Типы авторского сознания в поэзии Габдуллы Тукая

Полный текст

Введение В этом году исполняется 140 лет со дня рождения татарского поэта Габ- дуллы Тукая (1886-1913), творчество которого на протяжении многих десяти- летий остается в центре внимания исследователей [1]. Несмотря на множе- ство трудов, посвященных его поэзии, некоторые вопросы остаются научно не отрефлексированными. До настоящего времени, например, не существует системных работ по типам авторского сознания в лирике Г. Тукая, хотя в исследованиях ученых разных лет присутствуют подступы к этой проблеме [2-4]. Критики и литературоведы начала прошлого столетия (Г. Ибрагимов, Дж. Валиди) были сосредоточены на анализе эволюции мировоззрения Г. Ту- кая, изменении его сознания, которое рассматривалось в культурно-историче- ском ракурсе и в связи с индивидуальными особенностями личности. В 1920- 1950-е гг. возобладал подход, ориентированный на установление социальных характеристик авторского сознания («либерально-буржуазное сознание», «религиозное сознание» и пр.). В 1960-1980-е гг. расширяется теоретико- методологическая база исследований: ученые (И. Нуруллин, Г. Халит) учиты- вают и анализируют различные факторы, определяющие особенности автор- ского сознания в лирике Г. Тукая (индивидуальная психология, роль литера- турной традиции, межлитературный диалог и пр.). Цель исследования - изучение авторского сознания и форм его выраже- ния в лирике Г. Тукая. Задачи исследования: проанализировать различные типы авторского сознания в лирике Г. Ту- кая (просветительское, гражданское, национальное, религиозное); соотнести эти типы сознания с субъектными формами их выражения; определить тип лирической системы поэта (односубъектная или много- субъектная). Теоретической основой статьи является концепция Б.О. Кормана и его последователей об авторе как «субъекте (носителе) сознания, выражением которого является все произведение или их совокупность» [5. C. 316]. В ходе исследования использовались понятия и термины: «субъект речи», «субъ- ект сознания», «точка зрения», «субъектная организация произведения», «эмоциональный тон» и др. Лирика Г. Тукая впервые рассматривается как система, в которой в качестве системообразующей категории выступает «автор». Результаты и обсуждение Авторское сознание в ранней лирике Г. Тукая (1905-1906 гг.) В исследованиях по творчеству Г. Тукая его ранние произведения рас- сматриваются в контексте сформировавшегося в конце XIX в. просветитель- ского направления в татарской литературе. Ю.Г. Нигматуллина, характеризуя татарскую литературу начала XX в. как период «ускоренного развития» (по- нятие, введенное Г.Д. Гачевым), пишет о существовании и параллельном раз- витии в это время различных художественных методов: просветительского реализма, романтизма, критического реализма, символизма. Для просвети- тельского реализма, по мнению исследователя, характерна двуплановость: сосуществование реалистического и идеального начал в рамках одного про- изведения. Первое, как пишет Ю. Нигматуллина, состоит в «критике, разоб- лачении невежества как социального зла, в обусловленности характеров ге- роев общественной средой»; второе (идеальное начало) - «в поэтизации разума, интеллекта, знаний, в абсолютизации роли общественного мнения» [6. C. 110]. В большинстве ранних стихотворений Г. Тукая - «Голүмен бакчасында» («В саду знаний», 1905); «Дустларга бер сүз» («Слово друзьям», 1905); «Алла гыйшкына» («Ради любви Аллаха», 1905); «И калəм!» («О, перо!», 1906) и др., субъект сознания - человек, живущий идеалами просвещения, призываю- щий своих соплеменников к интеллектуальному и духовному изменению. В них преобладает коллективная идентичность: автор выступает как предста- витель части татарского общества, которая ратует за прогрессивные преобра- зования, необходимые для преодоления отставания татар от просвещенных народов Европы: Голумлə дөньяи дотды япон, нəмсə, французлар; Җəһалəт гафлəтилə йоклаганмызлар без аңсызлар1. Благодаря знаниям правили миром японцы, немцы, французы; Лишенные сознания, мы все проспали из-за своего невежества2. Некоторые стихотворения с просветительским типом авторского созна- ния представляют собой ролевую лирику. Например, в «Голосе с кладбища мюридов» субъект речи - мюрид (ученик авторитетного суфийского настав- ника - ишана), раскаивающийся в своей жизни, осознающий, что ишаны не заботились о вере, а исключительно о своем благополучии. Взяв за основу стихотворение татарского поэта-суфия XIX в. Хибатуллы Салихова, Г. Тукай вкладывает в него иное, отличное от религиозного, содер- жание. Стихотворение Х. Салихова написано в духе суфийской поэзии: в его основе - одно из ключевых понятий в суфизме - тауба (покаяние, раская- ние): лирический субъект укоряет себя в том, что не смог при жизни отказаться от мирских наслаждений, преодолеть свой нафс (понятие, которым в суфий- ской доктрине обозначается «эго» человека, являющееся, по мнению суфиев, низшим (животным, дьяволическим) проявлением внутреннего мира). У Г. Тукая, в отличие от Х. Салихова, субъект речи выступает не как носи- тель религиозного (суфийского) сознания. Он, напротив, критикует ишанов (суфийских наставников), считая, что они препятствуют прогрессу нации. 1 Тукай Г. Əсəрлəр : 6 томда. Т. 1 : шигъри əсəрлəр (1904-1908). Казан : Татар. кит. нəшр., 2011. 35 б. = Тукай Г. Сочинения : в 6 томах. Т. 1 : стихотворения (1904-1908). Казань : Татарское кн. изд-во, 2011. С. 35. 2 Подстрочные переводы с татарского здесь и далее сделаны автором статьи. В стихотворении субъект речи и субъект сознания не совпадают: субъект речи - некогда преданный своим учителям-ишанам, но впоследствии разо- чаровавшийся в проповедуемых ими идеях мюрид; субъект сознания - пред- ставитель молодого поколения, убежденный в том, что ишаны приносят нации вред. К ролевой лирике относится и стихотворение «Мəдрəсəдəн чыккан шəкертлəр ни дилəр» («Что говорят шакирды, покинувшие медресе», 1907), в котором субъектом речи выступают шакирды, оставившие медресе. Субъект сознания в нем - шакирд, некогда учившийся в старометодном татарском медресе и критически относящийся к существующей системе образования. Антиклерикальная направленность отдельных стихотворений, написан- ных в начальный период творчества поэта, не означает, что Тукай был против- ником религии. Просветительское сознание не нивелирует ценности ислама, о чем, например, свидетельствуют стихотворения «Хəзерге хəлемезə даир» («О нынешнем положении») и «И калəм!» («О, перо!»), в которых централь- ным становится образ пера. Семантика этого образа включает религиозный пласт, создаваемый посредством коранических аллюзий. В стихотворении «О нынешнем положении» упоминается сура «Нун» («Перо»), в 68-м стихе которой приводятся слова клянущегося пером Всевышнего: «Я клянусь пе- ром!». В стихотворении «О перо!» раскрывается авторское понимание назна- чения поэзии: вести нацию к просвещению («Чакырып яз укырга, уку кыйм- мəтен тəкъдир ит; / Аңлат наданлыкның начарлыгын, аңлат агу икəнен»3 - «Побуди нас к обучению, сделай это нашей судьбой;/ Покажи, что невеже- ство - яд, коварство»), отличать истину от лжи («Яз караны «кара» дип һəм акны ак, / Җөпне «җөп» дип һəм шулай ук такны так» - «Называй черное черным, а белое - белым, / Четное - четным, а нечетное - нечетным»). Таким образом, в раннем творчестве Г. Тукая преобладает тип авторского сознания, связанный с традициями татарского просветительства XIX в. Во мно- гих произведениях этого периода носитель сознания обозначен местоимением «мы», т.е. субъект речи выступает как член социальной группы, которую объединяют просветительские идеалы. «Мы» в стихотворениях 1905-1906 гг. тождественно той части татарского общества, которая осознанно стремится изменить жизнь татар в соответствии с этими идеалами. Этот маркер кол- лективной идентичности, несмотря на различные номинации («друзья», «братья», «умма Мухаммеда» и пр.), имеет консолидирующий смысл: автор подразумевает под ним всю нацию, о чем, в частности, свидетельствует обра- щение в стихотворении «Иттифак хакында» («О единстве», 1905): 3 Тукай Г. Əсəрлəр : 6 томда. 1 т. : шигъри əсəрлəр (1904-1908). Казан : Татар. кит. нəшр., 2011. 72 б. = Тукай Г. Сочинения : в 6 томах. Т. 1 : стихотворения (1904-1908). Казань : Татар- ское кн. изд-во, 2011. С. 72. Тырышыйк, и хас вə гам, Старайтесь, знатные и простолюдины, Һəр көн үзгəрə заман; Ежедневно меняется жизнь; Җитəр, йокламыйк һаман, - Хватит, давайте не будем вечно спать, - Таннар атты, бəдавам4. Взошла заря, бадавам. Автор - носитель гражданского и национального сознания Во многих написанных в 1905-1907 гг. стихотворениях автор предстает как сторонник общественно-политических преобразований, провозглашаю- щий идеал свободы («Хөррият хакында» - «О свободе», 1905), призываю- щий сограждан к единению («Иттифакъ хакында» - «О единстве», 1905), критикующий противников социальных изменений («Хатираи „Бакырган“» - «В память о „Бакыргане“», 1906; «Сорыкортларга» - «Трутням», 1906; «Хөрриятə» - «К свободе», 1907). Гражданские идеалы в лирике Г. Тукая были неразрывно связаны с наци- ональными. Во многих произведениях субъект речи выступает как миллəт- пəрвəр (патриот своей нации). Этот тип автора широко представлен в татар- ской поэзии начала XX в. и обусловлен ростом национального самосознания татар в этот период. Стихотворения, в которых выражается национальное самосознание (наци- ональная идентичность), создавались Г. Тукаем в различное время: «Көз» («Осень», 1906), «Миллəтə» («К нации», 1906); «Үз-үземə» («Самому себе», 1906), «Кичке азан» («Вечерний азан», 1906), «Лəззəт вə тəм нəрсəдə» («В чем удовольствие и сладость?», 1907), «Кем ул?» («Кто он?», 1907), «Китмибез!» («Не уйдем!», 1907) - в первый период творчества; «Мəрхүм Мөхəммəдзаһир əфəндегə» («Покойному Мухамметзагиру эфенди», 1908), «Миллəтчелəр» («Националисты», 1908), «Милли моңнар» («Национальные мелодии», 1909); «Туган тел» («Родной язык», 1909) - во второй; «Хөрмəтле Хөсəен ядкяре» («Светлой памяти Хусаина», 1912), «Аң» («Сознание», 1912); «Даһигə» («Ге- нию», 1913) - в третий (заключительный) период. Формы выражения этого типа авторского сознания различны. В некоторых произведениях переживание национальной идентичности представлено как процесс, в котором лирический субъект оказывается сопричастным националь- ной истории. Таковыми, например, являются стихотворения «Вечерний азан» и «Национальные мелодии». В первом - лирическая медитация строится как движение от прошлого к настоящему. В сознании лирического субъекта под впечатлением от звуков вечернего азана возникают картины исторического прошлого: падение татарских ханств (Касимовского, Казанского, Астрахан- ского), утрата государственности. Эти переживания сменяются рефлексиями 4 Тукай Г. Əсəрлəр : 6 томда. 1 т. : шигъри əсəрлəр (1904-1908). Казан : Татар. кит. нəшр., 2011. 72 б. = Тукай Г. Сочинения : в 6 томах. Т. 1 : стихотворения (1904-1908). Казань : Татар- ское кн. изд-во, 2011. С. 57. по поводу отсутствия национального единства («Юк шул безлəрдə берлəшмəк; / Юк бергə-бер гөрлəшмəк, / Бер җан, бер тəн / Булып һəр неч- /кə серне бер-/гə серлəшмəк»5 - «Нет между собой / У нас единства; / Нет дружеских/ Чувств друг к другу, / Чтоб жить одной / Душой и телом / И доверять друг другу / Самоесокровенное»), переходящими в завершающий стихотворение мотив исчезновения: Сау бул, дөнья! Инде беттек; Бетəргə сүзне беркеттек; Вактында җирне селкеттек, Инде беттек, Инде беттек6. Прощай, мир! Уже нас нет; Мы должны исчезнуть. Было время, мы сотрясали всю землю, Уже нас нет, Уже нас нет! Здесь преобладает прямооценочная точка зрения на причины упадка нации, выраженная от лица «мы». Автор выступает не как дистанцированный от событий исторического прошлого повествователь, а как представитель своей нации, переживающий за ее судьбу. Лирический сюжет стихотворения «Национальные мелодии» разверты- вается как процесс переживания автором самоидентичности. В первой строфе субъект речи, маркированный личным местоимением «я», захвачен испол- няемой «другим» песней, мелодия которой рождает у него эмоциональный отклик и рефлексию: Башка килə уйлар төрле-төрле, Əллə нинди зарлы, моңлы көй7. В голову приходят различные мысли, Какая-то жалобная, грустная песня. В следующей строфе лирическое «я» сменяется «мы»: Өзлеп-өзлеп кенə əйтеп бирə Татар күңле нилəр сизгəнен; Мескин булып торган өч йөз елда Тəкъдир безне ничек изгəнен8. Тревожа сердце, она говорит, Что чувствует душа татар; Как триста лет терпели мы горе, Испытывали гнет судьбы. Обращение к историческому прошлому народа, полному тягот и лише- ний, придает лирическому переживанию эпичность: 5 Тукай Г. Əсəрлəр : 6 томда. 1 т. : шигъри əсəрлəр (1904-1908). Казан : Татар. кит. нəшр., 2011. 72 б. = Тукай Г. Сочинения : в 6 томах. Т. 1 : стихотворения (1904-1908). Казань : Татар- ское кн. изд-во, 2011. С. 135. 6 Там же. 7 Тукай Г. Əсəрлəр : 6 томда. 2 т. : шигъри əсəрлəр (1909-1913). Казан : Татар. кит. нəшр., 2011. 59 б. = Тукай Г. Сочинения : в 6 томах. Т. 2 : стихотворения (1909-1913). Казань : Татар- ское книжное изд-во, 2011. С. 59. 8 Там же. Күпме михнəт чиккəн безнең халык, Күпме күз яшьлəре түгелгəн; Милли хислəр белəн ялкынланып, Сызлып-сызлып чыга күңленнəн9. Сколько горя претерпел наш народ, Сколько было пролито слез. Воодушевллясь национальными чувствами, Протяжно он об этом поет. В следующей строфе вновь появляется лирическое «я», указывающее на изменение в переживании самоидентичности: от коллективной идентичности (мы - татары) автор переходит к индивидуальной, подчеркивая личностное переживание сопричастности к национальной истории, возвышающее субъ- екта речи над тем, что с точки зрения испытываемого чувства представляется обыденным и малозначительным: Хəйран булып җырны тыңлап тордым, Ташлап түбəн дөнья уйларын; Күз алдымда күргəн төсле булдым Болгар һəм Ак Идел буйларын10. С изумлением я слушал песню, Забыв все низкие мирские думы; Перед взором моим словно бы воскресли Болгар и берега Белой. В заключительной строфе в качестве одного из субъектов речи выступает и сам поющий: Түзəлмəдем, бардым җырлаучыга, Не выдержал я, подошел к певцу, Дидем: «Кардəш, бу көй нинди көй?» Спросил: «Брат, что это за мелодия?». Җавабында миллəтəшем миңа: «Бу көй була, - диде, „Əллүки“»11. Соплеменник мне ответил: «Эта мелодия - „Аллюки!“». Здесь переживание идентичности приобретает характер кровного род- ства; на это указывает обращение к поющему - «Кəрдəш!» (в этимологии этого имеющего общетюрское происхождение слова присутствует корень «ка- рын» - живот, чрево). Анализируя субъектную организацию стихотворения, В.Р. Аминева пи- шет о «бытийно-субъектном взаимопроникновении» «я» и «мы», одновре- менно подчеркивая, что оно «не приводит к интегральности образа лириче- ского субъекта и отказу от изображения его как замкнутой и определенной личности», иначе говоря, «субъект речи, совмещающий в себе голоса „дру- гих“ до полного слияния и неотделимости друг от друга, в то же время оста- ется самим собой» [7. С. 17]. 9 Тукай Г. Əсəрлəр : 6 томда. 2 т. : шигъри əсəрлəр (1909-1913). Казан : Татар. кит. нəшр., 2011. 59 б. = Тукай Г. Сочинения : в 6 томах. Т. 2 : стихотворения (1909-1913). Казань : Татар- ское книжное изд-во, 2011. С. 59. 10 Там же. С. 59. 11 Там же. С. 59. Субъект религиозного сознания в поэзии Г. Тукая В советский период стихотворения Г. Тукая, в которых автор высупает как субъект религиозного сознания, маргинализировались. В литературоведе- нии и критике им уделялось мало внимания. Напротив, произведения анти- клерикальной направленности, в которых Г. Тукай критиковал консервативное духовенство, выдвигались на первый план как свидетельство негативного от- ношеня поэта к религии. Более того, отдельные произведения с религиозными образами и мотивами долгое время не включались в многотомные собрания сочинений поэта. К числу стихотворений, в которых автор выступает как носитель религи- озного сознания, относятся «Тəəссер» («Впечатление», 1908); «Васыятем» («Мое завещание», 1909); «Китап» («Книга», 1909); «Ана догасы» («Молитва матери», 1909); «Мигъраҗ» («Миградж», 1910); «Бер мəн» («Неведомая душа», 1910); «Кадер кич» («Ночь ал-Кадр», 1911). В «Тəəссер», вольном переводе стихотворения М.Ю. Лермонтова «Мо- литва», показан процесс обретения лирическим субъектом душевной просвет- ленности при чтении Корана: Укыйм тиз-тиз күңелдəн бер гаҗаиб сүрə Коръəннəн, - Газаплар мəгънəви бер кул илəн алынадыр җаннан12. Читаю быстро про себя я одну удивительную суру из Корана - Душа, словно по мановению чьей-то руки, освобождается от мук. Лирический сюжет в стихотворении развертывается как движение чувств лирического субъекта от локальных, обусловленных жизненными невзгодами ситуаций (минут жизни) к вневременному переживанию величия Всевыш- него: Укыйм тиз-тиз күңелдəн бер гаҗаиб сүрə Коръəннəн, - Газаплар мəгънəви бер кул илəн алынадыр җаннан. Оча дилдəн бөтен шик-шөбһəлəр, һəм мин җылый башлыйм: Яңакларны мөкаддəс күз яшемлə энҗели башлыйм13. Читаю быстро про себя я одну удивительную суру из Корана - Душа, словно по мановению руки, освобождается от мук. Уходят прочь с души все сомненья, и начинаю я плакать; По щекам катятся священные жемчужные слезы. 12 Тукай Г. Əсəрлəр: 6 томда. 1 т. : шигъри əсəрлəр (1904-1908). Казан : Татар. кит. нəшр., 2011. 221 б. = Тукай Г. Сочинения : в 6 томах. Т. 1 : стихотворения (1904-1908). Казань : Татар- ское кн. изд-во, 2011. С. 221. 13 Там же. Образ слез и мотив плача выступают как знаки переживаемого лириче- ским субъектом катарсиса - душевного очищения, перехолящего в конце сти- хотворения в благоговейное признание величия Аллаха и его прославление: Ходайа! Син тыйган эшлəр тəмам əкътагъ вə əбтəр, дим; Иям баш сəҗдəгə: «Аллаһе хак! Аллаһе əкбəр!» - дим14. Я говорю: «Всевышний! Все, что ты запретил, ненужно и плохо». Склоняюсь молитвенно, говоря: «Аллах праведен! Аллах велик!» В стихотворении «Неведомая душа» от чувства безнадежности («Өзеп барлык хəятымнан өмидне, / Димен: „Аһ, бар да бетте, бар да бетте!“»15 - «Потеряв всякую надежду в своей жизни, / Говорю: „Ах, все кончено, все кончено!“») лирический субъект приходит к благодатному принятию мира: «Тибəр күңлем моңарчы бер лəгыйньчə / Тибəдер “рəхмəттəн лил-галəмин” ча»16 - «Мое сердце, одержимое до этой поры дьяволом / Преисполнено „милостью для миров“». Включенная в заключительную строфу цитата отсы- лает читателя к 107 аяту 21 суры Корана («Пророки»), в котором Всевышний обращается к пророку Мухаммеду со словами: «Мы послали тебя только как милость для миров». Одной из вершин лирики Г. Тукая, в которой лирический герой выступает как носитель религиозного сознания, является стихотворение «Васыятем» («Мое завещание», 1909). В звучащем в начале стихотворения обращении к душе: «Кайт, и нəфсе мотмəиннəм! Бар, юнəл, кит Тəңреңə;/ Бирдең аркаңны моңарчы, инде бир бит əмренə»17 - «Вернись, душа, обретшая покой! Иди, стремись, лети к своему Создателю! / До этого ты была обращена (к нему) спиной, теперь - внемли его повелению, повернувшись лицом» - присут- ствует кораническая аллюзия: согласно мусульманским эсхатологическим представлениям, душа человека в Судный день возвратится в место своего отправления. Для субъекта речи экзистенциально значимой оказывается манифестация религиозной идентичности, веры, которой наполнено его сердце: Əһле тəкфир бер гаҗəплəнсен, күреп актык сүзем: Күр, нə рəсмə тулган иман берлə Коръəн садремə!18. Пусть, увидев мои последние слова, удивятся те, кто называл меня безбожником: Гляди, сколько веры и Корана в моей груди! 14 Тукай Г. Əсəрлəр: 6 томда. 1 т. : шигъри əсəрлəр (1904-1908). Казан : Татар. кит. нəшр., 2011. 221 б. = Тукай Г. Сочинения : в 6 томах. Т. 1 : стихотворения (1904-1908). Казань : Татар- ское кн. изд-во, 2011. С. 221. 15 Тукай Г. Əсəрлəр : 6 томда. 2 т. : шигъри əсəрлəр (1909-1913). Казан : Татар. кит. нəшр., 2011. 141 б. = Тукай Г. Сочинения : в 6 томах. Т. 2 : стихотворения (1909-1913). Казань : Татар- ское книжное изд-во, 2011. С. 141. 16 Там же. 17 Там же. С. 9. 18 Там же. С. 9. Основу стихотворения «Миградж» составляют события, упоминаемые в первом аяте 17 суры («Ночной перенос»): «Хвала тому, кто перенес ночью Своего раба из мечети неприкосновенной в мечеть отдаленнейшую, вокруг которой Мы благословили, чтобы показать ему из Наших знамений. Поис- тине, Он - всеслышащий, всевидящий!». Речь идет об одном из чудес при жизни пророка Мухаммада - его ночном переносе из Мекки в Иерусалим и последующем вознесении на мифическом существе ал-Бурак. Этот сюжет ши- роко представлен в восточной литературе в многочисленных миграджнаме19. С точки зрения субъектной организации, «Миградж» - пример «повест- вовательной» лирики. Автор в нем субъектно не выделен, но возвышенный эмоциональный тон, образный строй и звучащая в конце стихотворения оценка описанных событий: «Нə саташмак, нə гөман, нə хыял, нə төш иде, - / Бер илаһи вакыйга, могъҗиз вə серле эш иде»20 («Это не было ни бредом, ни (плодом) воображения, ни фантазией, ни сном - / Это было боже- ственным событием, чудесным и таинственным») - указывают на то, что по- вествователь предстает перед читателем как носитель религиозного сознания. Субъектная форма, в которой автор выступает как «повествователь», по всей видимости, связана с тем, что в основывающихся на коранических сюжетах стихотворениях («Миградж», «Ночь ал-Кадр»), для поэта было зна- чимо само событие, связанное с жизнью пророка Мухаммеда. Автор-поэт Г. Халит в монографии «Многоликая лирика» писал: «Уже в его (Г. Тукая. - М.И.) раннем творчестве наблюдалось страстное стремление по- нять роль поэта, миссию поэзии… В освоении данной проблемы поэт успел проявить как традиционный, так и собственный подход к ней» [8. C. 165-166]. Тема поэзии и поэтической миссии раскрывается в стихотворениях «Хəзерге хəлебезгə даир» («О нынешнем положении», 1906); «И калəм!» («О, перо!», 1906), «Пушкинə» («Пушкину», 1906), «Шагыйрьгə» («Поэту», 1907); «Бер татар шагыйренең сүзлəре» («Слова одного татарского поэта», 1907), «Шагыйрьгə» («Поэту», 1907); «Мөтəшагыйрьгə» («Бесталанному поэту», 1907); «…гə (Ядкяр)» («К…(Воспоминанье)», 1908); «Татар мөхəрриренə» («Татарскому писателю», 1910). Стихотворение «Поэту» представляет собой вольный перевод произведе- ния М.Ю. Лермонтова «Г(ну) Павлову». «Общая для обоих стихотворений тема - положения поэта в обществе, - пишут М. Ибрагимов и И. Гумеров, - 19 Ганиева Р.К. «Мигъраҗ» // Габдулла Тукай. Энциклопедия. Казань, 2016. 436 б. = Ганиева Р.К. Миградж // Габдулла Тукай : энциклопедия. Казань, 2016. С. 436. 20 Тукай Г. Əсəрлəр : 6 томда. 2 т. : шигъри əсəрлəр (1909-1913). Казан : Татар. кит. нəшр., 2011. 117 б. = Тукай Г. Сочинения : в 6 томах. Т. 2 : стихотворения (1909-1913). Казань : Татар- ское книжное изд-во, 2011. С. 117. у Лермонтова раскрывается в мотиве клеветы света, который у Тукая, по при- чине отсутствия в татарской концептосфере начала XX в. концепта «свет» (в значении «светское общество»), оказывается трансформированным: в сти- хотворении татарского поэта речь идет об отношении к поэту народа... Таким образом, лермонтовский мотив в вольном переводе Тукая изменяется не на стилистическом, а на семантическом уровне: клевета света трансформируется в клевету и зависть к поэту со стороны людей» [9. C. 23]. Иной тип выражения авторского сознания присутствует в стихотворе- ниях «Бер татар шагыйренең сүзлəре» («Слова одного татарского поэта»), «Шагыйрь» («Поэт»), «Тəрəддед вə шөбһə» («Колебания и сомнения»), «Вакъты гаҗезем» («В часы сомнений»), «Сəрлəүхəсез» («Без названия»). В них автор- ское сознание выражается как взволнованный лирический монолог, как ре- флексия, в центре которой тема творчества. Так, в стихотворении «Поэт» содержится вера в свой талант, жизненный оптимизм: Күкрəгемдə минем шигырь утым саумы?! Күтəрəм мин, карт булсам да, авыр тауны; Күңлемдə көн һаман аяз - һаман да яз: Шагыйрь күңелендə кыш булмый да кар яумый21. Горит ли в груди моей огонь поэзии?! Подниму я, хоть и стар, тяжелую гору. В сердце моем ясный день - вечная весна: В сердце поэта не бывает зимы, не идет снег. Лирический субъект видит в поэзии источник жизненной энергии («Булмамын, юк, картайсам да, чын карт кеби, / Утырмам тик, юк-бар телəк тели-тели; / Менмəмен мин, Ходай кушса, мич башына,/ Шигырьлəрдəн килер миңа кирəк җылы - «Не стану я с годами как старик, / Не буду почивать, мечтая о пустом. / Бог даст, не стану, лежать на печи, / От стихов получу я нужное тепло»), силу, побеждающую страх перед смертью: Җырлый-җырлый үлəрмен мин үлгəндə дə, Дəшми калмам Газраилне күргəндə дə; «Без китəрбез, сез каласыз!» - дип җырлармын, Җəсəдемне туфрак берлə күмгəндə дə22. В предсмертный свой час я буду петь, Не промолчу, когда за мной придет Азраил. Буду петь «Мы уходим, вы остаетесь», Даже тогда, когда мое тело предадут земле. 21 Тукай Г. Əсəрлəр : 6 томда. 1 т. : шигъри əсəрлəр (1904-1908). Казан : Татар. кит. нəшр., 2011. 225 б. = Тукай Г. Сочинения : в 6 томах. Т. 1 : стихотворения (1904-1908). Казань : Татар- ское кн. изд-во, 2011. С. 225. 22 Там же. Более сложным с точки зрения развития лирического сюжета оказывается стихотворение «Колебания и сомнения», лирический субъект которого тер- зается мучительными вопросами о своем предназначении, сущности своего творчества: Җырлыймын, лəкин җырымнан файда бармы халкыма? Бер мəлəктəн яки шəйтаннанмы илһамым килə?23. Я пою, но есть ли от моих песен польза народу? От ангела или шайтана приходит ко мне вдохновение? Состояние безнадежности, неудовлетворенности от написанного («Һич риза булмыйм үземнəн язганымнан соңра мин; / Һəр заман күз алдыма кимлек вə ноксаным килə»24 - «Закончив писать, я не доволен тем, что написал: / Всегда вижу в написанном несовершенства и недостатки») сменяется душев- ным просветлением, надеждой на будущее: Кайвакытлар һəр сəгадəттəн өмидемне өзəм, - Əллə кайдан шунда икъбаль чулпаным килə. Ялтырый ул күклəремдə, күп өмидлəр арттыра: Күз яшем сөртергə гүя назлы җананым килə25. Порою я теряю всякую надежду - И тогда откуда-то восходит звезда моего счастья. Сверкает оно в моих небесах, наполняет надеждой, Словно любимая, которая явилась, чтобы утереть мне слезы. Обращая внимание на сложное переплетение противоречивых эмоций в этом стихотворении, Т.Ш. Гилязов пишет «Посредством обращения к вариа- циям разновременных противоречий автору удается более полно передать движение души лирического героя, психологические изменения, диалектику души»26. Анализируя стихотворение Г. Тукая «Пəйгəмбəр» («Пророк»), Г. Халит писал: «Сближение или отождествление роли поэтической личности или во- обще человека с пророческой и даже божественной миссией было широко рас- пространено в суфийской поэзии левого, пантеистического направления. Подобная тенденция в новой татарской поэзии имеет прямые параллели в рус- ской классической поэзии. И в данном случае через образ поэта-пророка проступает один из аспектов «западно-восточного синтеза»…» [8. C. 173]. 23 Тукай Г. Əсəрлəр: 6 томда. 2 т.: шигъри əсəрлəр (1909-1913). Казан: Татар. кит. нəшр., 2011. 10 б. = Тукай Г. Сочинения: в 6 томах. Т. 2: стихотворения (1909-1913). Казань: Татарское книжное изд-во, 2011. С. 10. 24 Там же. С. 10. 25 Там же. С. 10. 26 Гыйлəҗев Т.Ш. Тəрəддед вə шөбһə // Габдулла Тукай. Энциклопедия. Казан, 2016. 613 б. = Гилязов Т.Ш. Колебания и сомнения // Габдулла Тукай. Энциклопедия. Казань, 2016. С. 613. Ученый сравнивает стихотворение Г. Тукая с одноименным произведе- нием другого татарского поэта начала XX в. - Сагита Рамиева - и приходит к выводу, что в отличие от стихотворения С. Рамиева, в котором доминирует «романтический субъективизм», в тукаевском «Пророке» преобладает идея гуманизма: «Он (Тукай. - М.И.) не смотрит на поэта-пророка как на рупор своего лирического героя, а обращает внимание на его проповедь, жизненно- историческую объективность. Поэтому между традиционным гуманизмом ту- каевского поэта-пророка и передовыми идеалами времени есть тесная связь, созвучие, а у рамиевского пророка нигилистическе настроения как бы прег- раждают путь к этой связи, созвучию» [8. C. 178]. Сопоставляя стихотворения Г. Тукая и С. Рамиева на уровне субъектной организации, необходимо указать на «повествовательность» первого стихот- ворения: в нем внимание читателя сосредоточено не на переживаниях лири- ческого субъекта, а на событиях после обретения им дара пророчества (такая субъектная организация присутствует и в стихотворении М. Лермонтова). В рамиевском переводе пушкинского пророка субъектная организация претерпевает изменения. Если пушкинский «Пророк» заканчивается обраще- нием Бога к лирическому субъекту, то у С. Рамиева - последовавшим за этим эмоциональным откликом лирического субъекта: Ди дə күктəн аваз, сикереп торамын, Китеп, бер тау башында ултырамын; Бизəм шунда тəмам чын-чын күңелдəн Бу дөньяның бөтен җир һəм күгеннəн27. Говорит небесный голос, и я вскакиваю, Поднимаюсь на вершину горы; Искренне отрешаюсь там От земли и неба этого мира. Для С. Рамиева, очевидно, важно подчеркнуть индивидуальное начало в лирическом субъекте. Таким образом, в стихотворениях Г. Тукая, в которых автор выступает как поэт, обнаруживается связь с характерными для средневековой татарской поэзии представлениями о высокой миссии поэта как медиума между Богом и людьми и соответствующая ему сакрализация поэтического творчества («О нашем нынешнем положении», «О, перо!», «Пророк»). Эта связь осо- бенно ярко проявилась в ранних произведениях татарского поэта. В написанных во второй и третий периоды художественной эволюции стихотворениях Г. Тукая появляются новые грани осмысления темы поэта и поэзии и соответствующие им особенности выражения авторского сознания. Риторичность сменяется интимными переживаниями, сомнениями в своем 27 Рəмиев С., Бабич Ш. Əсəрлəр. Казан: Мəгариф, 2005. 34 б. = Рамиев С., Бабич Ш. Сочинения. Казань: Магариф, 2005. С. 34. творчестве, внутренними противоречиями («Размышления одного татарского поэта», «Поэт», «Колебания и сомнения». «В часы сомнений»). В этих сти- хотворениях в центре лирическое «я», что находит отражение в субъектной сфере: в указанных произведениях на первое место выходит лирический субъект. Заключение Лирика Г. Тукая, рассматриваемая с точки зрения авторского сознания представляет собой сложную систему, в которой сосуществуют различные типы авторского сознания: просветительское, гражданское, религиозное, автор- поэт. Различны и формы субъектной организации стихотворений: «повествователь», «лирическое «я», «ролевая лирика». Факторами, определяющими типы авторского сознания, являются лите- ратурная традиция, диалог с восточной и русской поэзией, культурно-истори- ческий контекст, обусловивший «многоликость» (Г. Халит) татарской лирики начала XX в. В ситуации обновления понятийно-терминологического аппарата совре- менного литературоведения и в целом его теории и методологии значимым становится обращение к теоретическому наследию отечественных научных школ. Разработанная в трудах Б.О. Кормана и его последователей теория ав- тора и сформировавшийся в рамках этой авторитетной научной школы поня- тийный тезаурус могут стать опорой для изучения типов авторского сознания и форм их выражения в татарской литературе. Методология субъектного ана- лиза обладает хорошим потенциалом в исследованиях идентичности в лите- ратуре, в том числе национальной. В системе авторских самоидентификаций значимыми являются его самоопределения как человека, причастного к этни- ческой общности. Системный анализ субъектной сферы позволяет зафикси- ровать особенности этого типа авторского сознания в творчестве отдельных поэтов и писателей, а в широком смысле - в различные периоды в истории национальных литератур.

Об авторах

Марсель Ильдарович Ибрагимов

Институт языка, литературы и искусства им. Г. Ибрагимова Академии наук Республики Татарстан

Автор, ответственный за переписку.
Email: mibragimov1000@mail.ru
ORCID iD: 0000-0002-7805-3167
SPIN-код: 4217-6864

кандидат филологических наук, доцент, старший научный сотрудник лаборатории междисциплинарных исследований Поволжья и Урала

Российская Федерация, 420111, г. Казань, ул. Баумана, д. 20

Список литературы

Дополнительные файлы