Frontline volunteerism as a new form of historicity: Analysis of local practices in the logic of A. Touraine

Full Text

С социальной точки зрения добровольчество принципиально важно как показатель наличия гражданского общества и гражданской инициативы, а также для сохранения в обществе здорового нравственного чувства, при котором альтруизм и помощь ближнему остаются для части граждан устойчивой жизненной позицией и источником солидаризации [6]. О последнем свидетельствует как активность добровольцев во время пандемии, причем не только профилирующих категорий (например, студентов‑медиков и медицинских работников), но и «серебряных волонтеров» [3] (пожилых людей, которые по возрасту сами могли нуждаться в помощи), так и многочисленная «народная» самоорганизация, проявившаяся в ходе специальной военной операции (СВО) на Украине. Вопреки ожиданиям институциональной социологии, где добровольчество (чаще используется термин волонтерство) трактуется преимущественно как инструмент государственной политики или социального капитала [10], активистский подход А. Турена позволяет увидеть в добровольчестве проявление субъектности, способной конкурировать с официальными нарративами солидарности.

Социологические опросы подтверждают рост добровольчества в ходе СВО: по данным ВЦИОМ, доля волонтеров выросла с 27 % (2023) до 36 % (2025), с акцентом на помощь СВО (36 %) (1); по данным Центра исследований гражданского общества и некоммерческого сектора НИУ ВШЭ, в 2024 году помощь военнослужащим на СВО оказали 17 % опрошенных, в 2023 году — 18 %, в 2022 — 9 % (2). Исследования Института социологии ФНИСЦ РАН (2022–2024) подчеркивают альтруистическую и социальную мотивацию волонтеров в чрезвычайных ситуациях [2]. Объединяет эти исследования фокус на массовых опросах и федеральных платформах, без учета локальных практик. Вместе с тем возможно изучение добровольчества, сосредоточенное на социально-психологических мотивах [12; 13], включая их эмпатико-альтруистическую природу [11], или на сугубо прагматических задачах, например факторах удовлетворенности, способствующих развитию волонтерства [4]. Однако без внимания остаются социальные практики конструирования гражданского субъекта на локальном уровне, особенно в регионах с высокой военно-политической напряженностью и неопределенностью статуса (например, присоединенные в ходе СВО территории обозначаются в медийном дискурсе то как новые, то как исторические).

В отличие от эпизодического волонтерства в мирное время (например, «серебряные волонтеры» или студенческие акции, часто мотивированные внешними факторами), прифронтовое добровольчество предполагает погружение в риск и обретение субъектности через телесный опыт. Это не обесценивает другие формы волонтерства как гражданской активности, но подчеркивает специфику конфликтного контекста по Турену. Основной исследовательский вопрос статьи — в какой мере и какими практическими средствами добровольческие/волонтерские группы на локальном уровне (региональные/городские) конструируют субъектность в условиях СВО в логике «социологии действия» Турена, и каковы региональные вариации этих практик на исторических территориях России, включая зоны повышенного риска (прифронтовые города).

Теоретической базой исследования выступает активистский подход А. Турена, в котором он развивает «социологию действия» (actionnalisme), противопоставляя ее структурно‑функционалистским моделям и фокусируясь на историческом субъекте, способном через коллективные действия вмешиваться в социальное развитие общества [16; 8]. В этой перспективе добровольцы и добровольческие группы рассматриваются не как производная от структурных условий, а как акторы, конструирующие новые формы солидарности и гражданской субъектности. Для анализа важны не столько декларируемые установки, сколько практики действия, через которые добровольцы присваивают себе статус субъекта, а также конфликтные и амбивалентные измерения этой субъектности (напряжение между «помощью своим» и дистанцированием от политики, между локальной лояльностью и общегосударственным дискурсом).

Методологически исследование имеет качественный дизайн, позволяющий реконструировать субъективную и практическую сторону добровольчества. Во‑первых, были проведены полуструктурированные интервью (21) с координаторами направлений, кураторами групп, добровольцами местного, а не федерального уровня. Такой выбор информантов обусловлен задачей выявить, каким образом «снизу» конструируются формы участия, распределяются роли, выстраиваются отношения с местными властями, бизнесом, военными и другими акторами. В интервью акцент делался на биографических траекториях, мотивации, способах организации повседневной работы, опыте конфликтов и переговорах о границах «допустимого» активизма. Во‑вторых, использовалось длительное невключенное наблюдение (в течение трех лет) за деятельностью нескольких волонтерских организаций, организованных как частными лицами, так и в рамках действующих институций (например религиозных). Этот метод позволил отслеживать эволюцию практик, смену форматов участия, появление и исчезновение инициативных групп, а также увидеть, как декларируемые ценности (патриотизм, помощь «своим», христианское милосердие и др.) превращаются в устойчивые организационные практики или, наоборот, наталкиваются на сопротивление и выгорание. В терминологии Турена наблюдение было направлено на фиксацию «работы актора» — как участники задают смыслы своим действиям и пересобирают социальное пространство вокруг себя. В‑третьих, применялось включенное наблюдение в качестве участника добровольческой гуманитарной миссии Русской православной церкви в прифронтовом городе Северодонецке (октябрь 2025 года). Этот опыт помог увидеть, как формируются временные команды, как распределяется ответственность, как проживаются страх, уязвимость и взаимная поддержка. В логике активистского подхода этот уровень анализа важен для понимания, как субъектность добровольцев конституируется через переживаемый опыт риска, близости к военным действиям и постоянного морального выбора.

Сочетание трех методов обеспечивает триангуляцию данных: нарративы организаторов, длительное наблюдение за институционализированными форматами и «изнутри» переживаемый опыт взаимно дополняют друг друга, позволяя рассматривать добровольчество в условиях СВО не только как форму помощи или гражданской активности, но и как процесс становления и испытания гражданского субъекта в конфликтном и высоко политизированном контексте, что соответствует ключевым интенциям активистского подхода. Таким образом, методологически исследование близко к туреновской логике «социологической интервенции», где центральная задача — реконструкция смыслов, которые акторы придают своим действиям [14; 17]. Хотя в проекте не воспроизводится формальная процедура групповых сессий с участием исследователей, сохраняется ключевой принцип Турена: описание и интерпретация добровольчества строятся вокруг работы акторов по самоанализу и переопределению своих практик, а не вокруг внешне задаваемых категорий. Интервью и наблюдения — не только техники сбора данных, но и способы «социологической интервенции», поскольку исследователь стимулирует артикуляцию актором собственных смыслов и конфликтов, связанных с его участием в добровольчестве, что особенно важно в ситуации, когда оно оказывается на пересечении гуманитарных, военных и политических логик, и акторы вынуждены рефлексировать границы своего участия. Соответственно, в эмпирическом анализе рассмотрены три уровня добровольческой субъектности по Турену: идентичность («кто мы»), противник/вызов («против чего или за что боремся»), объект конфликта («что меняем»).

Идентичность добровольцев в условиях СВО. Напомним, что Турена к разработке «социологии действия» и концепции «новых социальных движений как защитников субъекта» подвел конкретный исторический опыт: переход к постиндустриальному обществу, волна протестов 1960–1970-х годов и кризис классического рабочего движения [16; 17]. Характер этих событий и возникших на их волне новых движений (студенческих, феминистских, экологических, культурных и др.) свидетельствовал об иных запросах общества, нежели простое перераспределение материальных благ или экономические интересы. Речь шла прежде всего об идентичности, правах, участии и смысле жизни, что позволило новым движениям выступить от имени «субъекта» против безличных систем власти, рынка, бюрократии и коррумпированного права [17]. В отличие от прежних классовых движений, ориентированных на изменение объективных структур производства, новые движения, по Турену, боролись за «форму историчности» — за то, как будет устроена культура, идентичности, тело, сексуальность, отношения с природой и т.д., т.е. за возможность самим определять характер социальных отношений, представление о человеке и его будущем.

Нечто похожее наблюдается сегодня в российском обществе, где катализатором вскрытия латентных, подспудно тлевших запросов (частично и в элитах, и в массах) выступила СВО, поэтому можно интерпретировать добровольческие инициативы, возникшие на волне СВО, не только как инструмент «помощи» или ресурс государственной политики, но и как современную форму защиты и артикуляции субъектности в условиях «программируемого» и конфликтного общества [15]. Об этом свидетельствуют нарративы участников добровольческих организаций: отвечая на вопросы «кто мы», «против чего или за что боремся», добровольцы апеллируют — зачастую неосознанно и на протяжении всего интервью — к поиску и защите собственной субъектности, конструируя идентичность через практики солидарности и гражданской ответственности.

В терминах Турена конструкция идентичности добровольцев соответствует первому измерению социального движения: определению «кто мы» как коллективного субъекта, противостоящего не столько внешнему врагу (что предсказуемо в конфликтном контексте), сколько внутренним оппонентам — тем российским гражданам, кто не поддерживают СВО, выражают оппозиционные взгляды или игнорируют происходящее. На поверхностном уровне это может казаться включенностью в государственный патриотический дискурс (фронтовые добровольцы его действительно поддерживают), однако длительное наблюдение говорит об ином: «группа “мы” или “свои”» дистанцируется от тех, кто транслирует «программные», выхолощенные идеологемы, воспринимая в том числе и государство как не полностью «свое», если оно не отражает подлинных нужд и ожиданий фронта. Дистанцирование от государственных институтов проявлялось, например, в отказе куратора небольшой местной добровольческой группы от руководства более крупной волонтерской организацией, учредителем которой были местные органы власти. Кроме того, символические награды и поощрения от органов региональной/местной власти воспринимаются многими опрошенными скорее как формальность, обусловленная этикой публичной коммуникации, нежели как значимое признание заслуг. В то же время большой эмоциональный отклик вызывали грамоты и поощрения, полученные от военных с фронта или, что важно в контексте изучения отношений с властью, от президента страны.

Ключевой элемент идентичности обнаруживается во втором туреновском измерении — определении «противника/вызова»: добровольцы фокусируют солидарность не на абстрактном государстве, а на участниках боевых действий (называя их в интервью «сыночки», «братья», «наши ребята»), идеализируя их и сохраняя при этом критический нейтралитет по отношению к власти. Тесное взаимодействие с военными разрушает иллюзии «программных» нарративов, обнажая реальные проблемы фронта. В результате добровольцы конструируют субъектность, близкую по своей автономии оппозиционерам (несмотря на их взаимные стереотипы: оппозиция видит в добровольцах «служителей государства», добровольцы в оппозиции — «игнорирующих своих»).

Идентичность фронтовых добровольцев представляет собой «движение защиты субъекта», где третье измерение — «объект конфликта» — заключается в изменении «формы историчности»: не поддержка институционального патриотизма, а восстановление подлинных связей солидарности со «своими» на фронте против системного отчуждения (включая государственные безличные идеологемы и равнодушие «граждан»). Это отличает нарративы добровольцев как от государственной риторики, так и от оппозиции: отличие от последней состоит не в лояльности к власти, а в этике близости к участникам СВО, где субъектность утверждается через отказ от «запрограммированных» смыслов в пользу локальных живых контактов и практик взаимоподдержки. Таким образом, формула идентичности добровольцев в условиях СВО такова: неконфронтационная дистанция от государства + солидарность с фронтом как «движение субъекта».

Возвращение «лишнего человека» и поиск субъектности. Следует сделать небольшое теоретическое отступление и обозначить предпосылки выбора объекта добровольчества в условиях СВО как объекта изучения. В 2020 году О.В. Аксенова описывала одновременно пугающие и неоднозначные тенденции в российских регионах, связанные с развитием технологической системы и все большим погружением российской действительности в процессы глобального регулирования, обезличивания профессиональной деятельности в связи с развитием технологий искусственного интеллекта, преобладанием городской среды и утратой человеком субъектности. Эти тенденции она отождествляла, во-первых, с появлением заметного числа «лишних людей» — люмпенизированной, пассивной группы, живущей на периферии, не связанной с цифровизацией и алгоритмами и не являющейся ни агентами, ни акторами социального действия [1. С. 48]. На практике это означало отсутствие ярко выраженной позиции, превращение субъекта действия в «никто», без шансов быть востребованным и сколь-нибудь значимым для системы и окружающей среды. Во-вторых, Аксенова отмечала рождение в системах власти так называемого имитатора, или имитации субъекта-функции [1. С. 50], при которой деятельность человека становится настолько бесполезной в условиях доминирующих технологий и алгоритмизации, что остается лишь имитировать свою функциональную значимость. Обе тенденции Аксенова ставила под вопрос в смысле непредсказуемости их развития — сможет ли российское общество преодолеть подобную энтропийность, связанную с утратой человеком субъектности и вектора социального действия.

В терминах Турена эти тенденции можно интерпретировать как проявление кризиса «программируемого общества», где субъект теряет способность к автономному действию под давлением системной логики власти, рынка и технологий. В этом смысле СВО создала прецедент возвращения действующего субъекта, и «лишний человек», намеренно или случайно не замечаемый системой, оказался вновь востребован. В этом проявился как вполне расчетливый, холодный утилитаризм государства по отношению к человеку, так и всколыхнувшаяся в обществе надежда на возможность проявить себя, т.е. на восстановление субъектности через коллективные практики солидарности, что соответствует туреновской трактовке новых социальных движений как «защитников субъекта» [15], что затронуло не только людей среднего возраста, но и молодые поколения. Как показало наше исследование, доброволец в условиях СВО — это не только пожилая женщина, в основном плетущая маскировочные сети, но и молодежь в возрасте 25–35 лет, приезжающая в прифронтовые города с гуманитарной помощью в свои отпуска и выходные дни, оставляя мирную жизнь, комфортный быт и удовольствия городской, зачастую столичной среды.

По сути, обнаруженный Аксеновой «лишний человек» — явление не столько территориальное, преимущественно связанное с жизнью на периферии, и не исключительно социальное, но и глубоко духовное, этическое: даже в крупных городах, при наличии вполне успешной работы и благополучной семьи, человек может оказаться и чувствовать себя лишним или лишенным жизненных смыслов. В отличие от «лишнего человека» в понимании Аксеновой (условно неинтересный и незаметный для системы), человек, лишенный смыслов, напротив, может быть востребован системой, но, не обнаруживая с ее стороны генерации подлинных смыслов, он существует в своеобразном ценностном вакууме, ведя имитационную деятельность, избегая тесного контакта с системой и отчасти прячась от нее. В этом смысле прифронтовая зона предстает своеобразным местом погружения, «ухода» во внесистемную реальность или частично связанную с ней, а добровольчество — как средство выхода из пустоты, обретения подлинной человечности, где через практики (взаимо) действия конструируется новая форма историчности и туреновская гражданская субъектность. Таким образом, СВО стала своеобразным катализатором проявления активности еще недавно «лишних людей», с одной стороны, не замечаемых системой, а с другой — интересных системе, но не находящих себя в ней с точки зрения генерируемых ею смыслов и ценностей. В этом смысле добровольческая помощь предстает борьбой за человека — как с точки зрения того, кто в ней нуждается, так и с точки зрения субъекта помощи, который в условиях ценностной пустоты (в терминологии Дж. Сибрука — «культуры шума», «шумящего сумбура» [7]) пытается вернуть себе достоинство и качества подлинного, а не мнимого (имитационного) субъекта действия. Примечательно, что это относится не только к добровольцам условно низового уровня, но и к кураторам добровольческих групп, координаторам региональных направлений, среди которых много людей с опытом собственного бизнеса, топ-менеджерства и т.д.

Показателен рассказ руководителя добровольческого направления, который в беседе с добровольцами делился историей своего прихода к этой деятельности на постоянной, а не эпизодической основе. Этот момент был связан с обходом разрушенных после артобстрелов домов: в одном из подъездов, где лежали трупы людей и бегали крысы, у респондентки зазвонил телефон, и робот колл-центра сообщил об акциях на парфюмерию компании «Dior». Контраст потребительской коммуникации и реальности разрушения фиксирует разрыв имитационных практик катализирующий переход к устойчивому участию в добровольческом служении. В логике активистского подхода Турена добровольчество в условиях СВО предстает как «новое социальное движение», где субъект не просто реагирует на кризис, но активно конструирует идентичность через конфликт между «культурой шума» системного потребления и практиками солидарности. Это движение борется за «форму историчности» — восстановление автономии актора в «программируемом обществе», где технологии и алгоритмы размывают субъектность, а конфликтная реальность возвращает ее через телесный и эмоциональный опыт риска и взаимоподдержки. Фронтовое добровольчество становится пространством, где «лишний человек» обретает статус исторического субъекта, способного определять смыслы своей жизни и социальных отношений. При этом такие мотивы, как альтруизм, желание самореализации и пр., также присутствуют, но вторичны по отношению к поиску своей субъектности. Если говорить об объекте конфликта («что меняем») в туреновской триаде, то это прежде всего атомарность общества и отчуждение государства от человека и человека от государства, к которому есть вопросы, определенная степень недоверия и главное — ценностные противоречия — у части россиян.

В 7 из 10 проанализированных кейсов (на основе отчетов и наблюдений кураторов добровольческих направлений в прифронтовых зонах, что озвучивалось в интервью) добровольчество носит постоянный характер: участники возвращаются неоднократно, формируя устойчивые сети; приехавшие однажды для помощи пострадавшим в результате военных действий снова и снова возвращаются, причем, как правило, пробуя себя в разных регионах и делясь полученным опытом в беседах с добровольцами. В результате возвращения добровольцев в конкретные места формируется их нарратив о нюансах служения в разных регионах, а также определенная мифологизация отдельных личностей, которые становятся легендами и героями для подражания. В случае молодых добровольцев, для которых особенно важны личностные ориентиры [9. С. 780], это ключевой фактор вовлеченности и идентификации с движением, а в условиях СВО еще и фактор обретения своего независимого пространства, места для проявления собственной, не навязанной идентичности [5. С. 170–171].

Примечательно, что по завершении добровольческой миссии и смены часто возникают тесные контакты между добровольцами, продолжающиеся личными переписками, встречами на «гражданке», дружескими связями и нередко браками. Одну из ключевых ролей в поддержании подобных контактов играют социальные сети, особенно телеграмм-каналы добровольческих групп, в случае добровольческой миссии РПЦ — организуемые форумы, конференции, встречи участников миссии и т.д. Важно, что информационное сопровождение относится не только к институциональному добровольчеству, но и активно используется руководителями частных добровольческих организаций, особенно для привлечению средств на реализацию их мероприятий и проектов. В логике Турена эти процессы иллюстрируют формирование идентичности социального движения через устойчивые сети солидарности, выходящие за рамки эпизодического участия и конструирующие коллективного актора как субъекта с собственной историчностью. Постоянное возвращение и обмен опытом фиксируют не просто индивидуальные практики, но и коллективную работу по самоопределению — через региональные нарративы и «своих» героев, что укрепляет автономию движения относительно внешних институтов.

Имея опыт включенного наблюдения в качестве участника гуманитарной миссии РПЦ, мы столкнулись с тем, что не все участники добровольческого движения от РПЦ являются верующими или церковными людьми: для кого-то религия представляет философский или историко-культурологический интерес, для кого-то — источник самопознания (например, практикующий индуист, глубоко увлеченный православием); кто-то, приезжая на служение в прифронтовые территории, находился в духовном кризисе и искал возможность заново обрести веру, понять ее подлинные смыслы; кто-то, оставаясь индифферентным к религиозным вопросам или даже испытывая к ним некоторую враждебность, искал особого напряжения жизни, угрозы ей, чтобы получить импульс к жизни и т.д. Состав добровольчества в рамках православной миссии РПЦ оказывается весьма разношерстным и разноформатным: люди встраиваются в него не по формальной или институциональной принадлежности, а главным образом по необходимости служения и доступу к пострадавшим территориям и людям. В логике активистского подхода это демонстрирует фрагментированность новых социальных движений, где идентичность конструируется не через унифицированную идеологию, а через разнообразные траектории субъективного опыта и практик солидарности, объединенных общим «противником» — системным отчуждением и ценностным вакуумом. Религиозная рамка РПЦ выступает здесь не как догматическая предпосылка, а как пространство для артикуляции субъектности, доступное даже для неверующих или инаковерующих, что подчеркивает автономию акторов в определении смысла своего участия.

Роль актора. По оценке координаторов добровольческих направлений, в исторических и прифронтовых регионах (Донецк, Скадовск, Северодонецк, Курск, Белгород и др.) вид оказываемой помощи и формат добровольчества зависят не только от потребностей региона, но и от профессионального опыта координаторов и специфики их прошлой деятельности. Так, в Донецке широко развит патронаж, в том числе благодаря тому, что руководитель добровольческой миссии в регионе — сестра милосердия с большим опытом подобного служения. В Северодонецке ситуация противоположная: патронаж составляет малую часть деятельности, основной акцент делается на сборе, распределении и оказании гуманитарной помощи, что также связано с личностью координатора добровольческого направления. Отсюда и понимание миссии добровольчества как «оказания поддержки другому в трудной для него жизненной ситуации, без распространения иждивенчества». В результате такого подхода среди добровольцев Северодонецка особенно развита система контроля и проверки запросов со стороны нуждающихся — так происходит распределение тех, кто действительно нуждается в помощи, кто в первую, кто во вторую очередь, кому эта помощь не нужна. В терминах Турена это работа актора – способность координаторов самостоятельно определять идентичность движения, его противника и объект конфликта, адаптируя практики к локальному контексту и профессиональному опыту. Личностный фактор координатора становится ключевым элементом конструирования региональной специфики движения, где субъектность актора проявляется через автономное определение границ и приоритетов служения.

В итоге, изучая добровольчество на исторических территориях, мы невольно сталкиваемся с ролью отдельной личности в истории — ее влиянием на ход процессов и организацию работы в конкретной местности. Каждый отдельный случай требует самостоятельного изучения и, возможно, отдельной статьи, поэтому лишь подчеркнем, что подобная разнонаправленная координация приводит к тому, что у каждого направления формируется своя специфика и свой «типичный доброволец» с характерными для него личностными и профессиональными качествами, который начинает чаще ездить в определенный регион, испытывая расположение к конкретному куратору добровольческих групп или руководителю направления. В логике Турена это иллюстрирует локальную автономию прифронтовых добровольческих движений, где идентичность конструируется не только через общий конфликт или противоречие, но и через харизматичных акторов-лидеров, определяющих траектории коллективного действия и укрепляющих лояльность участников.

Таким образом, впервые активистский подход Турена применяется к анализу фронтового добровольчества в гибридном конфликте, выходя за рамки традиционных мотивационных моделей [11; 12; 13] или институциональных подходов. Эмпирическая глубина исследования обеспечивается триангуляцией качественных методов, фиксирующих практики субъектности — нарративы, рутины, переживания, недоступные опросам. Кроме того, региональный фокус на прифронтовых зонах выявляет вариации локальных инициатив, пока не широко освещаемых в научной литературе. Среди ограничений исследования следует отметить нюансы качественного дизайна: выборка не обеспечивает полноту картины, а отсутствие количественной проверки снижает уверенность в устойчивости выявленных паттернов, что требует в дальнейшем применения количественных методов.

Примечания

1. Волонтерство в России: мониторинг. 23.06.2025. URL: https://wciom.ru/analytical-reviews/analiticheskii-obzor/volonterstvo-v-rossii-monitoring.
2. Гражданам хватает на благотворительность. URL: https://www.kommersant.ru/doc/7586542.

About the authors

M. A. Podlesnaia

Author for correspondence.
Email: yamap@yandex.ru
Bolshaya Andronievskaya St., 5-1, Moscow, 109544, Russia

References

Supplementary files