General and specific, qualitative and quantitative, demographic and philosophical aspects in discussions about Russian sociological education

Full Text

Дискуссии о содержании и результатах социологической подготовки в российско высшем образовании имеют, как минимум, два дискурсивных «измерения». С одной стороны, это своего рода макро- и междисциплинарный дискурс, представленный общими тенденциями развития университетского образования (глобальная конкуренция, цифровизация, воспроизводство неравенства, поиск компромиссов между рыночной логикой экономической эффективности и классическими принципами академической автономии, и т.д.). Нередко эти противоречия концептуализируются как противостояние традиционной и модернизационной парадигм [3; 12; 15]: первая акцентирует важность преемственности традиций, ценностного наполнения образовательных программ фундаментального и системного типа, широкой междисциплинарной подготовки, ее гуманистической составляющей и т.п.; вторая ориентирована на экономическую эффективность как универсальный критерий оценки любого вида деятельности и оперирует понятием человеческого капитала как обозначением совокупности мобильных, креативных, конкурентоспособных, прагматичных, быстро адаптирующихся к любым внешним условиям, космополитичных и индивидуалистически мыслящих практиков.

Нравится это академическому сообществу или нет, но вторая, модернизационная, парадигма в подготовке социологов доминирует, о чем, например, свидетельствует такой перекос: прикладные тематики выпускных квалификационных работ бакалавров (что предсказуемо с учетом основных направлений трудоустройства выпускников), магистров (вследствие отсутствия массового интереса к теоретическим и методологическим программам) и аспирантов (увлеченных управленческой проблематикой) в абсолютных и относительных показателях значительно превышают тематики в области социологической теории, истории и методологии (редкие работы такого типа вызывают целый спектр позитивных эмоций у членов государственных аттестационных комиссий и диссертационных советов).

С другой стороны, большинство дискуссий о проблемах и перспективах социологической подготовки имеет внутридисциплинарный характер, хотя многие представители академического/профессионального сообщества занимаются не вполне социологической деятельностью (в строгом смысле слова). Спорных вопросов здесь значительно больше, чем в макро-междисциплинарном дискурсе, но по большинству из них все же достигнут определенный консенсус. Например, очевидно, что социально-демографические знания и компетенции совершенно необходимы социологам, планирующим заниматься эмпирическими исследованиями, экспертной, прогностической и аналитической работой. Проблема в том, как включить необходимый и достаточный (с точки зрения демографов и увлеченных сторонников социально-демографической подготовки социологов) объем демографических курсов в учебные планы подготовки социологов, учитывая существующие здесь объективные ограничения (количество учебных часов на непрофильные дисциплины, наличие профильных специалистов на непрофильных кафедрах, низкая «количественная грамотность» обучающихся на социологических специальностях и т.д.). Менее очевидная проблема — восприятие «демографической грамотности» в контексте профессиональной подготовки социологов: студентов учат работать с цифрами и посредством математических инструментов «видеть» за ними социальные реалии, но с цифрами в целом, а не только с демографическими показателями [10; 11]; учитывая низкую «демографическую грамотность» управленцев [2; 8] (работодателей выпускников социологических направлений), возникает вопрос, насколько востребованы будут социологи с серьезной демографической подготовкой.

Другой пример — соотношение количественного и качественного подходов в программах подготовки социологов. В отличие от западной образовательной модели, где качественный подход представлен значительно шире и вариативнее, российские программы ориентированы на подготовку «количественников» — теоретико-методологические основания и методические решения качественного подхода занимают в профильных дисциплинах скромное, если не сказать маргинальное, место. Данная ситуация вызывает вопросы по двум причинам: во-первых, «качественники» не менее, а, возможно, даже более востребованы рынком труда, особенно если молодые специалисты ориентированы на смежные с социологией направления (маркетинг, паблик рилейшнз, управленческий консалтинг и т.д.) [9]; во-вторых, мало какие другие темы получили столь широкое освещение в социологическом научном и научно-публицистическом дискурсе, как «спор о методе» — о соотношении количественного и качественного подходов на уровне теории, методологии и практического использования в фундаментальных и прикладных исследованиях внутри- и междисциплинарного характера. Безусловно, в своем классическом формате этот «спор» завершен, и сегодня просто неприлично утверждать что-то иное, чем необходимость сочетания методик в интересах перекрестной валидизации. Однако «маргинализация» качественного подхода в подготовке социологов приводит, в частности, к тому, что, судя по публикациям и отчетам, в любых ситуациях и для решения любых задач социологи и примкнувшие к ним используют глубинные интервью, что говорит о принципиальном непонимании сути данного крайне сложного метода.

Третий пример — однозначный консенсус профессионального сообщества относительно основы социологической компетентности — это сформированное/развитое социологическое воображение [5; 14], или доведенное почти до автоматизма сочетание макро- и микровидения социальной реальности, а также способность реконструировать такую «оптику» с помощью релевантного понятийно-категориального аппарата. Соответственно, задача социологического образования — помочь будущим специалистам развить социологическое воображение, но решать эту задачу педагогическому и академическому сообществу все сложнее по ряду объективных причин (хотя и без них это сложно формируемый аналитический навык [16–21]): возрастающая дифференциация узко профессиональных сфер с опорой на новые коммуникативные и программные технологии; клиповое мышление молодых поколений, утрачивающих навык медленного вдумчивого чтения; снижающееся число студентов, полностью вовлеченных в учебный процесс (не работающих и не увлеченных внеучебными занятиями больше, чем учебой); размывающийся в «соревновании» с интернетом авторитет преподавателя и т.д. [6].

С одной стороны, кризис социологического воображения обусловлен ренессансом оппозиции теоретическое — эмпирическое, которая в той или иной степени была преодолена в середине ХХ века в том смысле, что эмпирика была признана почти бессмысленной без внятных концептуализаций [22] (абстрактный эмпиризм у Миллса, сегодня гиперболизированный экономоцентризм на основе больших данных), а теоретические модели — почти бесполезными без четких эмпирических индикаторов (высокая теория у Миллса, сегодня — возрастающая автономизация разных по «качеству» теорий без попыток метатеоретического синтеза), поскольку иначе это не социология, а метафорика или самовоспроизводящаяся идеология и даже эсхатология [13].

С другой стороны, снижению «теоретической компетентности» студентов-социологов сегодня способствуют два обстоятельства, очевидные для преподавателей социологических дисциплин. Во-первых, низкая «философская грамотность» студентов старших курсов: те преподаватели, что обучались на социологических программах несколько десятилетий назад, помнят значительный объем философской литературы в рамках не одного философского курса, поэтому многие понятия теоретической социологии были им знакомы и понятны как заимствованные, уточненные и наполненные социологическим содержанием философские концепты. Сегодня этот философский блок социологической подготовки утрачен, хотя важен не только с профессиональной точки зрения.

В 2025 году на русском языке были изданы две книги о потенциале философии для жизни — профессиональной и личной. Первую, несмотря на ее минимальный по научным меркам объем и то, что это конспект лекций для абитуриентов, будет сложно читать студенту без философской подготовки. Философствование представлено здесь как постоянное вопрошание о том, «чего не хватает реальности, чтобы она сложилась в картину, и чего не хватает в картине, чтобы она стала реальной» [4. С. 13], и одновременно «скорбь о потерянной целостности/единстве/смысле» и «праксис — политический долг по отношению к миру» [4. С. 16, 17] (по сути, парафраз проблемы соотношения теории и эмпирии в социологии), а преподавание философии — как «труд, нерасторжимо объединяющий в себе вопрошание, учение и борьбу» [4. С. 11].

Вторая книга — научно-публицистическая и позиционирующая философствование как способ «найти опору в жизни и преодолеть симптомы внутреннего кризиса — тревогу, внутреннюю пустоту, зависимость от развлечений, потерю ориентиров, растерянность и одиночество… взглянув критически на такие аспекты современной жизни, как культ активности, стремление к новизне, постоянная нехватка времени и размывание границ между работой и отдыхом, чтобы увидеть, что ваше собственное счастье важнее “идеальной жизни”» [7. С. 4]. Книга описывает проблемы современной жизни с использованием «правильных» научных понятий и библиографических отсылок (в том социологических), но, конечно, речь идет не о философии в прямом смысле, а о необходимости постоянного глубокого размышления в безумно хаотичном мире. Обрести такой навык помогает убедительная авторская метафорика, способствующая развитию социологического воображения: «эмоциональная булимия», «ад однообразия», «актеры цифрового театра», «витальный рассудок», «гиперсовременный идиот», «педагогика удовольствия», «больные оптимизмом» и т.д. Необходимость философских занятий автор объясняет тем, что они учат сосредоточенности и специфической лексике, сопровождаются погружением в отвлеченные теории и требуют ясности изложения, подразумевают максимальное абстрагирование от реальности и строгий подход к анализу [7. С. 135].

Второе обстоятельство, способствующее снижению «теоретической компетентности» социологов, — особенности теоретического канона в нашей дисциплине. Как правило, студенты плохо осведомлены об истории отечественной социальной мысли, а курсы по русской социологии — редкость в программах профильной подготовки, как и специалисты в этой области. В то же время западный дискурс воспринимается как универсальный канон, критика в отношении которого если и возможна, то только как условие становления новых концептуальных направлений или только в мягком формате (как у Миллса в отношении макромодели Парсонса и эмпирицизма Лазарсфельда).

В 2025 году на русском языке было опубликовано критическое высказывание в адрес социальных наук, впервые изданное в 1972 году [1]. Метафорические конструкции обеспечивают тексту заявленный в аннотации «беспощадно критический» характер (Андрески считает свою книгу памфлетом по социологии незнания и трубным гласом, призванным сокрушить стены пседонауки [1. С. 19]): в названии социальные науки обозначены как колдовство, и многие аспекты интеллектуальной деятельности их представителей определены в том же ключе — «дымовая завеса жаргона», «укрывательство за методологией» (методологическое идолопоклонство/пуризм, механическое применение рутинных техник без особых умственных усилий), «квантификация как прикрытие», «идеология под терминологией» (скрытая пропаганда, маскирующаяся под науку), «болезненная страсть к жаргонизмам», «неразборчивый криптоконсерватизм» (слепая приверженность всему, что уже «сделано», внушаемая с помощью внешне вроде бы научных положений), «технототемизм и ползучий криптототалитаризм», «коррумпированные цитадели науки» и т.д. Социального исследователя автор называет колдуном, если он, «обладая весьма приблизительными и неточными, в основном случайными и ориентировочными знаниями, при этом способен оказывать значительное влияние своими высказываниями… он изобретает небылицы, подкрепляющие то, что он говорит, и оправдывающие его положение в обществе» [1. С. 40] (сегодня многие медийные «популяризаторы» явно тяготеют к этому «колдовскому статусу»).

Нужно отдать автору должное — он выделяет типы «проблем, отягощающих исследование общества», отличая их от «препятствий, создаваемых страстями и корыстными интересами» [1. С. 21]: объективные — проистекающие из огромных и непреодолимых различий в величине, продолжительности жизни и силе между предметом и исследователем (в отличие от простоты и неизменности в естественных науках), всеобщая текучесть и подвижность человеческих отношений (люди реагируют на сказанное о них) и особенности исторической эпохи (любая наука может стать инструментом апологетики политического, экономического, колониального и любого иного режима/порядка); субъективные — личностные предпочтения и ценностные убеждения ученых, порождающие манипулятивные описания даже самых «нейтральных» феноменов, неизбежность контроля над производством и распространением знаний (в интересах «научной мафии», бюрократического или коммерческого клана/клики/племени), нормальное стремление к первенству, престижу и доходу и т.д. По сути, социологическое воображение Андрески определяет как способность «смотреть на свою социальную среду, скажем так, извне», без чего восприятие и, тем более, описание этой среды останется «эмоциональным и манипулятивным» [1. С. 134].

Видимо, поэтому, в отличие от Миллса, сосредоточившего критику на фигуре Парсонса, Андрески не забывает и Мертона, считая, что он «оказал социологии более коварную медвежью услугу, чем Парсонс (главный пример темноты и непрозрачности, любитель туманного многословия, чья общая теория действия на самом деле состоит из невероятно тяжеловесных перефразировок достаточно очевидных вещей), поскольку Мертон, которому не свойственна циклопическая монументальность Парсонса, смог выхолостить предмет [функционализма], не впадая при этом в нелепость» [1. С. 76].

Андрески упоминает в критическом ключе и фокусировку социальных наук на количественных (или считающихся таковыми) аспектах в ущерб качественным «измерениям» и смыслам. Одну из причин такой фокусировки он видит в «отделении социальных наук от философии», хотя «в силу расплывчатости понятий и теорий специалисту по социальным наукам нужны навыки аналитического философа, если он хочет избежать логических и семантических ловушек… и распространения пустого многословия» [1. С. 159]. Другую причину — в «иллюзии, что, поскольку некоторые данные могут быть переведены в числовую форму и обработаны компьютерами, они наверняка важнее тех, что не подлежат измерению» [1. С. 169], но «требуется необычайная тупость, чтобы вообразить, будто можно понять человеческое поведение, забыв о природе контактов и наблюдая только их частоту (итог — псевдоматематические псевдоукрашательства, пустые математические заклинания, навязчивая увлеченность квантификацией/квантофрения)» [1. С. 180]. Грустный, но убедительный вывод таков: «Хотя эмоциональные и финансовые выгоды туманного многословия могут быть столь велики, что ничто не в состоянии их перевесить, темный жаргон, вероятно не распространился бы с той же легкостью, если бы курс по логическому анализу был обязательным условием изучения социальных наук. Но философию выкинули из программы социологического и политологического образования твердолобые, но безмозглые поклонники сциентизма» (и защитники официальной идеологии) [1. С. 285–286].

Несмотря на мощный критический запал повествования, Андрески выдерживает требования научной объективности, признавая наличие буквально в каждой упоминаемой теории разумного начала и показывая, как именно и почему любой «инструмент развития знаний может приобрести характер псевдонаучной криптопропаганды (выродиться)» [1. С. 75]. Кроме того, избыточная оценочность и нехарактерные для научного дискурса эпитеты (нередко на грани анекдота, если не фола) заставят читателя задуматься об оправданности свержения общепризнанных авторитетов, а значит, послужат развитию критического мышления (в отношении теоретического канона), социологического воображения (в том числе применительно к своему профессиональному сообществу) и, возможно, чувства юмора — «надежного показателя ценности ученого, занимающегося социальными науками, как наблюдателя человеческих реалий [в том числе в своей науке], если только он не бесчестен, ленив или равнодушен» [1. С. 121].

Впрочем, чувство юмора — «компетенция» явно опциональная, раз даже «суждения Вебера об актуальных событиях, хотя он был лишен юмора, были достаточно трезвыми» [1. С. 121]. Что ж, тогда и мы «так или иначе не будем отчаиваться» [1. С. 20].

About the authors

I. V. Trotsuk

Author for correspondence.
Email: irina.trotsuk@yandex.ru
Miklukho-Maklaya St., 6, Moscow, 117198, Russia; Myasnitskaya St., 20, Moscow, 101000, Russia

References

Supplementary files