», обнаруживает в языках разных народов сходную природно-родовую субстан- цию, объединяющую их в общем коллективном сообщении. В.Н. Топоров счи- тает, что в основе идентификации реки с пением, речью, поэзией лежит не только «акустический эффект шумно текущей воды, но и образ самого потока реки и речи, последовательного перетекания - развития, от начала до конца, до состояния смысловой наполненности»31. В поэтической системе Р. Буха- раева река обретает статус фундаментальной эстетической и философской категории. Она выступает символом художественной субстанции, течения времени, истории и жизни. Этот образ наделен особой функцией: он устрем- лен к восстановлению утраченной мировой целостности и снятию оппозиций внутреннего и внешнего, духа и материи, жизни и смерти, конечного и беско- нечного, случайного и закономерного. Невербальная речь природы, аналогичная «потоку слов», издаваемых водной стихией, перекрывает и заглушает любую другую речь, утверждая «правду между-речья». Человек может вступить в «чужой» для него мир и приблизиться к его пониманию лишь с помощью языка творения и космоса, который звучит как в природных образах, впечатляющих своей масштабно- стью, так и в мельчайших, сокровеннейших проявлениях живой жизни: в «ще- мящем свете и горном воздухе Картли», горах и море Грузии, в кишиневском «прозрачном винограде», который «захлебывался теплым терпким соком», свете цыганского костра и груженой колхозной каруце, в «тягучем меде ураль- ского заката», в скрещении дорог, избитых «кровавыми копытами», в шмеле «на первоцветах Салавата», карстовых пропастях, «где Бог, / считая время, лепит сталагмиты»32, в слившихся над крымской степью свете и тьме, в блеске Софии и «мертвом сумраке лавры», в дубравах и оврагах Чувашии, в бархат- ной ночи Калмыкии, в ее свежем воздухе и крике чайки, в просторах Казах- стана и голосах мазаров. 28 Бухараев Р.Р. Избранные произведения : книга стихов. Казань : Магариф - Вакыт, 2011. С. 12. 29 Там же. C. 132. 30 Там же. C. 262. 31 Топоров В.Н. Река // Мифы народов мира : в 2 томах. Москва : Советская энциклопе- дия, 1997. Т. 1. С. 374-376. C. 375. 32 Бухараев Р.Р. Избранные произведения : книга стихов. Казань : Магариф - Вакыт, 2011. C. 263. Расширяющийся охват картины мира осуществляется в непрерывном и направленном становлении - конструировании природного и географиче- ского пространства. Движение синхронно идет по двум направлениям: по вер- тикали и горизонтали происходит процесс группировки и интеграции смыс- ловых элементов, формирующих семантические поля Верха (неба, облаков, гор) и Низа (водных и земных поверхностей: лесов, садов, морей, дорог). Это пространство своей горизонтальностью выражает раздвинутость, волю и устой- чивость, а вертикальностью - свободу, целеустремленность, самопознание и самоопределение. В этом прекрасном и просторном мире для человека, его духа, не существует никаких внешних преград. В стихотворении возникает оппозиция родства по крови и родства по духу, обостренная противоположностью непосредственной, чувственной, инстинк- тивно-витальной силы, пульсирующей в материи, и возвышенно-идеального начала, сферы абсолютных, общезначимых ценностей: «Лишусь ли плоти, голоса и слуха, / уже полжизни возмещаю я / родство по крови - родствен- ностью духа / в пространстве между-речья»33. В этом контексте «область между-речья» получает еще одну феноменальную особенность: наделенная свойствами воды (изменчивостью, подвижностью, контрструктурностью), она оказывается промежуточной субстанцией между разными полюсами, местом перелома и метаморфозы, обретая способность замещать материальное ду- ховным, форму - сущностью, уничтожающую работу времени - памятью: «Что сшито на века - не распороть, / какая б мне ни выпала проруха, / живая память заменяет плоть, / пока душа жива в пространстве Духа»34. Вместе с тем пребывание «между» (культурами, пространствами, эпо- хами) сопряжено с глубокими экзистенциальными утратами: «Как пасынок родного языка, / живу, пишу и думаю по-русски!»35. Драматические размыш- ления поэта о невозможности овладеть родным языком как средством твор- ческого самовыражения отразились в венке сонетов «Милостыня родного языка». Подобно тому, как татарская речь не могла стать языком творчества, русская - языком молитвы: «Все могу позволить себе произнести по-русски, все выразить: любовь к женщине, испуг, страх, гнев, но - не сущность моей молитвы, состоящей из отчаяния, надежды и благодарности. Здесь - послед- ний край меня самого, того, кем я должен был стать, да вот не стал и уже никогда не стану»36. Ценностная двойственность переживаемого поэтом кризиса идентично- сти определяет суть его эстетики. В ее основе - опыт преодоления этого кри- зиса, с которым корреспондирует каждый раз заново рождающееся Слово и выход «я» в творческое измерение бытия: «Не так желал сердца глаголом жечь, / как выжечь прочь / расчетливость купечью, / татарскую отеческую 33 Бухараев Р.Р. Избранные произведения : книга стихов. Казань : Магариф - Вакыт, 2011. C. 263. 34 Там же. C. 265. 35 Там же. C. 12 36 Там же. С. 402. речь / продолжив русской / выстраданной речью…» («Кырлай - Кырлык»)37. Речь - один из излюбленных и семантически насыщенных мотивов лирики Р. Бухараева. Вместе с тем это характерный для поэта мифологический пер- сонаж, проходящий через многие его произведения и обладающий особыми смысловыми функциями. В стихотворении «Вспять не бежит к истокам…» положение «между» оборачивается ситуацией «нигде», сопричастность различным формам жизни и миропорядкам - отстраненностью от них: «Вспять не бежит к истокам / даже простой ручей. / Произнесу с восторгом: / Господи, я ничей! // Отчизна ли снова станется, / чужбина ли впереди, / я сам себе иностранец, / прости меня, Господи». Трагическое изживание чуждости «я» миру и самому себе требует от субъекта активной страдательности: «И вновь, немоту отмыкав, / присва- иваю права / двунадесяти языков / запамятовать слова, // чтобы сказалось не- что / лютою, не святой, / кровоточащей речью / этою - а не той»38. Паралле- лизм между речью и потоком крови, изливающейся из уст, не только выяв- ляет физически-телесную природу человеческой коммуникативности, но и приоткрывает связь актов говорения и жертвоприношения как семантиче- ских эквивалентных и образующих единую синкретическую реальностью. Но жертва в данном случае «не святая», а «лютая», она не имеет альтруисти- ческой направленности (социальной, культурной, совершаемой ради спасе- ния человечества), но преследует цель самоискупления, пусть даже ценой са- моуничтожения. Как и в сонетных циклах «Жук и Жаба (венок для герба)», «Зов (венок туманных сонетов)», «Венок дикорастущих сонетов», «Милостыня родного языка (венок сырого дыма)», освобождение «я» поэта от мучающей его мат- рицы языкового сознания осуществляется путем стирания границ между человеком и природой, текстом и миром. «Кровоточащей речи» лирический герой Р. Бухараева противопоставляет «птичью речь», которая «честней и че- ловечней / человечьей»39. В стихотворении «Скала над озером» она взывает к объединению и оказывает целительное действие: «От будущего - не пре- достеречь! / Но верю, в буднях золотого века / в союзе с птичьей человечья речь / излечит озлобленье человека»40. Семиотика Р. Бухараева натуралистична и космологична. «Птичий язык», будучи системой безусловных сообщений, причастных структуре мироздания и взятых в регистре существования, в том числе и человеческого, имеет для него большую коммуникативную ценность. С помощью его знаков устанав- ливается экзистенциально-познавательный контакт, сущность которого рас- крывается с помощью световых образов и мотивов («Древо Света»). Архети- пическая память, связанная с символикой света и дерева (жизни, мирового, 37 Бухараев Р.Р. Избранные произведения : книга стихов. Казань : Магариф - Вакыт, 2011. C. 308. 38 Там же. C. 308. 39 Там же. C. 225. 40 Там же. C. 225. райского), конструирующего вертикальную устремленность топоса, использу- ется для метафорической и обобщенно-философской трактовки качеств «птичьей речи», ее отрешенности от земных забот и страстей, преображаю- щих и гармонизирующих мир возможностей: «На птичьем языке - не вы- клянчить взаймы, / ни сплетни не сплести, / не вымолить совета, / но можно объяснить, / как из лохмотьев тьмы / восходит Древо Света»41. «Птичья речь», подобно любой другой, родственна реке, и как витальный и непосредствен- ный язык природы она бесконечна, проистекает из никогда не иссякающих источников: «Птичий язык бесконечен, и полдень неплох; / тени чисты; сине- солнечны в листьях просветы; / брызги на камне; струя - и серебряный мох / (в роще скалисты ступени) / (любимая, где ты)» («Чири»)42. Речи, которая поставлена у последней черты бытия и находится в поло- жении, промежуточном по отношению к жизни и смерти («…а речь не хочет жить и умирать не хочет…» («Нащупываю звук, где щебет или свист…»)43, противопоставлен родной язык44. Исходная установка стихотворения «На пе- реводы Тукая» определяется рефлексией лирического сознания, обращенной на собственные творческие возможности: поэт подводит итоги своей двухлет- ней работы над переводами произведений Г. Тукая. Диалог Р. Бухараева с клас- сиком татарской литературы, осуществляемый в разных формах, - тема отдельного исследования. Здесь же отметим напряженный накал авторского пафоса, порожденный представлением о родном языке как высшей духовно- нравственной ценности: В Казани листопад. Мертвеют корни. Не в силах я осилить перевод. Печальные тукаевские кони дробят копытом на Булаке лед. Грядет мороз и снег. Уже два года старания мои не стоят свеч. Я поздно понял, как она свободна, согласна и верна, родная речь! 41 Бухараев Р.Р. Избранные произведения : книга стихов. Казань : Магариф - Вакыт, 2011. C. 225. 41 Там же. C. 226. 42 Там же. 43 Там же. C. 271. 44 Заметим, что «главной человеческой речью» своего существования поэт считал татар- скую речь: с нее «все началось и, по правде говоря, в которой и продолжается все. И - где бы ни оказался я - стоит мне закрыть глаза, отстраниться чувствами от окружающего, - и все возвращается ко мне: тепло печки и промозглая сырая мгла за окном, вздохи и шепоты сада, скрипы половиц - и родная речь. <…> Я самостоятельно выучил татарскую грамма- тику, а впоследствии и арабский алфавит, уже будучи сравнительно взрослым человеком. Какое, в сущности, имею я право называть родным - татарский язык?» (Бухараев Р.Р. Избранные произведения : книга Единства. Казань : Магариф - Вакыт, 2011. С. 400). Средь листопадных пустословий праздных вдруг ощутил, дыханье затая: такая точность в звуках этих, фразах, что в них одних жива душа моя45. Обобщенная философско-эстетическая характеристика родного языка сочетается с заключенным в стихотворении глубоким интимно-личным пере- живанием. Образ в стихотворении строится так, что сквозь природный план (листопад в Казани) мерцает творческий. Слова «я»-переводчика находятся в отношениях символического параллелизма с падающими листьями, кото- рые не содержат в себе ничего необходимого, поэтому можно не замечать их, не дорожить ими; а переводные тексты похожи на лед (что подчеркнуто неточ- ной рифмой «перевод» и «лед»), который дробят копытом печальные тукаев- ские кони: в них нет цельности, твердости, силы. Мертвеющие корни, мороз и снег - природная ипостась творческой не- удачи, они имманентны тщетным стараниям героя «осилить перевод». Неров- ный, замедленный пиррихиями стихотворный размер, совпадающий с нето- ропливым движением падающих листьев, прерывается сбившимся ритмом дыхания и звуками родной речи, меняющими субъектную ситуацию стихо- творения. В первой и третьей строфах на первом месте стояло «я», взятое под определенным углом зрения - в отношении к Тукаю и неотделимому от него родному языку. Смысловое развитие темы последовательно выводит родную речь на авансцену, а «я» отодвигается на второй план. Личное местоимение заменяется притяжательным, усиливающим выделенность образа души. Она соотносится не столько с «я», сколько со стихией родной речи, которая несет ей жизнь. Обнаруженная интенция «звуков» и «фраз» татарского языка воз- носит экзистенциально-творческую проблематику автора на новый уровень, мотивируя переход «я» из одной жизненно-идеологической позиции в дру- гую - выпадение из системы родословно-этнических связей («мертвеют корни») сменяется восстановлением глубинно-корневых начал через творче- ские усилия, приобщающие к стихии родного языка. Ставя под сомнение или отрицая ценность своего высказывания на рус- ском или татарском языках, поэт творит свой миф о Слове, Звуке, языке птиц и природы, заставляющий вспомнить об архаической недифференцированно- сти предмета и средства его изображения. Ограниченности, недостаточности человеческой речи лирический герой Р. Бухараева противопоставляет ти- шину, молчание и пустоту как высшие формы коммуникации, не нуждающи- еся в словах, а также средства творческого самовыражения, адекватного «я» поэта, голосу его души. Наконец, образовавшийся в культуре разрыв он за- полняет тем, что бросает в него свою жизнь, превращая разорванность душев- ных состояний в жизнетворческое единство. 45 Бухараев Р.Р. Избранные произведения : книга стихов. Казань : Магариф - Вакыт, 2011. C. 194. Пребывание вне границ в сфере общечеловеческих тем и проблем Такие поэты, как Р. Галимов (1946-1982), Э. Блинова (1955-2013), Л. Га- зизова (р. 1967), А. Абсалямова (р. 1981), решают проблему идентичности в общечеловеческом плане, в той или иной мере отвлекаясь от проблем нацио- нального самосознания и самоопределения. В оригинальном творчестве они не прокладывают коммуникативные мосты через культурные фронтиры, пы- таясь соединить этнически отдаленные друг от друга традиции. Диалогиче- ские отношения между субъектами в их поэзии существуют в рамках единого мира, выступающего как их общая мера. Их цель - не преодоление границы между конкретными культурами (русской и татарской), а возвышение до та- кого уровня обобщения, где этнокультурная специфика становится частным случаем общечеловеческих экзистенциальных тем. Предложенная типология условна и речь не идет об абсолютных грани- цах. В современной русскоязычной поэзии уникальное место занимает твор- чество Алены Каримовой46. В ее поэзии проблематика русско-татарского по- граничья преломляется в своих творческих сюжетах. К их числу относятся выбор языка, миссия поэта, «стоящего на границе», его человеческая судьба, особенности характера и психологии, в которых отыскиваются следы древ- них, архаических их пластов: …Я совсем не в них... На кубызе я не играю... Я лелею и холю чужую-чужую речь. Мной за то недоволен родной мой народ татарский и скорее готов на молчанье меня обречь, но у нас же общий характер - степной, бунтарский. <…> Я стою на границе. Я - голос. Я - ваш связной. Между миром и миром стою. Я всегда снаружи. Пусть во мне говорят эпохи и языки и народы сближаются, чувствуя тяготенье, все мы люди, и все мы пьем из одной реки, лишь пока мы вместе, мы избежим забвенья47. Так же как и старшее поколение поэтов, А. Каримова выражает мировоз- зрение человека, пребывающего на границе миров и культур. Но если лири- ческие субъекты Р. Кутуя и Р. Кожевниковой занимают позицию внутринахо- димости по отношению к ним, то героиня А. Каримовой подчеркивает свое положение в точке вненаходимости («всегда снаружи») и апеллирует к обще- 46 Алия Каюмовна Каримова (р. 1976) - поэт и переводчик. 47 Каримова А.К. «Холодно - горячо» : стихотворения. Казань : Татар. кн. изд-во, 2015. 11 с. человеческим смыслам, стоящим выше деления мира на Запад и Восток. Ли- рическая героиня А. Каримовой осознает свою предельную открытость миру и множество возможностей для самореализации: Сонных стогов, земляники скошенной, Ветра, берез, облаков, зверья. Что из того, что иду непрошеной, Всем направлениям я - своя. Вот все четыре веселых стороны, Все для меня или я для всех, Ближних, далеких люблю я поровну - Разве же это грех?48. Это безграничное, едва ли не космическое, пространство сужается до за- мкнутого и отграниченного локуса дома, исходная ситуация взаимопринад- лежности «я» и мира сменяется устремленностью «я» к «ты», «другому»: Но белый свет ничего не значит, Я принесу его в дом пригоршнями, На, забирай и владей, хороший мой, Только меня забери в придачу49. В этом плане лирика А. Каримовой, как и Э. Блиновой, Л. Газизовой, А. Асалямовой, отражает самосознание современной женщины, постигаю- щей себя, свой уникальный внутренний мир, свое назначение путем сополо- жения двух панорам - мировой и индивидуальной жизни: Восточный базар цветастый, разноязыкий мне снится и снится... и стены дворцов великих, бесстрастные муэдзины и минареты, но вдруг просыпаюсь от мысли дурацкой: «Где ты?» А вот уже, видишь, Венеция. Маски страшной оскал, и томленье, и сладость, и гнев вчерашний... В гортани звук зарождаясь, дрожит упруго - какое слово расхристанное - «подруга». «Моя» ты не скажешь - твоих в этом мире нету…50 В стихотворениях А. Каримовой, как и в произведениях Р. Бухараева, действие разворачивается на огромном пространстве, на пересечении разных эпох и традиций. Но в отличие от старшего современника, для которого осо- 48 Каримова А. Другое платье : стихи. Казань : Татар. кн. изд-во, 2006. C. 62. 49 Там же. 50 Каримова А.К. «Холодно - горячо» : стихотворения. Казань : Татар. кн. изд-во, 2015. C. 75. бенно значимы мотивы, воплощающие в себе идею перехода, текучести, пре- одоления границ между разными типами культур, традициями, языками, в по- эзии А. Каримовой пространство выстраивается относительно центра - сре- доточия «своего», вокруг которого конструируется картина мира вообще и те ценности, императивы, авторитеты, которые этот мир наполняют: В пространстве Вселенной, пустом и кривом, героем в поношенных джинсах с дырою, забавно себя ощущать в мировом контексте, ища, как пропавшую Трою, свой правильный город, и свой огород, в котором уж некуда складывать камни, но есть чем дышать, и такой кислород нигде окромя не найти никогда мне51. И.А. Еникеев, отмечая завороженность лирической героини А. Каримо- вой дорогой, утверждает: «Создается образ движения поэта по краю земли, по пограничью бытового и божественного. Это движение стремится к своему центру - образу родного очага, к пространству дома, наполненного светом материнства, изливающегося на весь мир» [8. С. 79]. Именно на этом уровне художественного мира поэтессы современный исследователь русскоязычной литературы Татарстана обнаруживает национальные татарские мотивы: «Осо- бенно это заметно в цикле стихов „Дэвэни“, посвященных родной бабушке, с которой она жила в детстве в татарской деревне на берегу реки Черемшан» [8. С. 80]. В произведениях А. Каримовой присутствуют образы и символы различ- ных культурных и религиозных традиций: языческой («…бродят в деревне мертвых / духи священной рощи» («Кереметь»52), христианской («Вот и мо- лись в ладони, вот и целуй распятие…»53; «Не то, чтоб мудр, не то, чтоб смел, / немного добр, хитер немного, а все же человек сумел / единого приду- мать Бога. // И Бог теперь сидит втроем, / не вписываясь в окоем / созна- ния»54), исламской («Если четки в руках, - в голове, все равно, не мо- литвы»55), восточной («Сбывайся жизнь! Веди меня, восток! / Факир играет. Вечер на манеже»56) и западной («…на свете востока нет - / запад везде, хоть с какого конца ищи. // Всюду закат…»57). Но поэтесса не проводит их концеп- туальную дифференциацию по признакам «свое - чужое» и не стремится 51 Каримова А.К. «Холодно - горячо» : стихотворения. Казань : Татар. кн. изд-во, 2015. C. 100. 52 Там же. C. 50. 53 Каримова А. Другое платье : стихи. Казань : Татар. кн. изд-во, 2006. C. 42. 54 Там же. C. 45. 55 Там же. C. 23. 56 Там же. C. 104. 57 Там же. C. 92. создать в своем творчестве образы «родной» или «иной» культур. Ее художе- ственная установка иная - сформировать насыщенное смыслами, отсылаю- щими к разным культурным традициям, поле рассуждений о себе, своей судьбе, жизненном пути и творческих исканиях. В творчестве А. Каримовой складывается своеобразный дискурс о татар- ской национальной культуре, традициях, нравах и обычаях, пересекающийся с «восточным текстом» русской литературы и вбирающий в себя элементы «казанского текста». Опорным в нем является концепт родного дома, актуа- лизирующий темы генетической памяти, семьи, преемственности, ответ- ственности перед предшествующими и будущими поколениями. Например, в стихотворениях А. Каримовой, посвященных бабушке (дəү əни / «дэвэни»), воссоздаются детали татарского национального уклада жизни, соединяющие ситуативное и бытийное, обыденные реалии и высокую поэзию чувств: Дорогая, как беспокоен свет, на расправу скор, да на ласку скуп... У кого теперь изыскать ответ, сколько надо было картошин в суп? У кого спросить, где вернее брод через речку глупую Черемшан? Не туда ли, сонных касаясь вод, полетела нынче твоя душа... <…> За деревней озеро Султанбей. Надувной купила зеленый круг. И вручила: «На, балам58, не робей, удиви крикливых своих подруг»59. Этнографическая сторона татарского народного быта важна А. Каримо- вой не сама по себе. За ней - национальная философия бытия, накопленный многими поколениями духовный опыт, который наследует лирическая геро- иня. Сравнивая себя с бабушкой, она подчеркивает различие характеров: «…я не смогу, как умела ты - / дом возвести на любых руинах, / я из другой - бестолковой - глины, / я не умею - сады, цветы...»60. Но память о «дəү əни» и духовная близость к ней дают нравственные силы выстоять в жизненных испытаниях: «Строю из кубиков сыну дом - / Знаю, пройдет затяжная стужа. / Я научусь. Не сейчас - потом... / Я научусь. / Это / очень нужно»61. Так сохра- няется преемственность поколений, и человек осознает себя звеном (бабушка, сын, у которого есть «своя дэвэни»), соединяющим пространство и время. 58 «Балам» на татарском языке - дитя мое. 59 Каримова А. Другое платье : стихи. Казань : Татар. кн. изд-во, 2006. C. 98. 60 Там же. C. 99. 61 Там же. C. 99. Татарская национальная культура присутствует в произведениях русско- язычных авторов и в «снятом виде» - на лексическом уровне, в формах речи, определяющих специфику их художественного сознания. А. Каримова гово- рит о трех слоях своей личности, соответствующих трем ее именам, двум рус- ским и татарскому: «Звали меня Аленой и звали Леной. / И та - эти буквы в паспорте - А-л-и-я - / тоже вроде бы я…»62, произносит слова благодарно- сти своей «дəү əни» (бабушке) на двух языках: «Дорогая, это и есть семья? / Зур рахмат. Спасибо тебе за них»63. Сосуществование в художественной структуре произведений русского и татарского языков, образов и символов, восходящих к разным источникам, отражает феномен двойного видения дей- ствительности. Итак, темы дома и семьи, образы родного города и татарской речи репре- зентируют узловые моменты складывающегося в современной региональной русскоязычной поэзии сверхтекстового единства о татарском национальном мире. Предложенные А. Каримовой варианты его интерпретации углубляют и развивают ориентальную традицию русской литературы. Заключение Анализ поэзии Р. Кутуя, Р. Бухараева и А. Каримовой показал, что ситуа- ция культурного пограничья порождает принципиально разные художествен- ные стратегии, которые можно систематизировать в три доминантные мо- дели. Одна из них, воплощенная в поэзии Р. Кутуя, ориентирована на синтез и гармонизацию культурных оппозиций. Разные национально-художествен- ные традиции перестают восприниматься как «свое» и «чужое», обретая ста- тус взаимодополняющих и обогащающих друг друга начал, формирующих целостный образ мира. Вторая модель, выраженная в творчестве Р. Бухараева, драматизирует сам кризис идентичности как экзистенциальную данность. Выход из культурно-психологических и эпистемологических противоречий и тупиков видится в обращении к таким феноменам, как духовное простран- ство «между-речья», миф о Слове, «птичья речь». Третья модель, проявив- шаяся в лирике А. Каримовой, характеризуется тем, что проблема идентич- ности решается через выход на уровень общечеловеческих экзистенциаль- ных тем. Этнокультурные элементы (образы, лексика) предстают как часть личного опыта и универсальной картины мира, центрированной вокруг концептов дома, памяти, рода. Пребывание «на границе» языков и культур здесь не проблематизируется, а становится исходным, часто незамечаемым фоном для лирико-философского высказывания. Каждой из выделенных стратегий транскультурации соответствует осо- бая субъектная архитектоника, образная система и модель мира. Лирический 62 Каримова А.К. «Холодно - горячо» : стихотворения. Казань : Татар. кн. изд-во, 2015. C. 58. 63 Каримова А. Другое платье : стихи. Казань : Татар. кн. изд-во, 2006. С. 99. герой Р. Кутуя - носитель гибридной идентичности, которая формируется на пересечении разных культурных систем. Его укорененность в них стано- вится источником внутренней цельности, а динамика диалога - основой для устойчивой синтетической позиции. Кризис идентичности в лирике Р. Буха- раева разрушает целостность «я», вызывая проблематизацию границ лично- сти. Топос «междубытия», пребывание «на границе», в точке перехода из од- ного состояния в другое делают лирического субъекта Р. Бухараева вероят- ностно-множественным, неопределенным, не равным самому себе. В диало- гической обращенности к стихиям родной и чужой речи, выступающим по отношению к лирическому субъекту одновременно и как внешние, и как внут- ренние, имманентные ему, и как трансцендентные начала, - определяется жизненно-творческая позиция «героя» и «автора». Для лирической героини А. Каримовой множественность культурных традиций становится материа- лом для глубоко личностного высказывания. Образы, темы и мотивы, отсы- лающие к татарской культуре, перенесенные в русскую литературно-художе- ственную и языковую стихию, не только создают уникальную возможность продуцирования новых смыслов, но и участвуют в поисках духовно-нрав- ственных ориентиров, путей и способов самопознания и самовыражения. Образ мира в поэзии Р. Кутуя строится по принципу взаимодополнения противоположностей и снятия оппозиций, ему свойственны связность, конти- нуальность, преемственность и завершенность. Эта художественная система тяготеет к языку параллелизмов и символов, соединяющих различные тради- ции в единые структурно-семантические комплексы. В творчестве Р. Бухара- ева создается принципиально иная, разомкнутая и текучая картина реально- сти. Это мир «междубытия», лишенный стабильного центра и организую- щийся вокруг образов порога, разрыва и изгнания. Его образный язык отме- чен экзистенциальной напряженностью, что выражается в оксюморонах, сти- листических сломах и метафизических метафорах. В лирике А. Каримовой обширное, почти космическое пространство последовательно сужается до универсального и интимного центра - дома. В этой иерархической картине мира этнокультурные границы теряют свою значимость на фоне фундамен- тальных проблем человеческого существования. А. Каримова обращается к поэтике лирического дневника, придавая глубоко личным переживаниям уни- версальность и общезначимость. Художественно-эстетическую природу произведений Р. Кутуя, Р. Буха- раева, А. Каримовой определяет явление культурной интерференции, возни- кающей как следствие взаимоналожения элементов разных национально- художественных традиций, на которые ориентируются поэты. Культурная интерференция близка полигенетической цитате, но в отличие от нее не только создает смысловое напряжение между текстами-источниками и уста- навливает между ними линию преемственности, но и вовлекает их в процессы трансформации и гибридизации. Это обогащает русскоязычный текст, созда- вая уникальные образы и расширяя возможности поэтического языка.

Об авторах

Венера Рудалевна Аминева

Институт мировой литературы им. А.М. Горького РАН; Казанский (Приволжский) федеральный университет

Автор, ответственный за переписку.
Email: amineva1000@list.ru
ORCID iD: 0000-0003-4016-2242
SPIN-код: 9339-4147
Scopus Author ID: 56104054500

доктор филологических наук, профессор, ведущий научный сотрудник Отдела литератур народов России и СНГ, Институт мировой литературы им. А.М. Горького Российской академии наук, профессор кафедры русской литературы и методики ее преподавания; Институт филологии и межкультурной коммуникации, Казанский (Приволжский) федеральный университет

Российская Федерация, 121069, г. Москва, ул. Поварская, д. 25а; Российская Федерация, 480008, г. Казань, ул. Кремлевская, д. 18

Список литературы

Дополнительные файлы