The place of man in Russia’s social space (possibilities of empirical research)

Full Text

Будущее страны в сложный этап исторического развития объясняет необходимость анализа процессов, происходящих в контексте реальных изменений тех сторон общественного развития, которые оказывают влияние на существенные параметры российской цивилизационной модели. Простая констатация, что у России свой самобытный путь развития, невозможна без критического анализа тех составляющих этого пути, которые оказывают влияние на качество жизни населения, общественное сознание, взаимоотношения внутри сообщества и с внешним миром. Для характеристики модели цивилизационного развития, которой следует Россиия, важно учитывать не только особенности самосознания и духовные составляющие образа жизни («таинственный народный дух» [26. С. 214]), но и вполне осязаемые обстоятельства жизни — материальные, социальные, политические, технологические. Тогда цивилизационную модель современной России можно определить как гетерогенную — в ней совмещаются технологические достижения, элементы гражданского общества, смешанный тип государственного устройства (плебисцитарная демократия [47]), крайняя степень материального расслоения, смешение западных форм образа жизни, восточный колорит и архаика и т.д., и для изучения этой модели необходимо выбрать или разработать соответствующий научный аппарат.

Можно обратиться к системе понятий в поле теоретической конструкции «социальное пространство». Ответом на вопрос, для чего нужно изучать социальное пространство страны, может быть «нет ничего практичнее хорошей теории», а также «чтобы определить место человека в своей стране, нет ничего практичнее, чем теоретически представить те реальные общественные сферы, в которые входит человек со всеми его способностями, потребностями, жизненными обстоятельствами, оценками и мнениями». Кроме того, как подчеркивает П. Бурдье, такой подход позволяет представить совокупность точек, с которых обычные агенты (в том числе социолог) видят социальный мир, — большинство позиций повседневного существования с его дистанциями. Бурдье советовал вкладывать «наиболее важные теоретические вопросы в тщательно проведенное эмпирическое исследование» и обращаться «за решением той или иной канонической проблемы к тематическим исследованиям… например, вооружившись в попытке понять фетишизм не классическими текстами Маркса или Леви-Стросса, а анализом высокой моды и “марки” кутюрье» [46. С. 110]. Для оценки возможностей эмпирического изучения социального пространства с его полями были проанализированы мнения россиян о качествах социальных полей и своем месте в них.

Эмпирическая база исследования — материалы всероссийского мониторинга, одного из немногих проектов, который начался еще в советской России (в границах РСФСР 1990 года) и продолжается до сих пор, в значительной части по той же программе. В 1990–2020 годы мониторинг проводился каждые четыре года, затем в 2015 и 2023 году (перерыв в 5 и 7 лет соответственно). Опросы 1990–2015 годов были проведены под руководством Н.И. Лапина, опрос 2023 года — под руководством Л.А. Беляевой. Мониторинг охватывает социально-политический и экономический контексты жизни, базовые ценности и нормы поведения населения, его труд, доходы, повседневные интересы, оценки тенденций развития страны, своего настоящего и ближайшего будущего. Объем интервью в разные годы составлял от 70 до 150 вопросов, большинство вопросов повторялись во всех волнах (1). В опросе 2023 года представлены все федеральные округа и большинство регионов. Предлагаемая методика может учитывать данные других исследований в качестве основных или дополнительных. В статье использованы материалы ВЦИОМ и ФОМ. Данные Российского социального исследования (РСИ), сопоставимого с Европейским социальным исследованием (ESS), предоставлены А.В. Андреенковой, под чьим руководством был проведен опрос в сентябре — ноябре 2024 года (2).

Социологические теории социального пространства возникли сравнительно недавно, в отличие от философско-исторического осмысления этого понятия. Предметом изучения является также взаимодействие физического и социального пространств, которые, с одной стороны, не совпадают, но, с другой стороны, тесно взаимодействуют. Разные подходы к определению социального пространства и его наполненности представлены в работах многих социальных философов и социологов (см., напр.: [6; 7; 17; 19; 24; 44; 45]), в каждой концепции обозначены те или иные характерные черты социального пространства — от межиндивидуальных взаимодействий, иерархического строения и дистанций до сетевых и виртуальных сообществ. Сегодня социальные науки находятся под воздействием методик изучения «больших данных», но выстраивать методологию изучения социального пространства страны с учетом его множественности и изменчивости — прерогатива социальной философии и социологии. Множественность — характерная, неустранимая черта социального пространства, находящегося в непрестанной динамике и трансформации, поэтому необходим анализ состояния социальных полей по целому ряду непрерывно изменяемых показателей, определяя на каждом временном этапе основные показатели, по которым можно отслеживать изменения социальных полей и в целом социального пространства. Теория социального пространства имеет структуралистские основания [1], поэтому для нее характерны ясность и общность методологической программы и четкие границы анализа.

Статья опирается на теорию Бурдье, который рассматривал общество как социальное пространство из ансамбля полей, в которых концентрируются разные виды капитала [9; 10; 15] и происходит взаимодействие и борьба акторов — индивидуальных и групповых — за статусные позиции в конкретном поле и в социальном пространстве в целом. Социальное пространство — «поле сил, точнее совокупность объективных отношений сил, которые навязываются всем входящим в это поле и несводимы к намерениям индивидуальных агентов или же к их непосредственным взаимодействиям… Действующие свойства, взятые за принцип построения социального пространства, являются различными видами власти или капиталов, которые имеют хождение в различных полях. Капитал, который может существовать в объективированном состоянии — в форме материального свойства или, как это бывает в случае культурного капитала, в его инкорпорированном состоянии, что может быть гарантировано юридически, – представляет собой власть над полем (в данный момент времени)» [13. С. 15]. Поля и действующие в них капиталы — механизмы воспроизводства социальных отношений и иерархий, но теория Бурдье не учитывает во всей полноте те изменения, вызовы и способы, которые позволяют трансформировать социальные поля и социальное пространство благодаря действиям социальных акторов. Поэтому несколько статичная теория социального пространства была дополнена теорией действия Бурдье, в центре которой находится понятие габитуса — система приобретенных схем, действующих на практике как категории восприятия и оценивания или как принцип распределения по классам и организационный принцип действия [14].

Поля социального пространства — многосоставные объекты, несводимые к единому целому, с разными основаниями, наборами признаков и влиянием на положение индивида: «Позиция агента в социальном пространстве может определяться по его позициям в различных полях, т.е. распределением власти, активированной в каждом отдельном поле. Это, главным образом, экономический капитал в его разных видах, культурный капитал и социальный капитал, а также символический капитал, обычно называемый престижем, репутацией, именем и т.п.» [13. С. 16]. Социальные поля, составляющие социальное пространство, можно рассматривать как структуру распределения разных видов капитала, которые функционируют одновременно как инструменты и цели борьбы в разных полях и в социальном пространстве в целом. «Социальное пространство можно описать как такое многомерное пространство позиций, в котором любая существующая позиция может быть определена, исходя из многомерной системы координат, значение которых коррелирует с соответствующими различными переменными. Таким образом, агенты в них распределяются в первом измерении — по общему объему капитала, которым они располагают, а во втором — по сочетаниям в них капиталов, т.е. по относительному весу различных видов капитала в общей совокупности собственности» [13. С. 16].

В отечественном научном дискурсе представлен опыт рассмотрения некоторых полей социального пространства (см., напр.: [25; 27; 30; 43]): идеологического поля; социального поля фондового рынка; поля цифровой экономики; виртуального сообщества как социального поля, где присутствует неравенство и коммуникативный капитал; социального поля здоровья нации; социального театра; спорта; современной литературы; образования; сексуальности и т.д. — теория Бурдье позволила исследователям рассмотреть проблемы общества с использованием единой системы понятий: капитал, борьба, позиция, практика, габитус, действие, власть. Например, была показана интегрированность спорта в тело социума, иерархичность поля спорта, его способность к трансформации и практический смысл, динамичность развития, многомерность и способность подчинять себе спортивных агентов, влиять на иные поля и само общество [22].

Отмечая успешность применения теории пространства Бурдье к анализу отдельных социальных полей, нельзя не отметить отсутствие комплексного и синхронного рассмотрения доминирующих социальных полей, образующих такие характеристики конкретного общества, которые позволяют говорить о модернизационном уровне и цивилизационной модели страны. Целостный взгляд на состав полей и их структуру с использованием эмпирических индикаторов пока не стал общепринятым методологическим подходом. Адекватное изучение полей социального пространства возможно только посредством сочетания объективных и субъективных характеристик, которые должны дополнять друг друга, описывая общество, представленное в этих полях, находить свое отражение в объективированном виде, а также в восприятии этих полей населением. Для социолога, работающего с эмпирическими данными, приоритетное значение имеют оценки индивидами социального поля, многообразия его характеристик и самоидентификация в этом поле.

Социальное пространство России формируется социально-экономическим, политическим, бюрократическим, религиозным, региональным, национальным и ценностным полями. Важным свойством социальных полей является их взаимное влияние, что выражается в изменении социальной позиции индивида в конкретном поле при изменении позиции в другом поле — как при повышении, так и в случае понижения. В социальном пространстве действуют акторы — индивидуальные и коллективные субъекты, последние образуют социальные общности — демографические, национальные, территориальные, профессиональные и т.п., которые внутренне иерархически упорядочены («верхние», «средние» и «нижние» слои, вертикальные и горизонтальные каналы перемещений и т.д.). Все индивидуальные акторы занимают свое место в социальных полях, действуют в соответствии с габитусом и имеют представление о своем месте, получаемом в ходе социализации и сравнения с другими акторами. Отдельные индивидуальные акторы могут обладать таким объемом капитала (экономического, политического, символического, человеческого и др.), который дает им существенный перевес над коллективными акторами. Так, в политическом поле обычно доминирует руководитель политического объединения, но в определенных обстоятельствах его сила может ослабевать, и в результате меняется (снижается) его социальная позиция. Такие же перемещения происходят в других полях при сокращении того или иного вида капитала у конкретного актора. Исключение составляет человеческий капитал, поскольку он только накапливается и не утрачивается без чрезвычайных обстоятельств. Более того, составная часть человеческого капитала — цифровые компетенции — сегодня может наращиваться без влияния других видов капитала.

В поиске инструментов изучения социального поля можно обратиться к объективным показателям или опереться на суждения тех, кто располагается в этом поле, т.е. задействовать количественные и качественные методы. Каждое социальное поле, согласно Бурдье, можно анализировать по двум группам показателей — имеющих объективированное выражение и отраженных в массовом сознании.

Социально-экономическое поле, по Бурдье, занимает центральное место в социальном пространстве в силу того, что здесь концентрируется экономический капитал, а позиция актора в социальном пространстве определяется главным образом его позицией в экономическом поле, которое стремится навязать свою структуру другим полям [13]. Эмпирические индикаторы экономического капитала формируют иерархическую систему позиций, характеризующих материальное благосостояние: доход, финансовый капитал, недвижимость, возможности для поддержания здоровья, получения высококвалифицированной медицинской помощи и образования. В этой системе показателей существует тесная связь между распределением дохода и другими показателями благосостояния, закрепляющими размещение людей по социальным слоям. Неравномерность обладания экономическим капиталом может фиксироваться и другими объективными показателями: место жительства в респектабельных районах города или престижной дачной местности, высокая стоимость жилья, обладание предметами роскоши, антиквариатом и прочими свидетельствами значительного экономического капитала, а на другом полюсе оказываются люди с минимальным доходом в социально неблагополучных районах.

Наряду с объективными показателями экономического капитала используется самооценка материального положения, оценки справедливости в распределении богатства, доступности хорошего питания, нормального жилья и медицинской помощи. Помимо экономического капитала в этом поле находятся такие показатели, как уровень социальной защиты и социального обеспечения, возможность получения качественных медицинских услуг, развитость системы образования, учреждений культуры и досуга и их доступность. Эти показатели варьируют в зависимости от экономического капитала в узком смысле слова, а также от предоставляемых социальных услуг. В число субъективных показателей включаются также индикаторы социальной солидарности, коллективизма/индивидуализма, отношение к справедливости и равенству.

Так, в мониторинге ЦИСИ ИФ РАН за 1990–2023 годы респонденты были распределены по материальному положению на основе самоидентификации (табл. 1). В начале 1990-х годов около 70 % населения оказались в группах «нищих», «бедных» и «необеспеченных», к трем верхним материальным слоям относились 30 %. В 2023 году соотношение слоев изменилось: три нижние страты составляют 31 %, четвертая — обеспеченные — 50 %, пятая и шестая — 19 %. За тридцать лет общество пришло к довольно устойчивой конструкции вследствие позитивных сдвигов в экономике и успешной адаптации к постсоветским социетальным преобразованиям. Располагаемый экономический капитал — уровень дохода населения — вырос на столько, что можно говорить о повышении социального благополучия. Тенденцию на стабилизацию материального расслоения в 2024–2025 годы фиксирует и ФОМ: 25 % россиян считают свое материальное положение хорошим, 55 % — средним, 18 % — плохим при незначительных колебаниях оценок [22]. Схожую картину показывают и оценки удовлетворенности нынешним состоянием экономики: по данным РСИ, средний балл за 2016–2024 годы по 10-балльной шкале вырос в 1,25 раза.

Таблица 1
Какое высказывание характеризует Ваше материальное положение?, %

Однако если рассматривать социально-экономический капитал как комплексное удовлетворение базовых потребностей (табл. 2), то низкие оценки (менее 50 %) получили доступность хорошей медицинской помощи и образования, лишь каждый пятый (21 %) заявил о своей защищенности от бедности.

Таблица 2
Положительные оценки показателей уровня жизни, %

Таким образом, выборочный анализ показателей социально-экономического капитала показал, что в постсоветские годы происходило накопление этого капитала для обеспечения материальной стороны жизни — дохода, жилищных условий, качества потребительских товаров, бытового обслуживания. Но другая часть социально-экономического капитала (нематериальные критерии) не удовлетворяет население, большинство не имеет достаточного дохода для получения качественных услуг здравоохранения и образования.

Политическое поле Бурдье определяет как «поле сил и поле борьбы, направленной на изменение соотношения этих сил, которое определяет структуру поля в каждый момент, не есть государство в государстве: влияние на поле внешней необходимости дает о себе знать посредством той связи, которую доверители, в силу своей дифференцированной отдаленности от средств политического производства, поддерживают со своими доверенными лицами, а также посредством связи, которую эти последние в силу их диспозиций поддерживают со своими организациями» [9. С. 182]. На политическом поле «разыгрываются, с одной стороны, монополия разработки и распространения принципа легитимного разделения социального мира и тем самым мобилизации групп, а, с другой – монополия применения объективированных инструментов власти (объективированный политический капитал)» [9. С. 181–182, 193]. В обществе действует комплекс субъектов политики — партии, политики, возглавляющие политические и государственные организации, государственные служащие, СМИ, некоммерческие организации и отдельные индивиды. Распределение власти на политическом поле обусловлено историческими особенностями развития страны, условиями, традициями, ценностями и моделями поведения в политическом поле. Участие индивидов состоит в поддержке легитимности ветвей власти и оказании доверия им и СМИ — традиционным и электронным — в зависимости от политической культуры: она может быть патриархальной, подданической, активистской и смешанной, характеризует участников социального поля в их готовности участвовать в голосовании, поддерживать политические акции и протесты, совершать активные действия в защиту прав человека, свободы слова, институтов гражданского общества и т.д.

Исследование 2023 года выявило низкие оценки возможностей простых людей влиять на политику: большинство (74 %) считают, что совсем не могут или крайне мало могут влиять на политику. Это мнение соответствует распределению ответов на вопрос, заданный в РСИ, — «В какой мере в рамках нынешней политической системы у таких людей, как Вы, есть возможность влиять на политику?»: ответы «совсем нет» и «очень мало» дали 80 % опрошенных россиян. Эти мнения обусловлены и низким уровнем доверия политическим институтам (табл. 3).

Таблица 3
Скажите, пожалуйста, в какой мере Вы доверяете или не доверяете каждому из следующих социальных институтов? (2023, %)

Самое низкое доверие институтам было зафиксировано в 2002 году, когда только началась стабилизация, связанная с новым курсом развития страны. Доверяли (полностью или в основном) судам 23 %, полиции — 14 %, правительству — 30 %, парламенту 12 %, политическим партиям — 6 %, СМИ — 26 %. Самый высокий уровень доверия был у Президента — 81 %, церкви — 41 % — и армии — 40 %. К 2015 году доверие почти всем институтам повысилось, но к 2023 году произошло снижение, особенно резко — по отношению к СМИ (практически в два раза). Среди всех источников информации россияне чаще всего выбирают телевидение: узнают новости — 56 %, но доверяют новостным передачам — 42 %. Новости в интернете читают 42 %, доверяют этой информации — 23 %. На этом фоне в последние два года сохраняется стабильно высокое доверие Президенту: в июне 2025 года — 82 % по данным ФОМ, 80 % — по данным ВЦИОМ. Также стабильны положительные оценки работы главы правительства М. Мишустина: июнь 2025 года — 58 % (ФОМ), 53 % (ВЦИОМ). Общество консолидируется вокруг главных государственных институтов и носителей власти в обстановке внешних угроз и опасностей. При этом в опросе ФОМ респонденты отметили, что в личных беседах четверть людей высказывает недовольство действиями властей, а в нашем мониторинге 2023 года большинство отметили, что государство во внутренней политике руководствуется только интересами крупного бизнеса.

Можно констатировать, что политическое поле России характеризуется концентрацией символического капитала в органах государственной власти и в руках акторов, обладающих большими другими капиталами (экономическим, информационным, культурным) и использующими их в борьбе за место в поле политики с привлечением неделегированного им мнения простых людей — не-политических акторов (чаще всего это молчание, но оно оказывается легитимной силой в политическом поле) [39. С. 133]. Низкое доверие большинству политических институтов мотивировано игнорированием интересов социальных и профессиональных групп «простых» людей. В этом размежевании на тех, кто доверяет и не доверяет институтам, отражается и идеологическая сегментация представителей массовых слоев населения на тех, кто ориентирован на прозападный и на самобытный цивилизационный путь. Как правило, ориентация на самостоятельный путь развития России обуславливают поддержку президента и доверие ему и правительству, тогда как для тех, кто ориентирован на западный путь развития, характерно ощущение несправедливости российской «институциональной матрицы» [40].

В волне 2023 года помимо западного и самобытного пути респондентам были предложены еще несколько вариантов: опыт развитых мусульманских стран, опыт китайского общества и модель, в которой сочетается все лучшее, что есть в других развитых странах. Модель развития по собственному пути выбрали 60 % при максимальном числе сторонников в южных округах (65 %) с самым высоким уровнем доверия институтам. Сторонников западного пути оказалось от 4 до 6 % в разных регионах, прочие варианты в совокупности не набрали и 4 %. Треть высказалась за общество, вбирающее все лучшее, что есть в других странах, и для этой группы характерна большая вариативность мнений по многим вопросам, в том числе по доверию институтам.

Таким образом, в российском политическом поле наблюдается идеологическое противостояние тех, кто выступает за самобытное развитие страны, и тех, кто хочет для России синтеза успехов других стран, а не только опоры на российский или западный опыт. При этом большинство (81 %), независимо от выбранной модели, являются сторонниками демократических форм управления и высказывают серьезные претензии государству с точки зрения невыполнения им социальных обязательств и несоблюдения прав и свобод, что объясняет недоверие россиян властным институтам. Выбор самобытного пути развития страны отнюдь не означает одобрения архаичных, традиционных форм жизни и авторитарных форм управления: горожане и 45–64-летние чаще высказываются за демократию — это те взрослые респонденты, которые социализировались в 1990-е — начале 2000-х годов, а сейчас составляют наиболее рациональную и успешную часть общества. С ростом образования увеличивается и поддержка демократического управления (с 46 % среди лиц с самым низким образованием до 57 % среди не окончивших высшее образование), как и с ростом материального уровня жизни (исключение составляют «необеспеченные» и «богатые» — 44 и 42 % соответственно). Иными словами, наблюдается явное противоречие между системой сложившихся институтов, оцениваемых населением весьма критически, и его демократическими ориентациями.

Бюрократическое поле включает в себя взаимоотношения руководителей и подчиненных на разных уровнях общественной иерархии. Говоря об историческом формировании бюрократического поля, Бурдье рассматривает логику становления государства — от династической формы к бюрократической в целях завоевания монополии легитимной манипуляции общественным богатством [8. С. 256–286]. Политическое и бюрократическое поля лишь частично перекрывают друг друга — в том мере, в которой политик занимает место в системе бюрократического управления, выполняя административные функции наряду с политической борьбой за власть. Бюрократическое поле охватывает не только государственное управление, но и другие иерархические структуры — на уровне территорий, организаций, производств и других локализаций коллективных взаимодействий. Бюрократическое поле — неотъемлемый элемент рационального управления как передачи управленческих импульсов участникам социальных процессов. Актор бюрократического поля действует на основе своих полномочий, полученных в соответствии с установленными процедурами. М. Вебер показал, что включенность в бюрократический механизм заставляет чиновника действовать по правилам большой бюрократической машины, отбрасывая человеческие мотивы [16].

Сложность и незавершенность процесса становления взаимоотношений государства и общества, в том числе на муниципальном уровне, в современной России заставляет юристов и социологов подчеркивать, что многие проблемы юридического и социального характера в стране все еще не решены [21. С. 64–81]: не снижается острота проблем участия граждан в принятии политических решений, в реализации права на свободу слова, правовую защиту, развитие институтов гражданского общества и решение местных проблем. Сегодня поведение граждан в рамках бюрократического поля можно охарактеризовать как пассивность, недоверие чиновничеству, отчуждение от государства, в том числе вследствие его контроля институтов гражданского общества: наличие представительных институтов власти на общенациональном уровне не является достаточным условием демократии, для массового участия в политической жизни, вернее для подготовки людей к такому участию, требуется обучение в широком смысле слова — подготовка граждан в близких для них сферах, позволяющих сформировать индивидуальную позицию и психологические качества [31].

Во всех волнах мониторинга значительная часть респондентов отмечает, что чувствуют незащищенность от произвола чиновников, что было особенно характерно в начале 2000-х годов (табл. 4); сегодня это половина опрошенных, что меньше, чем в 2002 и 2006 годы, но больше, чем в 2015 году, что может говорить о бюрократизации отношений государства, органов власти и гражданина, а также о росте авторитаризма.

Таблица 4
Насколько Вы себя чувствуете защищенным от произвола чиновников?, %

В стране не преодолено отношение к государству как спонсору и благодетелю: большинство считает, что государство должно обеспечить минимум доходов и работу, а также всесторонне регулировать деятельность частного сектора, что неудивительно после десятилетий государственной собственности, когда государство было единственным работодателем и координатором доходов. Вместе с тем данные в табл. 5 могут свидетельствовать о влиянии на оценку роли государства плюрализации форм собственности и роста числа частных предприятий — у россиян появилась возможность работать не только на государственных предприятиях, и снизилась доля тех, кто видит в государстве гаранта доходов (снижение в 2023 году по сравнению с 2015 годом на 22 %) и поддерживает активное влияние государства на частный сектор (на 8 %), но с государства не снимается обязанность обеспечивать работой всех, кто в ней нуждается.

Таблица 5
Насколько Вы согласны с утверждениями?, %

 Чтобы оценить, насколько развита демократия на производстве и субъектность работника на предприятии, можно «замерить», насколько индивид самостоятелен в организации своей работы и может оказывать влияние на принятие важных решений в своей организации: по данным РСИ, за 2016–2024 годы выросли оба эти показателя, что можно интерпретировать как демократизацию управления на производстве и рост числа самостоятельных работников (самозанятых, мелких и средних предпринимателей).

Региональное поле не выделено Бурдье, но в российских условиях его целесообразно исследовать, поскольку в силу регионального разнообразия страны оно имеет важное значение в определении места актора в социальном пространстве и в региональной самоидентификации. Межрегиональные отличия в России прослеживаются по уровню модернизации [4], удаленности от центра, этническому и религиозному составу, уровню социально-экономического и социокультурного развития, географии и климату. Межрегиональное неравенство оказывает постоянное и противоречивое влияние на развитие страны, прежде всего по линии взаимодействия регионов с центром и соперничества за получение от него преференций. В каждом регионе действует и борется за центральные и местные ресурсы и влияние группа акторов: политическая, экономическая и управленческая элиты, частные предприниматели и их объединения, национальные диаспоры, а нередко и внесистемные акторы — криминальные образования. В данном контексте можно исследовать также примыкающие к проблематике регионального поля отношения города и села, освоенные и перспективные, депрессивные, теряющие население, и быстро развивающиеся территории с притоком мигрантов.

Специального внимания требуют фронтирные регионы — соединяющая, переходная зону взаимодействия двух или более культур и/или политических структур [35]. Фронтиры отличаются полиэтничностью, сложными межэтническими, языковыми и религиозными отношениями, разнообразием этнокультурных традиций, множеством хозяйственных укладов. Для населения фронтирных регионов характерна изменчивая, «ползучая» идентичность: люди могут позиционировать себя как представителей этнических сообществ, членов религиозных общин, родов и кланов, сторонников традиционных ценностей или современных модернизационных. Многообразие идентичностей и их подвижность говорит о принадлежности, например Северного Кавказа, к фронтирным территориям [5].

С точки зрения актора, важна оценка региона или локальности как перспективного места жительства, укорененность в нем актора, миграционная привлекательность региона, его взаимоотношения с центром, сравнение с другими регионами по ряду показателей — климату, экологическому благополучию, качеству жизни, развитости социальной инфраструктуры, структуре рабочих мест, развитию транспорта и т.д. Важна и самоидентификация актора с местом жительства, регионом и другие субъективные показатели. Так, эмоциональное отношение к своему региону респонденты высказывают, когда говорят, какое место на земле могут назвать родной землей: для 52 % в 2023 году это место, где они родились, для 15 % — место, где они живут сейчас, для 21 % — вся Россия. Наибольшую привязанность к месту рождения упоминают респонденты, длительно проживающие в одном населенном пункте, с низким образованием и жители сельской местности. Укорененность в месте жительства у российского населения довольно высока — 59 % в 2015 году и 60 % в 2023 году указали, что более 25 лет живут в одном и том же месте. Такое постоянство — отличительная черта традиционного общества, недостаточно затронутого модернизацией с характерным для нее движением населения за новыми рабочими местами. Изучение миграционных процессов в 1979–2015 годы показало сокращение подвижности населения [35. С. 13], несмотря на признаваемое всеми различие качества жизни в центре и регионах, городе и селе, России и других странах мира.

В оценках региона проживания более трети опрошенных демонстрируют позитивный настрой, но многие (43 % в 2015 году и 45 % в 2023 году) видят его недостатки (табл. 6); менее 20 % относятся безразлично к своему региону, привыкли к нему, хотели бы уехать в другой регион или вообще из России.

Таблица 6
Какие чувства Вы испытываете по отношению к своей области/республике/краю? (2015, 2023, %)

Близость с жителями своего поселения отметили в 2023 году 74 %, что говорит о предпосылках тесного социального взаимодействия и появления местных сообществ. Локальная идентификация превалирует над региональной (69 %) и общероссийской (68 %), не говоря уже об идентификации с бывшими республиками СССР (47 %) и Европой (11 %). В условиях общественной дезинтеграции механизм солидарности внутри локальной общности срабатывает как специфический способ защиты, что позволяет говорить о самовоспроизводящемся сообществе, осуществляющем социальный контроль за своими членами [20. С. 499–540], что особенно характерно для небольших сельских поселений. Вместе с тем в постсоветский период происходит индивидуализация способов улучшения жизни в территориальных объединениях без больших ожиданий помощи со стороны местных органов власти: 79–77 % считают, что улучшение их жизни зависит от них самих (2015 и 2023 годы), на зависимость от местной власти указали, соответственно, 58 и 43 %, от федеральной — 62 и 65 %. Позитивное влияние общероссийской власти на свою жизнь выше оценивают жители больших городов (71 % против 57 % в сельской местности). Расчет на собственные силы прослеживается в трудовой деятельности: 26 % стараются как можно лучше работать на основной работе, 25 % используют любую возможность подработки, 15 % занимаются подсобным хозяйством; только 20 % ничего не делают для улучшения своей жизни, в основном в силу преклонного возраста.

Национальное (этническое) поле конструируется взаимодействием многообразных национальностей и этносов, самоотнесение к которым является личным делом. В последней Всероссийской переписи населения (2020) было зарегистрировано 194 групп и подгрупп ответов о национальной принадлежности, что на 12 больше, чем в 2002 году, но 16,6 млн не указали национальную принадлежность (5,7 млн в 2010 году), что может свидетельствовать о снижении значения этнической идентичности по сравнению с гражданственной, территориальной, игровой, вымышленной и др. [18]. Ведущий признак множественности национального (этнического) поля — язык: в России насчитывается 14 языковых семей, 155 «живых» языков, которые реально используются, 15 заснувших/исчезнувших с начала XX века [33]. Русский язык является общегосударственным, 25 языков наделены статусом республиканских государственных. По данным всероссийского мониторинга 2023 года, 98 % россиян говорят дома на русском языке, владение русским дает чувство принадлежности к российскому обществу (68 %), предоставляет возможности межнационального общения (49 %), получения качественного образования (39 %), больше возможностей для трудоустройства (33 %). Второй язык домашнего общения — татарский (2,9 % и каждый второй представитель татарской национальности).

Сегодня национальная, этническая идентичность в значительной мере трансформировалась в общероссийскую, наднациональную: только 35 % ощущают сильную связь со своей национальностью, некоторую связь — 30 %, 35 % или совершенно ее не ощущают (21 %) или ощущают в незначительной степени (14 %), но для абсолютного большинства (85 %) важно право народа на его собственный язык и культуру (очень важно — 55 %, довольно важно — 30 %). В этом нет противоречия — продвинувшись далеко вперед в ощущении себя россиянином, индивид, тем не менее, продолжает сохранять внутреннюю связь с культурой и, главное, родным языком, которые составляют, наряду с общегражданским компонентом, базис идентичности. На социально-бытовом уровне значимость национальности невелика, при необходимости получить поддержку в трудных жизненных ситуациях только 7 % рассчитывают на помощь представителей своей национальности, остальные ожидают получить помощь по другим каналам — от семьи, друзей и сослуживцев. Взаимопонимание в кругу людей своей национальности отмечают 9 %, что значительно меньше, чем в других общностях (семья, друзья, коллеги). Среди тех, кто чувствует себя защищенным от опасностей, национальность стоит на одном из первых мест вслед за религиозностью (66 %).

Если же обратиться к национально-этническому измерению отношений, которые возникают в результате внутренней и международной миграции, то ситуация отличается напряженностью, динамизмом и противоречивостью. Так, среди мигрантов отмечена более сильная связь с представителями своей национальности — именно к их помощи они прибегают в случае необходимости. Полинациональность России не означает, что достигнута гармония отношений всех национальностей — присутствуют соперничество в разных сферах общественной жизни, столкновение интересов на общероссийском и локальных уровнях. Обострение отношений наблюдается при росте миграции, когда усиливается борьба за ресурсы — экономические, политические, социальные — на разных иерархических уровнях. Вместе с тем около половины россиян убеждены, что трудовая миграция — благо для страны (в 2–2,5 раза чаще, чем в прошлых волнах мониторинга). По данным ESS, при оценке роли приезжих в экономике страны по 10-балльной шкале в 2016 году средний балл составлял 3,6 (самый низкий в европейских странах), а затем он значительно вырос к 2024 году — 4,29 балла (данные РСИ). В ответах на вопрос «Приток людей из других стран скорее разрушает или скорее обогащает культуру нашей страны?» средняя оценка в 3,6 балла в 2016 году к 2024 году не изменилась (3,65). Напряженность в отношениях с мигрантами обостряется на бытовом уровне — местное население раздражают нарушения общественного порядка и обыденных правил мигрантами.

Религиозное поле России вмещает в себя множество религий и конфессий: свобода вероисповедания и выбора религиозных убеждений гарантирована каждому гражданину, как и право не придерживаться никакой религии. Концепцию религиозного поля Бурдье разрабатывал в 1970-е годы и, хотя эта тема не была главной в его творчестве, он предложил концепты, легшие в основу анализа религиозного поля социального пространства: габитус, капитал, символическое насилие [11. С. 7–74]. Религия у Бурдье играет важнейшую роль в устроении и сохранении общества, обеспечивая его устойчивость благодаря символическому капиталу религиозных деятелей и организаций. Однако многие исследователи отмечают ограниченность теории религиозного поля Бурдье: в ней религия «генерирует смыслы, иерархию ценностей, утверждает законность господства и легитимирует формы социальной дифференциации. Религиозные учреждения в этой модели производят санкцию политического и экономического порядка. Производителей религиозного капитала Бурдье наделяет огромной властью… Религия — это одна из “символических систем”, предназначенных для узаконения и воспроизводства неравноправных и несправедливых социальных порядков… Как и Маркс, Бурдье делает акцент на том, что религия сохраняет сложившийся социальный порядок и служит легитимации власти, освящает социальные различия и неравенства» [38. С. 38, 41]. Ограниченность, «классовость» теории Бурдье затрудняет понимает роли религии в формировании гуманитарной системы ценностей (патриотизм, толерантность, доброжелательность, традиционализм и др.).

Сегодня возникает «необходимость пересмотра традиционных взаимоотношений между религией и политикой, религией и обществом, церковью и другими политическими институтами, поиска новой модели сосуществования как в теоретических парадигмах, так и в социальном и политическом пространствах» [29. С. 48]. Религиозное поле тесно взаимодействует с другими полями — политическим, бюрократическим, национальным, региональным — через воздействие на них определяя политическое и социальное развитие общества, его сплочение и мобилизацию перед лицом внешних и внутренних вызовов. Несмотря на определенную секуляризацию современных обществ, в России продолжается и даже актуализируется деятельность церкви по воспроизводству ценностной структуры общества, по преодолению влияния новых негативных установок на свободу поведения.

В религиозном поле России сосуществуют традиционные религии — христианство, ислам и буддизм — и нетрадиционные. По данным Министерства юстиции на август 2022 года, в стране было зарегистрировано 32076 религиозных организаций, представляющих более 60 различных конфессий: РПЦ принадлежат 59,8 % всех организаций, исламу — 19,2 %, христианам веры евангельской-пятидесятникам — 3,3 %, баптистам — 2,8 %, евангелистам — 2,2 %, адвентистам седьмого дня — 1,8 %, буддистам и иудаистам — 1,7 %, старообрядцам — 1,2 %, католикам — 1 %, пресвитерианцам, лютеранам и др. — оставшиеся 7 % [36]. По данным «Атласа религий и национальностей» (2012), чуть более 1 % исповедуют традиционную религию своих предков, т.е. это различные языческие культы [2].

Для России всегда была характерна многорелигиозность: по данным Первой всеобщей переписи населения Российской империи 1897 года, в стране преобладали православные и старообрядцы (69,9 %), к мусульманам себя отнесли 10,8 %, к католикам — 8,9 %, протестантам — 4,8 %, иудеям — 4 %, буддистам — 0,3 % [34]. Конституция определяет Российскую Федерацию как светское государство, но гарантирует свободу совести и вероисповедания, включая право исповедовать индивидуально или совместно с другими любую религию или не исповедовать никакой, свободно выбирать, иметь и распространять религиозные и иные убеждения и действовать в соответствии с ними. Федеральный закон от № 125-ФЗ «О свободе совести и о религиозных объединениях» подтверждает «равенство перед законом независимо от отношения к религии и убеждений» [42].

Сегодня происходят значительные изменения в религиозности населения. По данным мониторинга 2023 года, 75 % исповедуют православие, 5 % — ислам, по 0,8 % — буддизм и протестантизм, 0,3 % — католицизм, другие верования — 4 %, никакие — 13 %, атеисты — 2 %. Однако уровень воцерковленности у православных заметно ниже числа относящих себя к таковым: каждый день или раз в неделю посещают религиозные службы только 5,6 %, раз в месяц — 9,6 %, только по религиозным праздникам — 20,1 %, еще реже — 36 %, никогда — 29 %; половина опрошенных практически никогда не молятся, только 3–5 % регулярно исповедуются и причащаются [41. С. 428]. Кроме того, у населения снижается уровень доверия к церкви — она занимает четвертое место по уровню доверия среди социальных институтов (40 % полностью и в основном доверяющих; таблица 3), тогда как в 2015 году церкви доверял каждый второй (49 %); не доверяют церкви в 2023 году (полностью или частично) 31 % (без разделения на конфессии).

Спокойное состояние религиозного поля в большинстве регионов России объясняется высоким уровнем толерантности населения ко всем конфессиям: большинство не чувствуют притеснений по причине своих религиозных убеждений (68 % в 2023 году; 24 % не определились с ответом). Оценивая состояние религиозного поля в России, нельзя забывать о цивилизационной роли религии, заложившей и поддерживающей основы идентичности населения, нормы социального и бытового поведения, поэтому важно использовать ресурс консолидации, имманентный религиозным системам.

Ценностное поле, или поле ценностных систем, в России обладает широким спектром различий, если использовать разные классификационные принципы [3]. Сторонники тех или иных ценностных позиций в этом поле обладают своего рода капиталом, имея возможность воздействовать на социальные практики агентов. Сегодня наиболее значимо разделение на систему ценностей традиционного, самобытного российского (и его приемника — советского) типа и западного, современного. В эмпирических исследованиях это разделение операционализировано в специальных исследовательских инструментах, которые позволяют определять группы с традиционной и современной системами ценностей, где значимыми линиями разделения выступают национальность (этнос), территориальная принадлежность, поколенческие и возрастные градации, гендер и др. Ценностная структура населения России многослойна — в ней чередуются слои с приоритетом современных и традиционных ценностей при значительных слоях со смешанными в разных пропорциях ценностными ориентациями. Иначе и быть не могло — социальное пространство России представляет собой разнонаправленные культурные образования, которые несут в себе исторический опыт народов, пересекающихся на протяжении десятилетий и столетий в практической, идеологической и коммуникационной плоскостях. Поэтому и система ценностей имеет структуру, детерминируемую социально-демографическими, профессиональными, образовательными, этническими и другими различиями. Многочисленные структурные образования внутри социального пространства создают эффект ризомы — множественные неупорядоченные точки позволяют избежать дуального представления ценностных систем.

Многие специалисты видят угрозу стабильности общества в разделении социального поля на два основных направления — западное, модернистское, и традиционное, самобытное: «эти размежевания в российском обществе приобретают характер противоречий между частью элиты, ориентированной на западные ценности (индивидуальная свобода, частная собственность, материальный успех, рынок, деньги), и массовыми группами, которые в основном разделяют традиционные российские и советские ценности, такие как государство и государственный патернализм, семья, социальная справедливость, порядок, развитие на основе собственных традиций и собственной культуры. С другой стороны, эти размежевания приобретают также поколенческий характер: значительная часть молодежи больше ориентирована на западные ценности, в то время как большинство представителей среднего и старшего поколений, переживших распад государства и «лихие 90-е», в той или иной мере придерживаются традиционных (или полутрадиционных) российских и советских ценностей и ориентаций» [32. С. 33].

Соглашаясь с общей мыслью о связи ценностей с профессиональной принадлежностью и опытом поколений, все же подчеркнем важный нюанс: в России возрастает значимость инструментальных и рациональных ценностей, которые более свойственны западным обществам и начинают доминировать не только в элитных слоях и у молодежи, но в группах среднего класса, мелких и средних предпринимателей, и у специалистов с высшим и средним специальным образованием, у высококвалифицированных рабочих. А в этих группах представлены все возрастные категории, поскольку модернизация затронула трудовую деятельность и образ жизни всех активных групп общества — они все больше уходят от патернализма, выбирают самостоятельные стратегии, что больше свойственно западному образу жизни. По данным волн 2015 и 2023 годов, при практически не изменившейся высокой ценности личной безопасности и ценности жизни (традиционные ценности в большинстве исследований), значительно выросла ценность свободы при снижении ценности обычаев и традиций: эмпирические данные «не подтверждают приписываемой “русскому национальному характеру” склонности к покорности и послушанию, равно как и сильного стремления следовать обычаям и традициям… не подтверждается представление об уникальности, “особости” российского общества» [28].

Состояние социального пространства современной России может быть представлено как смешение ценностных систем традиционного и современного западного типов, которым в разной степени привержены практически все слои общества: «Перспективы развития России и других стран связаны не с глобальной и зачастую насильственной унификацией систем ценностей, лежащих в основе разных цивилизаций, а с определенной модификацией и модернизацией этих систем. Для современного российского общества… наиболее важным и актуальным является постепенное преодоление раскола между социальными группами, придерживающимися относительно традиционных государственнических ценностей, и группами, разделяющими либерально-западнические ценности» [32. С. 38]. Латентное движение в направлении сближения этих групп после распада Советского Союза подверглось корректировке в условиях специальной военной операции, когда на государственном уровне было отдано предпочтение традиционным российским ценностям. В тех чрезвычайных условиях, в которых оказалась страна, конфликт двух систем ушел на второй план, уступив место провозглашению принципов традиционализма, патриотизма и жертвенности.

Таким образом, социальное пространство России, рассмотренное сквозь призму составляющих его полей, позволяет дифференцировать представление о месте человека в обществе в зависимости от обладания тем или иным видом капитала, проанализировать экономическое, социальное и идеологическое сегментирование общества и его цивилизационную гетерогенность. Теоретический конструкт социального пространства позволяет исследовать живую ткань обще-ства в его многообразии, привлекая разные эмпирические данные [6. С. 33], и в статье рассмотрены те эмпирические показатели, что характеризуют социально-экономическое, политическое, бюрократическое, религиозное, региональное, национальное и ценностное поля социального пространства, а также их отражение в массовом сознании. Концепция социального пространства Бурдье позволила увидеть множественные характеристики полей и предположить неоднозначность положения индивида в каждом поле и в социальном пространстве в целом. Однако сохраняется задача создания целостной модели существующих в обществе иерархий социальных позиций на основе определения места акторов в социальных полях, их взаимодействия и взаимовлияния. Можно предположить, что анализ динамики иерархий социальных позиций поможет определить точки напряжения в российском социальном пространстве в интересах повышения уровня консолидации общества.

Примечания

1. Все опросы, кроме 2023 года, проводились по месту жительства респондентов, в 2023 году был реализован онлайн-опрос на панели компании «Институт общественного мнения Анкетолог». Все опросы проводились на всероссийских выборках (18+ лет), N=1000–1400, ошибка выборки — до 3,5 %. В 2023 году были дополнительно опрошены респонденты в СЗФО (225 респондентов) и ЮФО с СКФО (220) — был сформирован второй массив для корректного сравнения округов географически, этнографически и конфессионально.
2. Опрос проведен ЦЕССИ (Институт сравнительных социальных исследований) методом личных интервью по месту жительства респондентов (репрезентативная выборка 15+; N=2541). URL: www.russiansocialsurvey.ru

About the authors

L. A. Belyaeva

Author for correspondence.
Email: bela46@mail.ru
Goncharnaya St., 12-1, Moscow, 109240, Russia

References

Supplementary files