A short glossary for diagnosing the digital age

Full Text

Научные оценки нынешней цифровой эпохи противоречивы, поскольку опираются на разнообразные критерии, ссылаются на многочисленные несочетающиеся концептуальные модели и апеллируют к разноформатным данным, что не могло не отразиться на «типах» дискурсивных описаний современного общества. С одной стороны, появляются работы скорее исторического, констатирующего характера. Например, в книге С. Робертсона представлена последовательная смена информационных технологий в истории человечества: «цифровая эра, коренным образом изменившая наше повседневное восприятие мира… не была единственным переломным моментом в этом процессе… ей предшествовала… целая история революционных моментов в развитии информационных технологий» [6. С. 4]. В частности, «вслед за первоначальной революцией, состоявшей в изобретении письменности, два революционных и совершенно не очевидных изобретения — алфавит и арабская система счисления — стали двумя краеугольными камнями развивающейся информационной технологии. Их влияние, абсолютно невообразимое для их прародителей, будет ощущаться на протяжении столетий — они подарят нам идеи и позволят мыслить о вещах, которые в ином случае были бы попросту недоступны нашему пониманию» [6. С. 30].

В аналогичном ключе Робертсон характеризует все последующие шаги (по созданию систематических коммуникаций) на пути к нашей цифровой эпохе, на котором старые медиа не столько умирали, сколько радикально трансформировались с технологической точки зрения: мы продолжаем «писать письма», причем значительно чаще, чем в прежние эпохи, но делаем это с использованием новых технических средств; бумажные «базы данных» прошлого сменились своими цифровыми аналогами, что расширило возможности не только хранения информации как таковой, но и разных ее составляющих — визуальных, звуковых и пр. Как справедливо отмечено в аннотации, книга не требует от читателя специальных знаний, чтобы понять, как и почему в своем историческом «путешествии мы собрали и донесли до современности огромное множество самых разных вещей — знаний, концепций, изобретений, способов мышления и деятельности, идей, методов и техник» [6. С. 187]. Нетребовательность к читателю — характерная особенность данного «типа» изданий.

С другой стороны, второй условный «тип» работ, представленный книгой Бен-Чхоль Хана, весьма требователен к своему читателю: автор не просто использует множество сложных категорий, но весьма творчески с ними обращается, предлагая различные их вариации (не всегда ожидаемые). На помощь заинтересованному, но недостаточно подготовленному читателю приходит научный редактор серии изданных на русском языке книг Хана — А.В. Павлов, предваривший данную работу вводной частью (ее сложно назвать введением или предисловием) с весьма говорящим названием «Коммуницировать до смерти». Сначала здесь уточнен «академический статус» Хана и реконструирована хронология его научных поисков, в некоторой степени завершившихся данным философским эссе: «В 2013 году Хан, будучи пророком актуальных социальных проблем, сместил фокус своего анализа с общества как такового на цифровую коммуникацию… в его творчестве постоянно возрастал интерес к тому, как медиа и технологии влияют на человеческое восприятие и взаимодействие, а также к тому, как динамика между технологиями и сознанием организует реальность… в этой книге философ предстает перед нами в новом амплуа… если предшествующие работы Хана философские и в каждой из них свой акцент (эстетика, онтология, политическая и социальная философия и пр.)… то это полноценная работа по философии медиа» (С. 11–13).

Далее редактор суммирует основные положения книги и используемый в ней категориальный аппарат (конец коммуникативного действия, цифровая рациональность, цифровая демократия и т.д.): сегодня информация (а не средства производства, как в индустриальных обществах) управляет поведением людей, поэтому режим существования современного общества — информационный (эксплуатируется коммуникация, а не люди) и психополитический, а не, скажем, биополитический. Хан критикует М. Фуко за то, что тот не заметил наступления информационного режима, сопоставляя два режима — биополитика опирается на демографическую информацию, псиполитика — на психографическую и потому предполагает иллюзию свободы (даже в интернете мы не предоставлены сами себе, а включены в систему жесткого информационного надзора (см., [2]). Воплощение информационного режима — инфократия как своего рода глобальное проявление обозначенных другими авторами более «локальных» тенденций, например, счастьекратии [см., напр.: 4] или «негативных отношений» (см., напр.:  [3; 7]): «все более усложняющаяся социальная жизнь (и также внутренняя жизнь индивидов) порождает все новые феномены и новые виды власти (-кратии), которые требуют своего языка описания)» (С. 17).

Опираясь на известные социальные концепции, например, «пересказывая наиболее яркие мысли Н. Постмана» (С. 20), уточняя положения теории Ю. Хабермаса и Х. Арендт, ссылаясь на концепцию «стены фильтров» Э. Паризера, Хан создает свою систему категорий и оценок: «смартфон — новый медиум подчинения» (С. 60); в цифровом мире «коммуникативная деятельность закончилась» (или находится в кризисе), потому что «цифровые племена ориентируются на идентичность и принадлежность, а не на знания»; инфократия — «цифровая постдемократия» (власть идеологии заменили программисты с большими данными); главный субъект инфократии — датаисты (противники коммуникативной деятельности и фанаты информации); место политического дискурса в принятии важных для всего общества решений заняли большие данные и искусственный интеллект, место коммуникативной рациональности — рациональность цифровая, место коммуникативной деятельности — рациональность больших данных; оторванная от реальности информация превращается в пространство цифровой гиперреальности — фактичность нормального дискурса исчезает, а вместе с ней и наш «общий мир». Итог, с грустью констатируемый Ханом, — проигравшая истина (нарративна и потому переживает кризис под натиском теорий заговора и микронарративов), победившая информация («порождает кучу бессмысленного мусора») и человек, «превратившийся в убогий набор данных» (С. 114).

Пессимистичное эссе Хана реконструировано во вводной части книги предельно полно, поэтому, ознакомившийся с ней, незаинтересованный читатель может завершить знакомство с книгой, а заинтересованный продолжит чтение, чтобы «услышать» авторский голос и аргументацию, ознакомиться с подтверждающими авторские утверждения примерами (Д. Трамп занимает здесь особое место) и реконструировать глоссарий книги, куда Хан, кстати, часто вводит весьма оценочные суждения:

• Информационный режим — «такая форма господства, при которой информация и ее переработка посредством алгоритмов и искусственного интеллекта существенно определяют социальные, экономические и политические процессы (в противоположность дисциплинарному режиму, эксплуатации подвергаются не тела и энергия, но информация и данные)», и «которая стыкуется с информационным капитализмом, превращая его в надзорный капитализм, а людей — в потребительский скот и набор данных» (С. 29), тогда как в дисциплинарном режиме капитализма (биополитике) люди — «послушные тела» и «выдрессированный рабочий скот» (С. 30).
• Топологические принципы информационного режима — прерывность вместо непрерывности и открытость вместо заключения: надзор осуществляется не посредством изоляции, а благодаря бесконечному производству данных и интенсивной коммуникации, вследствие чего «свобода и надзор становятся одним целым» (мы сами стремимся к максимальной «видимости»). Информационное общество транспарентно (С. 37): информация циркулирует свободно, а люди — узники транспарентной цифровой тюрьмы.
• Господство информационного режима незаметно, потому что он сливается с повседневностью под предлогом удобства — «прячется за услужливостью социальных сетей, удобством поисковиков, убаюкивающим звучанием голосовых помощников и любезной предусмотрительностью умных приложений… в цифровой тюрьме, поданной как комфорт, исчезает всякое сопротивление господствующему режиму. Лайк исключает любую революцию» (С. 39–40). Неолиберальные техники власти информационного капитализма работают не через принуждение и запрет, а через положительное стимулирование — «эксплуатируют свободу, а не подавляют ее». «Репрессивная власть дисциплины уступает место власти, которая не приказывает, а нашептывает, не раздает команды, а подталкивает… Надзор и наказание… фукольдианского дисциплинарного режима уступают место мотивированию и оптимизации… Господство выдает себя за свободу, коммуникацию и сообщество» (С. 40).
• Датаизм — одержимость данными, которая придает информационному режиму тоталитарные черты (претензия на тотальное знание через алгоритмические операции), но это «тоталитаризм без идеологии».
• Медиакратия — это «театрократия: политика исчерпывает себя медийными инсценировками» (апогей — когда актер становится президентом) (С. 56). «Медиакратия низводит предвыборную кампанию до войны инсценировок в масс-медиа: дискурс заменяется шоу… телевидение функционирует как политическая трибуна. При инфократии, напротив, предвыборная кампания вырождается до информационной войны… социальные сети — это не медиакратическая трибуна, а инфократическая арена» (С. 69), а мемы — «медийные вирусы в Сети», т.е. коммуникация на основе мемов «заразительна как вирус и препятствует рациональному дискурсу, так как в первую очередь мобилизует аффект» (С. 73).
• Цифровая демократия — демократия присутствия в реальном времени: «смартфон становится мобильным парламентом, а дебаты ведутся круглосуточно», однако порождаемые такой демократией «цифровые стаи — это не ответственный и политически активный коллектив… а потребительский скот, деполизированный… Смартфон ускоряет распад публичной сферы, потому что беспрепятственно выставляет напоказ личное… скорее ж он производит потребляющих и коммуницирующих зомби, чем зрелых граждан» (С. 79).
• Трайбализм сегодняшнего дня: сетевые/цифровые племена — результат дефактизации и рефактизации жизненного мира, т.е. создания внутрисетевых пространств без общественного опыта и опыта идентичности (С. 89), на основе не нарративных, а абсолютных притязаний на правоту. Сетевые племена замыкаются в себе, крайне избирательны в потреблении информации в интересах своей политики идентичности, игнорируют все, что противоречит их убеждениям, отклоняют любой дискурс и диалог. «Цифровая коммуникация как коммуникация без общности разрушает политику слышания» (С. 94).
• Цифровая рациональность — та, что обходится без коммуникативной деятельности: большие данные и искусственный интеллект датаисты считают функциональным эквивалентом распадающейся сегодня публичной сферы — «дискурс заменяется данными» (С. 99), а люди — социометриками, и «майнинг реальности при помощи цифровых сенсоров делает все общество вычислимым и контролируемым» (С. 111), но «человек растворяется, превращаясь в убогий набор данных» (С. 114).
• Новый нигилизм — результат «распада дискурса до информации (центробежная внутренняя логика, аддитивность и кумулятивность), что ведет к кризису демократии» и истины (центростремительная сила, которая сплачивает общество, нарративная и эксклюзивная). В результате «значение утрачивает само различие между истиной и ложью» (С. 120) — мы живем не в мире лжи, а в мире fake news, которые «нападают на саму фактичность, дефактицируют истину» (С. 121), поэтому сегодня мы прекрасно информированы о самых разных вещах, но при этом совершенно дезориентированы. Идея истины связана с тем, могут ли притязания на достоверность выдержать контраргументы и быть признаны всеми потенциальными участниками дискурса, но нынешний нарративный кризис ведет нас к смысловой пустоте и кризису идентичности. В этом причина устойчивости и популярности теорий заговора [см., напр.: 1; 8; 10] — в них можно почерпнуть идентичность и смысл, несмотря на свой выдуманный характер, они выступают основой восприятия действительности: выдуманность превращается в фактичность, но не истинного положения дел, а нарративной когерентности.
• «Сегодня философия распростилась с правдивой речью, с заботой об истине… отворачивается от настоящего, а потому у нее нет будущего» (С. 141–142). Мы же стали «узниками цифровой пещеры, хотя мним себя свободными, но прикованы к цифровому экрану» (С. 143). «Истина обладает бытийной устойчивостью, в цифровом порядке на ее место приходит текучесть информации… В тоталитарном государстве, основанном на тотальной лжи, правдивая речь — это революционный акт… Напротив, в постфактическом информационном обществе пафос истины совершенно растворяется в пустоте… теряется в шуме информационного потока. Истина распадается до информационной пыли, которую развеивает цифровой ветер» (С. 144).

К счастью, эта дистопичная и потому пессимистичная картина непрекрасного и несветлого будущего вряд ли способна вогнать даже самого впечатлительного читателя в депрессивное состояние — она построена на слишком сильных и слишком широкомасштабных обобщениях в отношении реалий, которые крайне неравномерно распределены даже в пределах конкретных стран. Сложно опасаться наступления эпохи полной инфократии в ситуации постоянно возрастающего цифрового разрыва (см., напр.: [5; 9; 11]), который, в свою очередь, определяется серьезным уровнем социального неравенства, в том числе с точки зрения доступа к тем технологиям, благодаря которым мы сегодня в принципе говорим о цифровом обществе и постепенно захватывающей его инфократии.

About the authors

A. V. Nimensky

Author for correspondence.
Email: 1142220897@rudn.ru
Miklukho-Maklaya St., 6, Moscow, 117198, Russia

A. D. Gerasimov

Email: 1132210569@rudn.ru
Miklukho-Maklaya St., 6, Moscow, 117198, Russia

References

Supplementary files