New food risks in the contemporary globalizing society

Full Text

Как правило, под риском продовольственного кризиса понимается «недостаточный, слишком дорогой или ненадежный доступ к соответствующему количеству питания достойного качества в макро-­масштабе» [37. C. 98]. Социетальный риск продовольственного кризиса связан с трендами изменения климата и ухудшения состояния окружающей среды [37. C. 6], дефицита водных ресурсов, экстремальных погодных явлений, неудачного предотвращения последствий изменения климата и адаптации к ним, масштабной вынужденной миграции и серьезной социальной нестабильности [37. C. 7]. Общая ситуация рисков еды зависит от целого ряда факторов: во-­первых, риски питания человека зависят от биоразнообразия, которое снижается в связи с экологическими рисками, угрожая здоровью человека, социально-­экономическому развитию общества и даже безопасность некоторых регионов [37. C. 6]. Более 2 миллиардов человек сегодня страдают от нехватки микроэлементов по причине отсутствия доступа к нормальному питанию [37. C. 15]. Усугубляют ситуацию риски климатических катастроф [40; 44]. На продовольственную безопасность государств и возможности сельского хозяйства ее обеспечивать влияет и проблема повышения уровня моря, что угрожает как непосредственно жизни людей, так и исчезновению сельскохозяйственных земель.

Во-­вторых, новые революционные биотехнологии сулят существенный прорыв в сфере общественного питания, но в то же самое время грозят серьезными проблемами надзора и контроля за нашим потреблением [37. C. 47], что обусловлено существенными трансформациями биологических рисков и (потенциальным) развитием патогенов. В-третьих, удар по продовольственной безопасности наносит все ускоряющаяся и обретающая глобальные масштабы урбанизация городов — помимо депопуляции сельской местности она влечет за собой проблемы в местной экономике, что не может не нанести ущерб производству продуктов питания [37. C. 68]. В-четвертых, одним из ключевых рисков современности стали сбои продовольственного снабжения, превратившись также в своеобразное средство манипуляции в рамках торговых войн и геополитических сделок (импортно-­экспортные отношения и даже внутригосударственные потоки продовольствия могут быть приостановлены [8; 11; 43]). Фактически государства-­противники (или акторы другого масштаба) могут вести друг против друга продовольственную «партизанскую войну», причем не только агрессивную — проводя подпольные биологические атаки на урожаи соперников, но и пассивную — не выполняя договоренности о поставках продовольствия или даже пропуске соответствующих грузов через свои территории [37. C. 69].

В-пятых, на риски питания населения существенное влияние оказывают конфликты и войны внутри государств — они ведут к разрушению сетей поставок, кризису продовольственного производства в национальной экономике, возникновению продовольственных пустынь, ограничению возможности социальной мобильности, а значит, к нехватке питания и питьевой воды, росту заболеваемости и, в конечном счете, к голоду [37. C. 78]. В эту же категорию рисков попадают и риски питания беженцев (от внешних и внутренних политических конфликтов и военных угроз). В-шестых, продовольственные риски напрямую зависят от роста населения: чтобы поддерживать текущий уровень доступности продовольствия до 2050 года, потребуется как минимум 70 % увеличение производства продуктов питания, а это колоссальная нагрузка на продовольственную систему мира [21]. И это происходит на фоне того, что около трети всей еды мира оказывается на свалке, в то время как миллиарды недоедают [13].

Таким образом, нехватка еды становится глобальной гуманитарной катастрофой: по данным Всемирного банка, доля населения мира, страдающего от недоедания, сократилась с примерно 15 % в начале 2000-х годов до 10,6 % в 2015 году, но в последующие два года эта цифра увеличилась до 10,9 %. В абсолютном выражении это означает увеличение примерно на 40 миллионов человек: около 1 миллиарда человек постоянно недоедают, более 2 миллиардов испытывают недостаток в микроэлементах, необходимых для роста, развития и профилактики болезней [38].

Представленную выше краткую объективную картину продовольственных рисков можно рассмотреть с использованием разных социологических подходов. Так, влияния экологии на риски продовольственной безопасности хорошо описывает теория Э. Гидденса об особенностях рисков в эпоху рефлексивного модерна: он использует метафору «конца природы» для характеристики ситуации, при которой на планете не осталось нетронутых антропогенной деятельностью мест, т.е. среды, которая могла бы повлиять на человека не вследствие его собственной активности (большинство современных экологических рисков носит антропогенный характер): «Нас стало беспокоить не столько то, что может сделать с нами природа, сколько то, что мы можем сделать с ней. Это поворотный момент от преобладания внешнего риска к господству рукотворного» [2. C. 43–44]. Иными словами, внешние опасности, не зависящие от человека, уступают по воздействую и масштабам рискам антропогенного характера. Безусловно, внешние угрозы (погодные, климатические) сохраняют свою значимость, однако рукотворные риски развиваются экспоненциально: это и биотехнологии, трансформирующие биологические риски, и геополитическая нестабильность, войны и кризисы, способные разрушить цепочки поставок продовольствия и экономические возможности стран по его производству, и урбанизация, которая приводит к оттоку рабочей силы из сельскохозяйственных районов. Кроме того, в рамках продовольственной безопасности риски в высшей степени взаимосвязаны, и в силу вступает так называемый «эффект бабочки» [41. C. 23] — изменение в одной сфере вызывает значительное и непредсказуемое изменение в других сферах, т.е. система продовольственного обеспечения порождает все новые риски [22. C. 3–4].

Последствия рукотворных рисков можно классифицировать на краткосрочные и долгосрочные, поскольку помимо получения прагматической выгоды в ближайшей перспективе следует учитывать так называемые «отложенные эффекты латентного толка», возникновение которых не было запланировано. Риски голода (ненамеренные последствия продовольственных «партизанских» войн и конкретных конфликтов) наносят существенный удар по онтологической безопасности человека, буквально «вырывая» нас из привычной среды социального и природного действия [1. C. 222–223].

Поскольку продовольственные риски во многом обусловлены кардинальными изменениями социума в связи с глобализацией разного уровня — начиная от логистики цепочек питания и заканчивая деятельностью международных организаций по минимизации угроз гуманитарного кризиса (расширяется география производства определенных продуктов питания, меняется система специализации регионов, все чаще применяется международное продуктовое эмбарго), следует обратиться к концепции общества риска У. Бека. Он постулирует необходимость перехода от «методологического национализма» к «космополитическому мышлению»: «категория мирового общества риска контрастирует с той, которая обозначает общество риска… глобальный риск есть инсценирование реальности глобального риска… только через воображение и инсценирование мирового риска будущая катастрофа становится настоящим — зачастую с целью избежания ее принимаются значимые решения в настоящее время. В таком случае диагноз риска превращался бы в “самоисполняющееся пророчество”» [15. C. 10]. Получается, что заблаговременное продумывание способов решения глобальных продовольственных проблем порождает все новые сценарии глобального будущего, поскольку современные глобальные риски, по Беку, характеризуются тремя свойствами: делокализация (причины рисков не привязаны к месту производства или потребления продукции), неисчислимость (множество глобальных рисков включает в себя и теоретические риски, существование которых (пока) научно не доказано (скажем, биотехнологии и изменение рациональности еды), но они могут привести к отложенным рискам, которые на данный момент сложно предсказать), невозможность компенсации (климатические изменения и утрата биоразнообразия необратимы и не могут быть компенсированы) [15. C. 52].

В контексте влияния экологического баланса на риски производства и потребления еды в локальном и глобальном масштабе следует упомянуть «ресурсный поворот», обоснованный Дж. Урри. Он предложил сочетать социологические и естественнонаучные подходы [40. C. 8], чтобы изучать общество более комплексно, с привязкой к ресурсной и природной зависимости человека, что непосредственным образом касается производства еды и продовольственных рисков. Так, риски сбоев системы продовольственного снабжения и риски концентрации населения в ходе урбанизации порождают «уязвимости» — «нарастание структурной дисфункциональности сложной структуры социума и/или техно-­природной системы, что проявляется в потенциальной угрозе катастрофы и социальных страхах относительно неопределенностей» [6. C. 244]. В отличие от опасности, имеющей объективную, не зависящую от человеческого восприятия, природу, у уязвимости есть и субъективная составляющая. Более того, уязвимость носит максимально неопределенный характер: нельзя точно определить ее распространение во времени и пространстве по причине большого числа системных элементов, которые могут породить непредвиденные ошибки вследствие внутренних или внешних нагрузок.

Ч. Перроу характеризует уязвимости современного общества как «нормальные аварии», т.е. инциденты, причина которых не халатность, несостоятельность сотрудников или менеджмента, а «нормальные» (по сути неизбежные) сбои во взаимодействии человека и сложных технологических систем [30. C. VII]. Перроу выделяет три основных источника таких уязвимостей: концентрация энергии (взрывных веществ или токсинов в случае сельского хозяйства); концентрация населения в экологически и технологически опасных зонах (например, где одновременно интенсифицируется производство еды и промышленная разработка недр; или же в результате ускоренной урбанизации город страдает от нехватки качественных продуктов питания, а село — от отсутствия компетентных работников); концентрация власти политической или экономической (опасность продуктовых войн, перебоев поставок питания с связи с конфликтами, геополитической напряженностью, гуманитарными катастрофами, миграционными потоками, нарушением продовольственного суверенитета других стран, принудительным внедрением новых биотехнологий, которые в отложенной перспективе могут нанести вред не только экологии, но и здоровью человека).

Будучи тесно взаимосвязаны, «нормальные аварии» вызывают системные катастрофы, а в связи с увеличением количества глобальных систем катастрофы почти неизбежны — неясен только момент “взрыва”» [42. C. 59]. Однако поскольку изначальный фактор возникновения таких систем — антропогенная деятельность, осмысление истоков возникновения катастроф, сценарное прогнозирование может подсказать своевременные решения. Например, одна из серьезнейших современных уязвимостей — проблема мусора: около трети всей еды мира оказывается на свалке, в то время как миллиарды людей недоедают [13]. Фактически эта уязвимость порождена нашей «текучей жизнью» в трактовке З. Баумана: по его мнению, одна из ее ключевых характеристик — неустойчивость, постоянная неопределенность по причине постоянных изменений, не имеющих под собой определенной цели [14. C. 2, 3, 66], в рамках потребительского образа жизни, где все рассматривается и оценивается с точки зрения потребления [14. C. 9]. Мусор, по Бауману, — основной продукт потребительского образа жизни, и утилизация отходов, в том числе пищевых, становится одной из двух главных проблем текучего социума (вторая проблема — самому человеку не стать мусором на периферии текучей жизни).

Гиперфиксация на потреблении порождает «симулякры нормального тела», заставляющие объективно здоровых людей рисковать здоровьем ради «лучшего», «идеального» тела [6. C. 239], в связи с чем возникают социокультурно обусловленные болезни [18. C. 51], связанные с едой (например, анорексивный невроз, булимия и ожирение [24]). С одной стороны, мы живем в эпоху «макдональдизированной» еды, с другой стороны, практики калькулируемости, контроля, эффективности и предсказуемости подчиняют себе и сферу здравоохранения: сфера диетологии поставлена на поток не только в медицинских учреждениях, но и в Интернете — за умеренную плату можно приобрести любую «индивидуальную» диету, получить диагноз от интернет-­диетолога, блоггера, самостоятельно продиагностировать себя с помощью онлайн-­тестов или даже заказать меню «правильного и сбалансированного питания» с ежедневной доставкой на дом.

Безусловно, все перечисленные проблемы не только констатируются/диагностируются, но и рассматриваются исследователями с точки зрения возможных сценариев своего решения. Например, многие авторы поднимают вопрос продовольственного суверенитета отдельных государств и регионов, подчеркивая значимость национально-­локального дискурса в контексте еды: необходимо обеспечить фермерам (мелким и средним производителям) доступ к земле и права на нее, поскольку засилие крупных сельскохозяйственных бизнесов (агрохолдингов) приводит к изменению паттернов фермерства и бедности [9; 29; 33]; следует поддерживать производство локальной еды для поддержания жизнеспособности местных сообществ [12; 23; 31]; следует сосредоточиться на объединении сил города и деревни (сельские производители выращивают органические культуры, чтобы удовлетворить растущий спрос на более качественную сельскую продукцию в городских центрах, а обеспечение продаж по «более справедливой» помогает сельским производителям вырваться из нищеты посредством сотрудничества с потребителями [27]). Другие авторы подчеркивают влияние сетевых коммуникаций на восприятие еды, например, в социальных сетях фиксация факта потребления пищи происходит в различных контекстах и формах, а размещение фотографий обусловлено культурным выражением идентичности и модальными стандартами принятого образа жизни, которые могут быть как здоровыми, так и нездоровыми [16]. Еще одно близкое направление исследований — анализ био- [19] или прото­медикализации [28] еды: она выступает не только как способ поддержания энергии, но и как своеобразное «лекарство» — сбалансированная диета может оказывать антипаразитарный и детокс-­эффект, существенно улучшая качество жизни.

Тем не менее, в целом в научном дискурсе доминирует своего рода рискологическая трактовка питания: риски недоедания связаны как с низкими доходами [7; 8; 11; 35], так и с экологическими и климатическими угрозами [20] (некоторые авторы даже называют характер потребления пищи компонентом нашего «энвайронментального габитуса» [23]), а продовольственная безопасность рассматривается как аспект благосостояния человека, будучи сложно и нелийнейно взаимосвязана с водной, энергетической, производственной и прочими видами «безопасности» [32].

Соответствующие риски обусловлены как региональными/национальными особенностями, так и глобальными неопределенностями [36]: изменением спроса (ресурсосберегающее и ресурсоемкое потребление) и взаимосвязанностью рынков (высокое взаимопроникновение и обособленность рынков). В первом случае речь идет о будущем спросе на продукты питания и сельскохозяйственные товары, и особый акцент делается на воздействии на окружающую среду и последствия для здоровья выбора потребителей, т.е. неопределенность изменения спроса обусловлена тем, будет ли спрос более ресурсоемким по сравнению с ресурсосберегающим. Во втором случае неопределенность порождена открытостью торговли, проблемами доверия и устойчивости товарных рынков, т.е. непонятно, будут ли рынки в будущем взаимопроникаемы или обособлены.

Попарно сопоставляя крайние значения этих двух неопределенностей, эксперты сформулировали четыре возможных глобальных сценария: выживание самых богатых в мире ресурсоемкого потребления и обособленных рынков (резкое разделение между «имущими» и «неимущими»); неконтролируемое потребление в мире с высокой проникаемостью рынков и ресурсоемким потреблением (высокий рост ВВП и высокие экологические издержки); общедоступная устойчивость в мире тесно взаимосвязанных рынков и ресурсоэффективного потребления (широкий спектр международных контактов и инноваций); мир фрагментированных локальных рынков с ресурсоэффективным потреблением (богатые природными ресурсами страны ориентируются на местные продукты питания, а регионы, зависящие от импорта, страдают от голода). Несомненно, изменения климата могут повлиять на все будущие сценарии: деградация природных ресурсов ограничит долгосрочный производственный потенциал продовольственных систем, что, в свою очередь, поставит под угрозу социальную стабильность и экономическое благосостояние. Динамика продовольственной системы может усугубить неравенство внутри стран и между ними, и растущее неравенство повлияет на возможные варианты будущего. Технологии четвертой промышленной революции и другие инновации могут революционизировать продовольственные системы и одновременно кардинально и неравномерно изменяют то, как мы производим, управляем и потребляем продукты питания [36].

Наибольшую популярность в рискологическом дискурсе в последние годы набирает понятие «биополитика», которое М. Фуко ввел для обозначения современной формы реализации политической власти — своего рода рационализации жизни посредством методов государственного принуждения [10. C. 39]. Согласно Фуко с XVIII века рационализируются все проблемы, решаемые государством, — здоровье, гигиена, рождаемость, продолжительность жизни и многие другие, включая питание [10. C. 405]. В этом смысле либерализм, как бы парадоксально это ни звучало, возникает, когда общество становится «излишне управляемым» [10. C. 33]: свобода функционирует лишь в формате выбора определенной альтернативы в конкретных рамках, установленных государством, будь то laissez-­faire экономика или сфера общественного питания. Управление в рамках либеральной биополитики — забота о свободе и безопасности индивида в условиях «опасной жизни», т.е., по сути, усилия по минимизации рисков для населения посредством установления рамок и принципов «нормальности» питания [10. C. 90]. А поскольку сегодня мы живем в глобализирующемся мире, то в рамках либерального подхода к продовольственной биополитике главными акторами оказываются международные организации, занимающиеся вопросами продовольственной безопасности планеты, прежде всего в рамках системы ООН (Всемирная продовольственная программа, Всемирная организация здравоохранения, ФАО — Продовольственная и сельскохозяйственная организация, Международный фонд сельскохозяйственного развития).

25 сентября 2015 года Генеральная Ассамблея ООН приняла резолюцию 70/1 «Преобразование нашего мира: Повестка дня в области устойчивого развития на период до 2030 года», закрепив 17 целей в области «Целей устойчивого развития». Вторая из них декларирует необходимость «ликвидации голода, обеспечения продовольственной безопасности и улучшения питания, содействия устойчивому развитию сельского хозяйства» [5]. Достижение безопасности продуктов питания — ключевой аспект совместной деятельности этих международных акторов. Так, ФАО и ВОЗ совместно разработали подход к оценке рисков безопасности продуктов питания, включающий в себя три основных этапа: интегральная качественно-­количественная характеристика известных или потенциальных неблагоприятных последствий для здоровья в результате воздействия на человека опасных факторов пищевого происхождения; взвешивание альтернатив биополитических действий для принятия или минимизации рисков, а также выбора и реализации стратегии действия (оптимизация мер по контролю за пищевыми продуктами с точки зрения их эффективности, действенности, технологической осуществимости и практичности от производства до доставки с учетом социальной и экономической целесообразности); мониторинг и информирование о рисках всех заинтересованных сторон.

Деятельность международных организаций, направленная на минимизацию постоянно усложняющихся рисков продовольственной безопасности и общественного питания, — яркий пример гуманистического поворота в биополитике с опорой «на принципы космополитической этики» [3], единственной способной противостоять рискам в глобализирующемся мировом сообществе. Поскольку еда предстает сегодня как многокомпонентный феномен, объединяющий биологические, социальные, культурные и биополитические элементы, риски еды для человека формируют глобальную повестку дня — парадигму будущей продовольственной безопасности мира и будущие сценарии развития продовольственных систем.

About the authors

E. A. Buzykina

Author for correspondence.
Email: buzykina-ea@rudn.ru
Miklukho-Maklaya St., 6, Moscow, 117198, Russia

References

Supplementary files