Komi-Russian Language Contacts in the Data of Pechora Phraseology

Full Text

Введение Славяне на территории современного Севера России не были доминирующим народом, русские переселенцы встречались с разными этническими группами, принадлежавшими к финно-угорской и самодийской семьям (саамы, вепсы, карелы, коми-пермяки, ненцы, коми-зыряне). Бассейны Выми и Вычегды заселяли коми, которые в XV в. распространились в верховьях Мезени и Удоры, а в XVI в. начали осваивать земли далее на северо-восток вдоль берегов Ижмы, Печоры, Вишеры [1. C. 7]. Письменные источники свидетельствуют о появлении русского народа в бассейне Печоры в XII-XVI вв. Начало формирования группы русского старожильческого населения Республики Коми с самоназванием «устьцилёма» приходится на середину XVI в. Предположительно устьцилемы принимали участие в формировании самой северной группы коми - коми-ижемцев. В период между 1568 и 1585 гг. в пределах устьцилемских территорий на р. Ижме (притоке Печоры) была основана Ижемская слобода, которая долгое время являлась единственным населенным пунктом коми на нижней Печоре. В результате длительного межэтнического смешения и этнокультурного взаимовлияния у ижемцев возник особый ижемский диалект языка коми с существенными заимствованиями в лексике из русского и ненецкого языков [2. C. 135-137]. Население печорского края было смешанным, коми-русским, тем не менее большинство жителей осознавали себя русскими, то есть «русское самосознание (и, следовательно, язык) преобладало, несмотря на сложное этническое происхождение переселенцев» [3. C. 79-83]. Жители нижней Печоры могли брать жен из «зырянок», вследствие чего многие устьцилемы были двуязычны [Там же. C. 83]. К XV-XVIII вв. относят возникновение печорских говоров, островное положение которых способствовало их внутрисистемному развитию в условиях межэтнических контактов. Опыт общения русских с финно-угорскими народами обернулся тем, что на всех языковых уровнях севернорусских говоров обнаруживаются многочисленные заимствования и субстратные элементы прибалтийско-финского, саамского и коми-зырянского происхождения [4. C. 183]. Проблема финно-угорского влияния на русские говоры Европейского Севера довольно подробно изучена в современных исследованиях, обзор литературы представлен в [4-6] и др., собственно печорским говорам посвящены работы [7-9]. В то же время Г.В. Федюнева отмечает, что «говоры Нижней Печоры, несколько веков находившиеся в тесных контактах с финно-угорским (в значительной степени коми) языковым континуумом, с этой точки зрения не получили системного описания» [8. C. 173]. Фразеологические единицы (ФЕ) говоров низовой Печоры с компонентами финно-угорского (в том числе коми) и ненецкого происхождения до настоящего времени комплексно не исследованы. В то же время нельзя не признать, что финно-угорские заимствования проникают не только в лексическую систему, но и во фразеологию. По мнению Е.В. Мариновой, «участие иноязычного слова во фразеологической деривации является, наряду со словообразовательной активностью и способностью к развитию полисемии, одним из показателей успешного освоения слова и укоренения его в системе заимствующего языка» [10]. Цель исследования - выявление в говорах низовой Печоры фразеологических единиц со словами-компонентами уральского (финно-угорского и самодийского) происхождения, сам факт проникновения которых во фразеологию говоров Русского Севера свидетельствует о тесных межэтнических контактах. Большинство фразеологических единиц, рассмотренных в настоящей статье, приводится по «Фразеологическому словарю русских говоров Нижней Печоры» Н.А. Ставшиной[83] и сборнику «Фольклор Усть-Цильмы: пословицы, поговорки, присловья» Т.И. Дроновой [11]. Отдельные фразеологизмы приводятся по «Словарю русских говоров Низовой Печоры»[84] (по нему же, как правило, даются значения компонентов-диалектизмов) и «Фразеологическому словарю русских говоров Республики Коми» И.А. Кобелевой[85]. Дополнительные ссылки на эти словари не делаются. Результаты и обсуждение В речи нынешнего старожильческого населения Печорского бассейна обнаруживаются разные по времени и происхождению лексические пласты. Г.В. Федюнева отмечает лексику прибалтийско-финского, саамского, мансийского и в наибольшей степени - коми (пермского) происхождения [8]. Во фразеологию говоров нижней Печоры эти иноязычные слова проникают в качестве освоенных субстратных и заимствованных элементов, появившихся в диалектной системе благодаря коми-русским контактам. Отдельные фразеологизмы с компонентами финно-угорского происхождения описаны в монографии автора статьи [12], посвященной диалектным вариантам фразеологических единиц говоров низовой Печоры: как кычко на сене лежать «и самому не пользоваться чем-то, и другим не давать» (ср. общерус. как собака на сене); шаньгу маслом не испортишь (ср. кашу маслом не испортишь); как зельдей в бочке «о большом количестве людей на какой-то небольшой площади» (ср. как сельдей в бочке). В приведенных фразеологизмах, которые, несомненно, являются трансформированными вариантами общерусских оборотов, употребляются компоненты кычко (от коми кычи, кычан «щенок»[86]), шаньга «лепешка из ячменной, ржаной, пшеничной муки с незагнутыми краями и открытой начинкой» (слово широко представлено в севернорусских и сибирских говорах, но, по одной из версий, в русский язык оно попало из коми языка [1. C. 317-319]), зельдь «род мелкой сельди в устье р. Печоры, ряпушка беломорская» (проникло из соседних коми диалектов, однако не исключена возможность, что коми зельдь, в свою очередь, - более древнее заимствование из русск. сельдь [13. C. 116]). В отличие от слова зельдь, которое попало в ФЕ как зельдей в бочке в результате паронимической аттракции и в других устойчивых выражениях не встречается, лексемы кычко и шаньга употребляются в идиомах и паремиях, которые, по данным словарей, не обнаруживают себя в других диалектных системах: был кычко, да откычкался; кычка не на что выкликать[87] «о крайней бедности»; бажёная шанежка (шанюжка) «красивая, здоровая женщина или девочка», (ласк.) «балованное, любимое дитя»; доедай (ешь, кушай), <кумушка (кума)>, девятую шанежку (шутл.) «о людях, съевших много и наевшихся досыта, но через силу доедающих то, что на столе осталось»; (шутл.) «о скуповатом хозяине, приглашающем гостя к столу, но зорко следящем за тем, сколько он съест»; шаньга брюхе не мешает (шутл.) «лишнего съесть не вредно»; шаньги в печь(ць), а сама в нижний конец(ч) (неодобр.) ‘о нерадивой хозяйке»; шаньгой по губам «выражение отказа кому-то в чем-нибудь»; кислы шаньги - не еда, старой девке замуж не хода. Это свидетельствует о глубокой укорененности слов коми происхождения в говорах низовой Печоры и - шире - в других русских говорах Республики Коми, Северо-Запада и Северо-Востока. О высокой степени освоенности подобных слов свидетельствует употребление во фразеологизмах их словообразовательных дериватов - откычкался, шанежка, шанюжка - и вовлечение данных слов и реалий, обозначаемых ими, в эмоциональную сферу печорца в результате закрепления за этими словами и фразеологизмами с их участием эмоционально-оценочных компонентов - ласкательных, неодобрительных, шутливых, презрительных. Как отмечает Л.С. Кривощекова-Гантман, исследовавшая коми-пермяцкие заимствования в русских говорах Верхнего Прикамья, из коми языка воспринимались слова, которые «нужны были русским крестьянам для обозначения новых для них понятий, отражающих отдельные детали окружающей местности, особенности флоры и фауны, одежды и обуви, посуды и т. д. Весьма важными словами для русских были также различные географические названия (рек, озер, поселений, гор, возвышенностей, лесов, дорог и др.)» [14. C. 47]. Все это в равной степени относится и к финно-угорским заимствованиям в русские говоры нижней Печоры. Поэтому субстратные слова входят в составные наименования, выполняющие номинативную функцию. Например, лексикализованные сочетания белая ера и красная ера включают коми слово ера ‘карликовая береза’, которое, по замечанию С.А. Мызникова, в Запечорском крае является общим названием разных пород ивы [1. C. 37-38]. Лексемы коми происхождения легко встраиваются в устойчивые обороты ввиду отсутствия для русскоговорящего человека внутренней формы или с целью дифференциации уже названных понятий: запирать/запереть виску «ставить поперек реки (ручья и т. п.) сеть или другой рыболовецкий снаряд»; обловить виску «ловить рыбу в устье небольшой реки» и «перегородить рыболовной сетью небольшую речку»; обметать виску - «поставить сеть для ловли рыбы в небольшой реке, протоке» (виска - небольшая речка, соединяющая два водоема, проток, от коми віс(-к-) 1) проток, канал (соединяющий озеро с рекой), 2) загородка в протоке (для вылова рыбы)[88]). Но гораздо чаще заимствованные компоненты встраиваются во фразеологические единицы, подвергаясь десемантизации и образному переосмыслению. Северные реалии, предметы рыболовного и охотничьего промысла, оленеводства послужили образной основой для ФЕ: как кулёма (неодобр.) «о неряшливо одетой женщине» (кулёма - ловушка для медведя, для мелкого пушного зверя, из коми[89]); как няча «о плохо пропеченном хлебе» и «о поникшем, расстроенном человеке» (няча - глина; жидкая грязь; ил, из коми[90]); всё богатство - поплавки да кибасье (кибасье - грузило из бересты в виде треугольника с камнем внутри, из финского[91]). Многократное использование компонентов финно-угорского происхождения во фразеологических оборотах, с разной степенью переосмысления, свидетельствует о полном вхождении и слова и реалии в язык и повседневную жизнь русских переселенцев: не по две морошки на ложку «не спеша, не торопясь (есть)»; морошка не воложка, воложка - коровушка «физически работающему человеку трудно поддерживать жизнь одной растительной пищей, ему нужны продукты животного происхождения»; морошка не наеда «морошкой не насытишься»; морошка любит ножки «о трудоемком процессе сбора морошки» (несмотря на фонетические трудности, финно-угорское происхождение названия этой северной ягоды М. Фасмер считает вероятным[92]); как чуна «об очень худом, высоком человеке»; как чуну тянуть «сутулиться, идти сгорбившись» (чуна - легкие длинные узкие охотничьи сани, обычно считают заимствованием из саамского[93]). Многие компоненты, становящиеся частью фразеологизмов, представляют собой экзотизмы: шаньга, кибасье, чуна, кулёма. В русских говорах они становятся этнографизмами, поскольку, как правило, обозначают реалии - одежду, обувь, жилища, - не распространившиеся далее северных территорий, Урала, Сибири: ума, как у старого пима (пренебр.) «о недалеком человеке независимо от возраста»; старый пим - добродушно-снисходительное отношение к старому человеку; подь ты в дырявый пим - (досад.) «иди прочь» (пими - высокая обувь из шкуры оленьих ног[94], иж[95]. < ненецк.[96]); катанцы до хреста, а малица до хвоста - «о нерадивости»; та же малица, только на левую сторону (малица «верхняя одежда из оленьих шкур мехом внутрь» < ненецк.[97]); тюнь да уледь (презр.) «похожие в каком-либо отношении люди» (уледи «невысокая кожаная обувь» < улеги (арх., волог., перм.) < фин.[98]); в куропачьем чуму ночевал (шутл.) «о заблудившемся человеке» (чум - вотяцкое жилье, считается заимствованием из коми, удм.[99]). Ввиду неземледельческого уклада исследуемых этнических групп зооморфные образы можно считать преобладающими в печорской фразеологии. Например, изможденных, тощих людей называют через соотнесение их с животными без шкуры или со шкурой, лишившейся меха, шерсти: как ровдуга - о худом человеке, голее ровдуги стать - очень похудеть (ровдуга - 1) вытершаяся, без меха, оленья шкура, 2) не покрытая шерстью часть шкуры овцы, из саам.[100]); <как> сухая раушка (куреньга) - кто-либо худой, сухой, тощий; говорится обычно о женщине, иногда о животном (равушка (раушка) - 1) тушка небольшого пушного зверька, с которого снята шкура, 2) шкурка пушного зверька, из карельск.[101]; куреньга - ободранная тушка пушного зверька, из приб.-фин. языков[102]. Образ рыбы, интенсивно шевелящей жабрами, лег в основу оборота со значением «ругаться, раздуваясь от злости» - ширить шаглы (шаглы - жабры рыбы < карельск.[103]). Среди зоосемантических компонентов в составе ФЕ можно выделить и вполне универсальные, не связанные с северной спецификой, что свидетельствует не только об обмене, вызванном прагматической необходимостью, но и о естественном взаимопроникновении слов повседневного использования. К числу подобных фразеологизмов можно отнести: долгоязыкая балька (неодобр.) «излишне разговорчивый, болтливый человек»; как балек на Масленке собирать (шутл.) «очень громко (говорить)» (баля - овца; направление заимствования (русский - коми) не совсем ясное: Калима считает русское слово заимствованием из коми языка, Фокош и Матвеев полагают, что коми заимствовали его из русского языка; в коми языке слово встречается во всех диалектах и имеет ряд производных значений[104]); мырку высунуть, мырку (морду) задирать «зазнаваться, важничать, переставать считаться с другими» (мыра, мырка - «передняя часть головы животного, рыбы», экспр. «о лице человека’ < коми ныр «нос»[105]). В редких случаях в печорской фразеологии находят отражение коми варваризмы и иноязычные вкрапления: какие мамысы, такие и немысы - «ник-чемные родители, никчемные и дети; в детях повторяются недостатки, пороки их родителей, говорится с осуждением» (нем - коми местоимение «ничто, ничего»[106] < доперм.[107]); мунам пешам - (ирон.) «иди пешком» (мунны - ‘идти, ехать, двигаться’, мунам - 1 л. мн. ч. (например, ми мунам - мы идем)). Заключение Диалектная фразеология является неоспоримым источником сведений, подтверждающих межъязыковые контакты разных этнических групп. Проникновение элементов неисконного происхождения в знаковую систему, являющуюся вторичной по отношению к лексической, свидетельствует о высокой степени освоения и осмысления языковых единиц и денотатов, обозначаемых ими. Признаками глубокой освоенности иноязычных элементов можно признать: 1) включение в состав фразеологизмов словообразовательных и семантических дериватов (откычкался, шанежка, шанюжка, балька, немысы, кибасье, куреньга «истощенный, худой человек»), фонетически модифицированных компонентов (мыра, мырка < коми ныр; уледи < фин. улеги); 2) вовлечение заимствованных компонентов в сферу чувств и эмоций диалектоносителя, использование для оценочной характеристики окружающего мира, но прежде всего человека (как кулёма, как няча, как ровдуга, как сухая раушка, старый пим). Заимствования уральского происхождения - коми, удмуртские, карельские, финские, саамские, ненецкие - проникли в русскую (печорскую) фразеологию преимущественно благодаря коми-русским контактам, поддержанным в отдельных случаях двуязычием жителей Печорского (угольного) бассейна. Как правило, это слова, обозначающие особенности местной флоры и фауны, отдельные детали рельефа, предметы рыболовного и охотничьего промысла, оленеводства, одежду и обувь, жилища и домашнюю утварь, средства передвижения. С лингвистической точки зрения неисконные элементы в составе печорских фразеологизмов можно охарактеризовать как иноязычные вкрапления и варваризмы (мунам), экзотизмы, ставшие этнографизмами в системе русского говора (шаньга, кибасье, чуна, кулёма, пимы, чум, малица, чуна), собственно заимствования, встроившиеся в синонимический ряд исконных и ранее заимствованных слов или являющиеся единственной номинацией денотата, распространившегося за пределы региона (баля, ера, виска, кычко, морошка). Несомненно, именно финно-угорские компоненты, проникшие в состав устойчивых оборотов, придают печорской фразеологии своеобразие и уникальность, требующие дальнейшего изучения.

About the authors

Irina S. Urmancheeva

Pitirim Sorokin Syktyvkar State University

Author for correspondence.
Email: isurman@rambler.ru
ORCID iD: 0000-0001-6376-1059
SPIN-code: 1563-6446

Candidate of Philological Sciences, Associated Professor of the Department of Russian Philology

55 Oktyabrsky Prospekt, Syktyvkar, 167001, Russian Federation

References

Supplementary files