Russian sociology of the 2020s on sociodynamics of Russian society (based on materials from leading Russian journals)

Full Text

Социодинамика — направление, изучающее процессы изменения, функционирования и развития общества, социальных групп и институтов во времени, т.е. не только «состояние» общества, но и механизмы его трансформации. Социодинамика помогает описывать, как социальные структуры меняются и реагируют на внешние и внутренние вызовы: стратификация показывает, как общество структурировано, социодинамика – как и почему это устройство меняется. В российской социологии это понятие пока не укоренено, хотя введено в оборот в ряде исследований по социодинамике экономических институтов [14] и культуры [13]. Между тем с начала 2020-х годов российское общество — как в силу внутренних причин, так и под влиянием внешних макрошоков — демонстрирует новые тренды социодинамики: так, цифровизация труда и удаленная занятость приводят к изменениям социально-профессиональной структуры, создавая новые режимы неравенства и запуская перестройку социальной структуры — рост одних групп, трансформацию других, изменение стратификационных границ [12; 22; 32; 34].

В какой мере российская социология описала и объяснила новые тренды социодинамики и их связь со стратификационными процессами? Какие моменты сравнительно слабо изучены? Что можно сделать, чтобы интенсифицировать исследования по этим ключевым для социологии темам? Эти вопросы лежат в основе статьи. Она структурирована следующим образом: сначала описана методика отбора публикаций, затем проведен анализ их содержания и ключевых выводов, далее следует раздел с обсуждением результатов и, наконец, общее заключение.

Период поиска был ограничен 2020–2025 годами — в этот период российское общество оказалось в состоянии повышенной турбулентности, которая привела к значительным изменениям в экономике, социальной сфере и духовной жизни страны [20]. Примененная объяснительная схема опирается на многомерный подход к стратификации, дополненный концептами капиталов П. Бурдье, теориями индивидуализации У. Бека и сетевого общества М. Кастельса, учитывает стратификационные модели отечественных исследователей [3; 4; 44; 45; 48] и развиваемую в российской литературе концепцию рентно‑сословной трансформации [6; 21]. Соответственно, анализировались статьи, где среди ключевых слов обязательно присутствовало хотя бы одно из следующих, соотносимых с содержанием двух описанных выше процессов: «социально-экономические процессы», «социально-экономическая динамика», «трансформация» — для социодинамики, «социальная структура», «страты», «классы», «слои населения», «социальная мобильность», «групповая самоидентификация», «групповые предпочтения/установки/идентичность» — для социальной структуры и стратификации.

Отбор журналов осуществлялся по Списку B журналов НИУ ВШЭ: он основан на независимой экспертизе качества журналов и содержит четкие критерии их отнесения к той или иной категории; журналов категории А по рассматриваемой проблематике в России нет, поэтому список был ограничен журналами категории В, заявляющими соответствующую тематику в своей повестке («Вопросы образования», «Вопросы статистики», «Вопросы экономики», «Журнал исследований социальной политики», «Мир России», «Политические исследования», «Социологические исследования», «Социологическое обозрение», «Экономическая социология». Поскольку число журналов, по публикациям в которых производился поиск, сравнительно невелико, цифровые библиометрические методы не применялись. На базе eLibrary, Google Scholar и Semantic Scholar был вручную (по названиям, аннотациям и ключевым словам) сформирован список из 41 статьи.

С учетом представленности соответствующей проблематики и тематических пересечений были выделены два тематических суперкластера: «Социально-экономические процессы и социодинамика» (6 статей) и «Социальная структура и стратификация» (35). Второй суперкластер для удобства анализа был разделен на пять кластеров: «Общая теория и методология анализа социальной структуры» (8), «Ресурсы и факторы стратификации и социальной мобильности» (8), «Восприятие неравенств и его роль в социальной мобильности» (6), «Анализ отдельных социальных страт российского общества» (8) и «Прочие аспекты социальной стратификации» (4). Оказалось, что в рассматриваемый период два ведущих журнала систематически публиковали статьи по указанной проблематике: «Социс» (20) и «Мир России» (16). Полностью сопоставимых данных по цитируемости для всех статей из списка нет, но составленный по данным Google Scholar и eLIBRARY рейтинг десяти наиболее цитируемых выглядит так (табл. 1):

Таблица 1
Наиболее цитируемые статьи

 Социально-экономические процессы и социодинамика

Содержание статей этого суперкластера связано с обсуждением четырех проблем: пандемия и глобальная трансформация социально‑экономического порядка; пандемия и динамика социально‑экономических процессов в России; этапы трансформации социальной структуры российского общества и критерии ее периодизации; переход к сравнительному анализу стран и регионов в рамках комплексной оценки их развития (табл. 2).

Таблица 2
Социально-экономические процессы и социодинамика

 Анализ показывает различия в подходах к интерпретации трансформаций. Статьи [8; 17] исходят из доминирующего влияния глобальных процессов, но по‑разному оценивают их направленность: трактуют пандемию как усиление тенденций, запущенных глобализацией и выводящих развитие за рамки классического капитализма, или, напротив, как окончательный разрыв с эпохой глобализации; современные тренды описываются через формирование «дополненной современности», основанной на виртуализации и цифровизации социальных связей. Статья [36] вводит концепт «иной социальности», связывая его с развитием ИИ и непредсказуемостью складывающейся системы с участием небиологических агентов и перенастройки онлайн‑взаимодействий, в том числе в сферах любви, смерти, образования и здравоохранения, что ставит вопрос о границах понятия «социальное».​

Фокус на глобальной повестке оставляет слабо разработанным вопрос о механизмах национально‑специфической социодинамики: почему общемировые тенденции реализуются в различных странах по-разному? Отмеченная в [17] ключевая роль глобальных мегаполисов в формировании дополненной современности лишь частично отвечает на вопрос, поскольку процессы за пределами мегаполисов не рассмотрены. Зафиксированное в отечественной литературе [16] цивилизационное различие социодинамики в регионах России требует дальнейшего анализа. Развивая тезис о многовекторности социодинамики, автор [53] на данных по регионам за 2010–2019 годы показывает устойчивую стратификацию субъектов по уровню гармоничности развития; полученная конфигурация указывает на преимущественно индустриальный характер развития большинства регионов, т.е. воспроизводство общества модерна.​

В современных обществах по‑новому ставится вопрос о соотношении структуры (институтов, организационных полей) и действий акторов, или агентности. В отличие от мейнстрима, приписывающего структуре исходящую и формирующую роль, в статье [43] выдвигается тезис, что новые формы индивидуального и коллективного действия опровергают примат структуры и расширяют возможности ее трансформации агентами, чем, по сути, обосновывается критика представления о жесткой предопределенности социодинамики России. Вместе с тем не указаны конкретные социально‑экономические и социально‑политические условия, при которых возможен переход от примата структуры к доминированию агентности.​ Имплицитно более скептическое отношение к применимости концепции усиленной агентности к России представлено в статье [38]: показано, что уже более двух десятилетий доминирует стабилизационный тип массового сознания, характерный для обществ травмы. Массовое сознание трактуется как относительно автономный медиатор между структурой и действиями индивидов, задающий границы допустимых изменений. Отсюда вытекает новый вопрос: почему одним обществам состояние травмы удается преодолеть, а в других оно закрепляется и превращается в источник повторяющихся кризисов?

Данный суперкластер разбит на пять кластеров, первый из них — «Общая теория и методология анализа социальной структуры» (табл. 3). Работы этого кластера обсуждают как пригодность классических теорий классов и стратификации для описания российского общества, так и необходимость их уточнения и развития многомерных схем анализа. В статье [4] предпринята попытка эмпирически подтвердить на российском материале теорию «больших классов»; фиксируется почти линейная связь между классовой принадлежностью по профессиональному статусу и доходной стратификацией, что позволяет автору говорить о применимости этой схемы для анализа классовых эффектов в России.​ Другие авторы [44; 51], напротив, подчеркивают ограниченность как классических, так и неовеберианских подходов применительно к российским реалиям и предлагают опираться на понятие «страты» и концепт жизненных шансов как ключевой стратификационный фактор: россияне слабо соотносят себя с «классами», и понятие «класс» в силу исторического контекста остается идеологически нагруженным; к тому же массовые формы занятости носят прекарный характер и плохо укладываются в привычные модели среднего класса. Автор [41] также ставит под сомнение универсальность мейнстримных стратификационных схем применительно к России: классификации EGP, CAMSIS и другие дают лишь ограниченный прирост объяснений по сравнению с базовыми показателями (образование, доход, должностной статус), что интерпретируется как несоответствие российских механизмов конверсии культурного капитала в экономический западным моделям.​

Статья [42] демонстрирует эвристический потенциал интеракционистского подхода: социальная структура описывается через устойчивые «среды» и сетевые сегменты, разделенные институциональными барьерами и стилями жизни. По сути, предлагается описание стратификации в терминах интерактивной близости и дистанции и ставится вопрос о валидности стиле‑жизненных различий к России.​ В статьях [39] и [3], напротив, обосновывается применимость набора многомерных индикаторов, редко используемых, но совместимых с классическим стратификационным анализом; авторы стремятся объяснить особенности социальной структуры России, опираясь на принятые в международной социологии подходы. Например, в [39] показано, что Россия с учетом верхнего дециля относится к странам с очень высоким уровнем доходного неравенства, что требует использования расширенного набора индексов, а в [3] предложена пятичленная модель классов, в целом согласующаяся с веберовской концепцией жизненных шансов.

Таблица 3
Общая теория и методология анализа социальной структуры

 На фоне продолжающихся дискуссий о теоретико‑методологических основаниях анализа стратификации закономерно появление работ, предлагающих новые концептуальные ходы. Так, статья [1] диагностирует кризис концепции социальной фрагментации и ставит задачу теоретического переосмысления целостности социальной ткани, связывая обсуждение классов и страт с более общими вопросами о границах и связности социального порядка.

Состав второго кластера приведен в Таблице 4.

Таблица 4
Ресурсы и факторы стратификации и социальной мобильности

 Авторы [25] отмечают, что экстремально высокие и растущие доходные неравенства между макростратами формируют особый характер и устойчивость социальной структуры. Статья [40], опирающаяся на индикаторы жизненных шансов, показывает, однако, наличие ограниченной вертикальной мобильности: четверть россиян сменили социальные страты в 2013–2018 годы. В то же время навыки использования цифровых технологий формируют новое основание неравенства, что перекликается с выводами [9] о межпоколенческом цифровом разрыве.

Ряд работ акцентирует необходимость учитывать помимо дохода другие ресурсы и факторы. В статье [7] на основе факторного и кластерного анализа выделены семь слоев, различающихся по наличию и структуре нефинансовых активов: имущественная структура домохозяйств смещена к группам с низкой обеспеченностью такими активами, а вместе с домохозяйствами, их не имеющими, они составляют около 70 % совокупности. При этом социально‑демографические и экономические факторы попадания в верхние страты по нефинансовому богатству те же, что и в зарубежных исследованиях богатства, основанных на стоимостных показателях. Статья [29] подчеркивает важность немонетарных неравенств: однородность российского общества по качеству жизни выше, чем по доходам, т.е. разные жизненные обстоятельства сглаживают доходные различия и приводят к сходным позициям людей с разным уровнем дохода.​

Статьи [35; 48] уделяют особое внимание отдаче от образования как ресурса мобильности. Фиксируется снижение уровней измеренной грамотности, слабая функция образования как социального лифта и рост значимости социального происхождения и признаков прекарности — человеческий капитал перестает быть универсальным механизмом продвижения. Анализ интерсекциональных эффектов [18] подтверждает неоднозначность влияния образования: женщины из менее привилегированных слоев, выигрывая в доступе к образованию, часто оказываются в нижнем сегменте рынка труда.​

В совокупности статьи кластера демонстрируют многомерность ресурсов стратификации в России и недостаточность учета классических ресурсов — образования и квалификации. Социальная мобильность приобретает все более сложный характер, однако причинные механизмы этого процесса, свидетельствующие о сдвигах в социодинамике, остаются в значительной степени нераскрытыми.​

Состав третьего кластера приведен в Таблице 5. Собранные здесь статьи фокусируются на том, как объективные стратификационные различия преломляются в массовом сознании и индивидуальном опыте. Статья [31] показывает, что восприятие доходного неравенства мало дифференцировано по социальным группам: подавляющее большинство считают его избыточным и несправедливым, что говорит о нормативной, ценностной природе подобных суждений. Авторы [23] дополняют картину, выявляя делегитимацию высших страт и маргинализацию низших, однако отмечают отсутствие консенсуса относительно справедливости социального устройства.

Откуда берутся субъективные представления, если не из социального опыта? Исследование [15] показывает, что ключевую роль в субъективном восприятии мобильности играют не нормативные моменты, а оценка отношений с родителями и эмоциональное самочувствие, т.е. микросоциальные и психологические факторы в интерпретации жизненных траекторий. Статьи [20] и [49] развивают этот тезис, фокусируясь на динамике субъективного статуса и групповых идентичностей: с одной стороны, фиксируется рост доли людей, оценивающих собственный и родительский статус как высокий; с другой стороны, обнаруживается устойчивость системы идентичностей и влияние эмоциональных и мировоззренческих установок на принятие или отрицание принадлежности к тем или иным группам. Подтверждена важность самооценки качества жизни: статья [27] связывает динамику субъективного благополучия и эмоционального состояния с уровнем автономии индивидов — чем она выше, тем более спокойно воспринимаются структурные барьеры. Однако тренды социодинамики последних лет говорят о стремительном сокращении автономности россиян от власти. Как это может сказаться на самооценке качества жизни и в итоге на восприятии сложившейся социальной структуры?

В Таблице 6 кратко описаны статьи, попавшие в четвертый кластер.

Таблица 5
Восприятие неравенств и его роль в социальной мобильности

 Таблица 6
Отдельные страты российского общества

 В ряде статей анализируются количественные и структурные изменения в составе средних страт российского общества, включая сжимание их ядра [33]. Показана значимость для (само) отнесения к среднему классу образования [47], а также гетерогенность группы «профессионалов»: на основе человеческого капитала выделено семь подгрупп, причем премия за освоение новых специальностей достается только высококвалифицированным работникам [46]. Вместе с тем субъективная мобильность выпускников вузов, обычно относимых к среднему классу, низка: преобладает сохранение средних статусов при ослаблении роли образования как социального лифта [28]. Для работающей молодежи важными факторами неравенства являются профессия и наследственные ресурсы, а связь образования с доходами слаба [54]. Наблюдается сокращение ротации в составе сверхбогатых, снижение значимости прежней принадлежности к аппарату госуправления для вхождения в их число [30] и стабилизация числа миллиардеров [52]; подчеркивается роль темпоральных факторов и традиции в механизмах наследования на примере бизнес‑династий в российском предпринимательстве [19].​ Анализируется такая группа, как фермеры: устойчивый социальный статус имеют лишь владельцы крупных ферм, для прочих категорий характерна постоянная угроза его утраты [10]. При этом в сельский социум проникают социальные новации — через миграцию и через вовлечение селян в сетевые взаимодействия в рамках «дополненной современности» [11].​

Часть выводов расходится с результатами других исследований. Так, тезис о высокой значимости образования для вхождения в среднюю страту [48] трудно согласуется с выводами того же автора о снижении роли образования как ресурса стратификации с начала 2000‑х годами [46] и другими данными [28; 54]. Контринтуитивным — на фоне огосударствления экономики и высоких доходов руководителей госкорпораций — выглядит тезис [30] о снижении значимости опыта работы в госаппарате для попадания в состав сверхбогатых.

Таблица 7 иллюстрирует тематический спектр пятого кластера: значимость патерналистских ожиданий в контексте неравенства [5] и их связь с межрегиональными и межотраслевыми разрывами в зарплатах, наличием «квалификационных ям» [26]; роль потребительских практик как маркеров социальной стратификации, которые могут способствовать размыванию статусно-классовых границ [37], и снижение связи типа потребления алкоголя с классовой принадлежностью после 2010-х годов; отсутствие связи между социально-демографическими параметрами и геомобильностью (кроме дохода) [2]. Эти данные усиливают мозаичность социальной структуры российского общества.

Таблица 7
Анализ прочих аспектов социальной стратификации

 ***

Проведенный анализ позволяет зафиксировать следующее:

• Неравномерность изученности разных аспектов: наиболее полно исследованы доходное неравенство, страты по жизненным шансам, аспекты социальной мобильности и субъективное восприятие неравенств; слабее представлены «нижние» слои, причины бедности, важные трендов социодинамики. Картина социальной структуры «перекошена» в сторону средних и верхних сегментов.
• Ряд статей демонстрирует релевантность схем «больших классов» и веберианских подходов, но они не позволяют объяснить некоторые особенности социальной структуры в состоянии системного перехода. Применение термина «страты» эту проблему не снимает, «жизненные шансы» как объяснение стратификационных процессов работают не вполне удовлетворительно — остается вопрос о причинах воспроизводства неравенства жизненных шансов.
• Проблематичность понятия «средний класс»: в условиях сбоев в работе социальных лифтов модерна и роста значимости социального происхождения и доступа к рентам понятие среднего класса маскирует квази-сословные разделы.
• Дискуссии о социальной структуре зачастую оторваны от исследований общих направлений социодинамики: выводы о неработающих социальных лифтах требуют ответа на вопрос «почему?», который может быть дан через исследование таких трендов, как цифровизация, ценностный разлом, нарастание сословности.
• «Монополизация» данных и дефицит интереса: значительная часть эмпирических данных получена в ходе РМЭЗ НИУ ВШЭ и мониторингов ФНИСЦ РАН. Потенциал накопленных баз данных мог бы использоваться шире через доступные для исследователей репозитории. Но присутствует и избегание «больших» тем в отечественной социологии.
• Отсутствие междисциплинарных проектов обедняет исследовательский инструментарий и объяснительную силу подходов.

К числу ограничений настоящего исследования относится то обстоятельство, что в нем рассмотрены только статьи в журналах категории В. Привлечение к анализу гораздо более широкой группы журналов (категории C) могло бы дополнить картину, но привело бы к такому увеличению числа публикаций, которое сделало бы анализ в рамках одной журнальной статьи невозможным.

About the authors

A. Yu. Chepurenko

Author for correspondence.
Email: achepurenko@hse.ru
Myasnitskaya St., 20, Moscow, 101000, Russia

References

Supplementary files