Indigenous methodologies: An alternative approach or an elusive subject

Full Text

Академический дискурс ориентализма, во многом определивший концептуальную карту постколониальных исследований в 1980-е годы (Э. Саид, М.Р. Труйо), в последнее время сместился в сторону индигенности. Эта смена перспектив научных исследований в контексте фундаментальных социальных, экономических и политических трансформаций ландшафтов современности сопряжена в том числе с развитием индигенных методологий как особой системы производства знания и как ответа коренных народов на колониализм. В фокусе внимания оказываются культурное и интеллектуальное измерения (де) колонизации [1. С. 217–263; 7; 19; 20], что подразумевает деколонизацию знания и методологии. Важно отметить, что проблемные поля индигенных методологий и постколониальных исследований частично пересекаются. Однако основные идеи и новые подходы к концептуализации культурных различий, идентичности и их репрезентации, ознаменовавшие постколониальные изменения в антропологии, были восприняты сторонниками индигенных методологий скорее на тематическом уровне. В теоретическом плане индигенные методологии интегрируют разнородные концепции и модели в логике их непрерывного переосмысления и символической инверсии.

В целом дискуссии, сопровождающие формирование индигенных методологий, способствуют критическому переосмыслению проблемы соотношения индигенного знания и антропологической (дисциплинарной) версии культуры, классических методов полевого антропологического исследования и евроцентристских моделей концептуализации и репрезентации его результатов, а также научных и индигенных понятий. При этом сами индигенные исследования понимаются либо как самостоятельная дисциплина, развивающая собственную эпистемологию и методологию, либо как специфический набор тем в рамках соответствующих академических дисциплин — социальной антропологии и социологии.

Индигенные методологии: контекст исследования и интерпретации

Индигенные методологии подразумевают проведение исследований в социокультурном контексте, соотносимом с феноменом индигенности, который в классической социальной антропологии ассоциировался с идеями аутентичности и принадлежности определенному месту [13]. Предпосылки подобных коннотаций сформировались в условиях прежнего фокуса антропологии на изучении экзотичных Других — пространственно удаленных и имеющих выраженные культурные различия, а также доминирования эволюционной и структурной парадигм в социальных науках. При этом в антропологическом дискурсе «индигенность» была концептуально локализована в колониальных и постколониальных контекстах, что, будучи воспринято индигенными учеными, во многом обусловило репрезентацию ими академических (западных) исследований коренных народов и самого термина «исследование» как колониальных практик [19. С. 107], а индигенных методологий — как альтернативного подхода и инструмента деколонизации. «Деколонизация методологий» [9. С. 123; 19. С. 107–108; 20] — один из инструментов трансформации постколониальных контекстов и важный фактор формирования идентичности коренных народов.

Несмотря на реконтекстуализацию индигенности в условиях глобализации и трансформацию содержания концепта [3], ряд идей и подходов, неоднократно подвергавшихся критическому анализу в социальных науках, воспроизводится сегодня в формате индигенных методологий — в логике формирования и репрезентации знания о себе народами, преодолевающих стигму быть объектом исследования. Прежнее дисциплинарное видение мира парадоксальным образом воплощается в парадигме, дихотомизирующей антрополога (исследователя) и индигенного антрополога [18. С. 671], который аккумулирует местное знание и опирается на традиционные методы познания, — в исходной идее, определившей появление нового направления в начале XXI века.

Индигенные методологии могут быть также представлены как одна из версий «антропологии дома» (Home Anthropology), проводимой в том социальном контексте, который ее продуцирует [21. С. 16], а индигенный ученый — как антрополог, проводящий исследование «в своем сообществе» [12. С. 56]. Однако миссия «быть антропологами у себя дома» определяется не тем, являются ли они уроженцами определенной местности, а «отношением между их методами организации знания и тем, каким образом люди организуют знания о себе» [21. С. 31]. Вопрос в том, позволяют ли индигенные методологии преодолеть неизбежный разрыв между локальным знанием и аналитическими концептами, конституирующими антропологию.

Индигенные методологии концептуализируются прежде всего как сопряженные с определенным контекстом, где формируется дизайн исследования, а не как предлагающие специальные методы и процедуры [20. С. 1–17]. Контекстуализация, т.е. помещение культурных форм, событий, практик в определенный культурный контекст, придает локальные смыслы социальным явлениям [23. С. 157]. М. Стрэтерн обращает внимание на двойственную природу этого процесса: традиционная процедура локализации социальных явлений и вещей (индигенных методологий) в том или ином контексте стимулирует создание контекста как одного из объектов познания [23. С. 160]. В условиях глобализации — особого контекста формирования и артикуляции смыслов, «контекста контекстов» [22. С. 2, 11] — сама идея ограниченности и относительной контекстуальности знания [23. С. 157–160], ставшая в какой-то момент общим местом, видится весьма проблематичной. С другой стороны, контекстуализирующий эффект индигенных методологий в значительной степени нивелируется практиками индигенных акторов, концептуализирующих свою культуру в политических, научных, музейных и образовательных проектах. Несмотря на репрезентацию ими своих исследований в логике создания нового «корпуса знаний о себе и для себя» [19. С. 105], их практики ориентированы не столько на внутренний, сколько на внешний контекст — национальный и глобальный.

Индигенные исследования, включающие в себя и соответствующие методологии, сфокусированы на культуре и социальных формах коренных народов и представлены в социальном дискурсе как «культурно обусловленный феномен» [16. С. 4]. Культурный протокол, ценности и паттерны поведения — неотъемлемая часть индигенных методологий [20. С. 15]. Однако сами индигенные авторы обращают внимание на то, что индигенные методологии не могут быть редуцированы к объекту исследования (культуре, обществу, искусству, истории, здоровью коренных народов), поскольку имеют значимое этическое и политическое измерение. Именно здесь сконцентрированы наиболее весомые аргументы, сопрягающие индигенные методологии с той проблематикой и подходами, которые значимы для самих народов или исследователей [15. С. 210]. В методологическом плане речь идет также о развитии специфических научных практик, не только совместимых с местными культурными традициями, но и сопряженных с эпистемологией, имманентно присущей системе организации знаний коренных народов о себе и окружающем мире, что подразумевает эпистемологическое различение индигенности и других социокультурных контекстов. Наиболее последовательно такое разграничение проводят те исследователи, которые апеллируют к своей принадлежности миру коренных народов и утверждают, что индигенные методологии позволяют «вырваться из рамок западных эпистемологий» — «сильно отличающихся от аборигенных» и чуждых «локальному мышлению» [9. С. 124]. Речь также идет о связи индигенных методологий с территорией проживания коренных народов [8; 17], что имеет эссенциализирующий эффект, отсылая к прежним антропологическим традициям концептуализации культуры в терминах примордиальности и укорененности, в том числе метафорического «заточения» в определенном месте. В этом случае эпистемология соответствующих академических дисциплин (социальной антропологии, социологии) противопоставлена специфической индигенной эпистемологии и методологии.

Еще раз об антропологе как авторе

Индигенные методологии возвращают в проблемное поле антропологии тему автора (чьи тексты воплощают его отношения с миром [21. С. 24], а биография выступает фактором научных исследований), присущую постмодернисткому дискурсу в социальных науках. Сегодня многие авторы вовлечены в изучение и описание своих сообществ, в том числе тех, что в социальных дискурсах ассоциируются с концептом индигенности. С одной стороны, речь идет об авторах, которые, не являясь профессиональными учеными, преобразуют прежний устно-дискурсивный опыт своей культуры в тексты; с другой стороны, об активном включении в научный дискурс исследователей, определяющих себя либо категоризируемых во внешних контекстах как индигенные (туземные, местные). Само обозначение авторов (ученых) как индигенных отсылает к их этническому происхождению или идентичности. Использование в некоторых научных традициях для определения индигенных методологий термина «этнонаука» (один из новых механизмов (вос) производства этничности [5. С. 185–186]) только усиливает подобные коннотации. В этом случае индигенные авторы отмечают «неразрывную связь исследователя и его культуры», «уникальность научных сотрудников-северян как носителей родного языка и культуры» — «свои исследователи» противопоставляются «профессиональным чужакам», а в ряде случаев декларируется преимущественное право первых на исследование родной культуры [5]. Культурная принадлежность автора, мыслимая в терминах индигенности и этнографической культуры, его «привязанность» к определенному месту (в антропологическом смысле) выступают методическим принципом исследования и одновременно критерием аутентичности текста, т.е. «этнографический взгляд на собственные культурные предпосылки полагается здесь также и условием научной работы» [1. С. 105].

Амплитуда точек зрения, представленных в этой сфере, чрезвычайно широка — от ситуаций, когда авторы акцентируют принадлежность к коренным народам, до артикуляции ими своей идентичности в более сложных категориях, не сводимых к идеям этничности и примордиальности. Так, К. Нараян через свой нарратив демонстрирует эссенциализирующий эффект идентификации в качестве «туземных» антропологов у уроженцев «незападного мира», что возможно только в случае игнорирования их сложного происхождения [18. С. 671–678]. Немецко-американская родословная матери Нараян оказывается нерелевантной для тех, кто изображает ее как индийского — «туземного» — антрополога [18. С. 677]. В этой перспективе индигенные («туземные») ученые — антропологи, этнографы, лингвисты — наделяются способностью выражать аутентичную точку зрения, что, в свою очередь, подразумевает возможность непротиворечивой репрезентации групп, с которыми они ассоциируются [18. С. 676–678]. Подобный подход обусловил предвзятую аналитическую сопряженность идентичности исследователя, артикулируемой в терминах примордиальной этничности, и концептуальной схемы индигенных исследований. Но даже если не принимать во внимание возможные ситуации смешанного происхождения, то образование, профессиональная деятельность, опыт пространственной и культурной мобильности неизбежно способствуют «привнесению гибридности» [18. С. 672, 681] в тексты. Так, А. Афанасьева, обосновывая методологию своего полевого антропологического исследования принадлежностью к саамскому миру по рождению (indigenous insider), не может не признать, что ее обучение в российском и западном академическом пространстве трансформирует исходную позицию «изнутри» за счет элементов позиции внешнего наблюдателя [12. С. 56–58]. В рамках индигенных методологий такая позиция ученого в поле может пониматься как «the outsider within», обнаруживая при этом ряд вариаций [20. C. 5].

Важно отметить, что всякий раз, когда исследователь апеллирует к своей этнической идентичности и представляет свое видение культуры как выражение позиции определенного сообщества, подразумевается культурный перевод [16. С. 4]. Как любая этнография, индигенные репрезентации культуры не могут быть представлены исключительно в терминах дескрипции, а отсылают к эпистемологическим и политическим основаниям репрезентации индигенных культурных форм как аутентичных в межкультурном контексте.

В современных дискуссиях о специфике «присутствия» индигенного исследователя в своем тексте обозначились два основных подхода. Поскольку индигенные методологии сопряжены с правом коренных народов на производство знания и получением доступа к социальным институтам, позволяющим осознавать и выражать свои интересы, а также с признанием эпистемологического статуса их «голосов», этническая идентичность автора приобретает значимое политическое измерение [16. С. 4]. Дискурс знания–власти (М. Фуко) в контексте индигенных методологий имеет свою специфику и амбивалентный смысл. В рамках индигенного подхода западные академические исследования представлены как способ отлучения знания от мира коренных народов, подразумевающий его «изъятие» из локальных контекстов [19. С. 108]. Тема «возвращения» знания, в том числе символического перемещения из научных архивов и институтов в «изначальное» место производства, развивается в контексте дискурса репатриации культурного наследия коренных народов и их интеллектуальных прав. И тогда не только язык проведения исследования, но и язык публикации результатов [7] — родной, русский или английский — становятся инструментом репрезентации аутентичной культуры в текстах индигенных авторов, как отмечают некоторые из них, не подверженных «искажениям» внешних интерпретаций. В ряде случаев индигенные исследования представлены как исключительная сфера деятельности представителей коренных народов, но допускается использование индигенных методологий учеными независимо от происхождения [24]. Набирающая популярность идея о непременном участии индигенных исследователей во всех проектах, реализуемых в этой сфере, созвучна концепциям интеркультурализма с точки зрения понимания научного коллектива как пространства интеркультурного контакта, диалога и совместного творчества, но при этом сформированного в соответствии с критериями «этнического/индигенного представительства» (последнее неизбежно приводит к «замораживанию» культурных различий).

Этические аспекты индигенных методологий — уважение ценностей коренного народа и непричинение ему вреда [17. С. 48], будучи своеобразной калькой соответствующих положений этического кодекса антрополога, становятся своеобразным императивом, имеющим коннотации преодоления дискриминации и ситуации меньшинства, присущих прежним колониальным контекстам индигенности. Практики определения коренных народов как объекта исследования, наделенного печатью «чуждости» и «инаковости», подвергаются критическому анализу с точки зрения не только частичного совпадения субъекта и объекта, исследователя и изучаемого сообщества, но и их моральных оснований. Декларируемая приверженцами индигенных методологий привилегия на репрезентацию дискурса и опыта коренного населения приводит к (вос) производству социальных границ, но при этом лишает западные культурные институты монополии на антропологическое знание, способствуя формированию множественных перспектив осмысления культурной реальности.

С другой стороны, этническая идентичность автора артикулируется не только в терминах доступа к знанию и контроля над смыслами, но и в плане эпистемологии. Принадлежность к индигенному сообществу сами исследователи понимают как «эпистемологическую» или «методологическую привилегию»: знание языка, местных культурных паттернов, использование родственных сетей — это ресурс и инструмент вхождения в поле, основание частичного совмещения знаний и идентичности исследователя и информанта. В широком смысле «эпистемологическая привилегия» предполагает возможность проведения исследования не только в родном сообществе, но и в любом другом контексте, соотносимом с индигенностью. Тексты индигенных авторов отличает высокая степень саморефлексии — и своей исследовательской позиции, и своего культурного опыта. Например, разграничиваются позиции исследователя внутри определенного сообщества и внутри определенной ситуации, например родственной группы или семьи [12. С. 57–58]. Исследователь, идентифицирующий себя как индигенный, сталкивается с дилеммой возможности установления доверительных отношений и необходимости дистанцирования, что в итоге позволяет поставить «собственную культуру в перспективу» [10. С. 41]. Глубокое погружение в культуру (в данном случае свою), чрезмерная включенность в ситуации наблюдения воспринимаются приверженцами индигенных методологий скорее как вызов и некоторое ограничение.

Оба подхода представляются проблематичными, так как этническая или индигенная идентичность исследователя выступает непременным условием проведения исследования.

К переосмыслению дихотомии извне/изнутри

В ряде случаев индигенные методологии представлены в терминах дихотомических классификаций, разграничивающих исследовательские позиции извне/изнутри. Так, индигенный поворот в угроведении связан с вхождением «в гуманитарную науку представителей обских угров (хантов и манси), изучающих свою культуру “изнутри”» [6. С. 188]. Подобные аналитические разграничения имеют этноцентристскую природу и воспроизводят организацию академического дискурса в терминах полярности нас и их, субъекта и объекта. Дискурс методологии и эпистемологии в терминах индигенный/неиндигенный, традиционный/современный (академический) имплицитно поддерживает модели дихотомизации социокультурного и академического пространства. Вместе с тем фундаментальные изменения методологии антропологии принимают во внимание многие исследователи, в том числе идентифицируемыми как индигенные. Тогда позиция индигенных исследователей как выражающих точку зрения на окружающий мир «изнутри» [15. С. 210] воспринимается как частичная. Представляется, что эвристический потенциал индигенных методологий заключается в формировании такой аналитической перспективы, которая позволяет концептуализировать «плотные» множественные связи между субъектом и объектом и их частичное совмещение.

Нараян предлагает трансформировать дихотомию outsider/insider или наблюдатель/наблюдаемый и представить антрополога, проводящего исследование в контексте родной культуры, в терминах смещающихся идентификаций (shifting identifications) на фоне взаимопроникающих сообществ и властных отношений [18. С. 671]. Вовлеченность в научные исследования трансформирует информанта, чья основная роль прежде ограничивалась предоставлением сведений о своей культуре, в субъекта, выражающего широкий спектр мнений [18. С. 681], рефлексирующего свой культурный опыт, в том числе локальный, и при этом опирающегося на академическое образование. В эпистемологическом плане индигенные методологии формируют непрерывность между объектом описания (исследования) и текстом (исследованием) [14. С. 31]. Использование индигенных методологий позволяет авторам формировать своего рода непрерывность как в культурном, так и в эпистемологическом измерении. Развитием этих тенденций можно считать «интерактивный характер современной этнографии», опирающейся на «народные» знания и «концепции» представителей этнических сообществ, «благодаря чему стирается грань между изучающими и изучаемыми» [2. С. 6–9].

В академическом дискурсе индигенности идея культурной непрерывности ранее реализовывалась преимущественно в ретроспективе, т.е. в историческом плане, через соотношение культуры и социальности коренных народов с древнейшим из известных на определенной территории населением. Индигенные методологии сопряжены с контекстуально воспроизводимой культурной непрерывностью, подразумевающей переосмысление культурных форм в процессе их интеграции в поле индигенных исследований, интерпретаций и политик. В этой перспективе индигенные методологии становятся аналитическим инструментом формирования культурной непрерывности в логике выстраивания множественных частичных отношений между всеми вовлеченными в их реализацию акторами и фрагментами социокультурной реальности.

В последнее время эта проблематика обсуждается и в контексте индигенности, понимаемой в широком смысле и соотносимой с крайне разнородными социальными и культурными сообществами, апеллирующими к своим корням [3. С. 393]. Дискуссии об индигенных методологиях придают новое звучание проблеме релевантности идей, концептов, подходов, сформированных в одном социокультурном контексте, для исследования другого, в том числе осмыслению последствий непреднамеренного дрейфа концептов или их «переноса». Во-первых, наблюдается своеобразная проекция традиционной тематики и методологии антропологии на «новую территорию» — в пространство проведения научных исследований от лица коренных народов. Во-вторых, индигенизация подразумевает поиск концепций и методов, укорененных в локальном социокультурном контексте, полный или частичный отказ от западных социологических моделей и терминологии с их претензией на универсальность знания (см., напр.: [4]). Эта логика не только подразумевает признание значимости культурно-специфических моделей научного знания, культурного релятивизма и методологического плюрализма, но и имеет выраженное политическое измерение. И, наконец, индигенизация социальной теории понимается как ее модификация применительно к историческим условиям [1. С. 254; 11. С. 19]. Дискурс индигенизации как «отуземливания» (например, термин «индигенизация» может быть переведен как «отуземливание» [11. С. 19]) имплицитно возвращает исходный принцип дихотомизации (мы–туземцы).

Таким образом, индигенные методологии позволяют определить природу ряда современных проблем, предлагая новые ракурсы и перспективы их осмысления. В фокусе при этом оказываются не столько сами методологии, сколько их культурное, этическое и политическое измерения, индигенный контекст формирования дизайна исследования и использования его результатов.

About the authors

M. S. Kuropjatnik

Author for correspondence.
Email: kuropjatnik@bk.ru
Universitetskaya Nab., 7-9, Saint Petersburg, 199034, Russia

References

Supplementary files