Конфиксальные дериваты с начальным без- в языке древнерусских летописей

Полный текст

Введение

Представители современной Казанской лингвистической школы внесли значительный вклад в разработку теоретических вопросов словообразовательной науки. Среди важных положений, отстаиваемых казанскими учеными, было признание конфикса как единой двухэлементной словообразовательной морфемы. В.М. Марков убедительно доказывал необходимость использования термина конфикс вместо принятого с середины XX в. обозначения соответствующего способа образования слов как приставочно-суффиксального (Марков, 2001). Для доказательства своей точки зрения ученый приводил убедительные примеры типа заречье, в которых нельзя выделить часть речье путем отсечения элемента за-, что подтверждает морфологическое единство элементов за…ье и невозможность признания за- в данном случае приставкой.

Ученики В.М. Маркова продолжили изучение данного феномена и доказывали правомерность выдвинутых ученым идей. Так, Г.А. Николаев подробно рассмотрел пути формирования конфиксации в истории русского языка. В его монографии «Русское историческое словообразование» впервые был систематизирован материал о процессе развития деривационной системы древнерусского языка, получили разработку идеи В.М. Маркова о путях возникновения новых морфем, несвойственных прежде славянскому словообразованию (Николаев, 1987). К числу новых для славян способов словообразования Г.А. Николаев относит и конфиксацию, четко обозначая причины ее формирования: изменение словообразовательных отношений в определенных суффиксальных и префиксальных словообразовательных типах в связи с развитием глагольно-именных и субстантивно-адъективных отношений, пере­ориентация связей производных единиц, возникших на базе неисходных форм слов, на исходные, калькирование и, наконец, взаимодействие морфологического и семантического способов словообразования (Николаев, 1987: 43–44). Наиболее часто конфиксация формировалась на базе суффиксации предложно-падежных форм слов в результате переразложения (Габдреева, Агеева, Тимиргалеева, 2019), а существенную поддержку новому способу образования производных слов оказало калькирование с древнегреческого языка.

Ученики и последователи В.М. Маркова применили разработанные им положения в практических исследованиях, посвященных развитию конфиксации в словообразовании различных частей речи: существительных (Николаев, 1987; Гунько, 2012), прилагательных (Балалыкина, 2015; Косова, Уханова, 2016), глаголов (Аминова, 1979; Bubekova, Chupryakova, 2014).

С конца XX в. все большее количество ученых признают статус конфиксальной морфемы, учитывая изыскания казанских лингвистов, даже если придерживаются традиционного подхода. Так, известный российский дериватолог Е.А. Земская, полемизируя с Марковым, считает нецелесообразным выделять конфикс как особую морфему в русском языке, так как «наличие прерывистых морфем не характерно для структуры русского языка» (Земская, 2011: 32). В.В. Немченко, В.В. Лопатин, И.С. Улуханов придерживаются такого же мнения и используют термин «префиксально-суффиксальный способ», относя его к числу смешанных, комбинированных способов аффиксального словообразования (Немченко, 1984; Лопатин, Улуханов, 2016). При этом ученые признают факт одновременного присоединения приставки и суффикса к производящей основе и единичность акта словообразования, что входит в систему доказательств В.М. Маркова относительно использования в таких случаях именно единой конфиксальной морфемы.

О терминологической близости понятий свидетельствует и определение конфиксации в словаре лингвистических терминов: «конфиксация (от лат. configere — сколачивать, скреплять). То же, что префиксально-суффиксальный способ словообразования» (Розенталь, Теленкова, 1976). Однако все больше российских ученых, изучая различные языковые факты и на историческом материале, и на материале современного русского языка, с опорой на аргументы В.М. Маркова и его учеников, доказывают единство прерывистой морфемы и считают целесообразным называть способ словообразования с помощью такой морфемы конфиксальным (Камчатнов, 2022; Дмитриева, Левицкая, 2010; Гунько, 2012; Косова, Уханова, 2016; Осильбекова, 2020 и др.). Зарубежные ученые также применяют термин конфикс при характеристике способов образования новых слов в различных языках мира, что свидетельствует об универсальности данного дериватологического понятия (Ermanto et al., 2024; Dotsenko, 2022; Dal Maso, Piccinin, 2023).

В современном языкознании осуществляется переход к динамическому подходу в изучении словообразования, который позволяет преодолеть разрыв между синхроническим и диахроническим словообразованием и подойти к исследованию словообразовательных отношений с исторических позиций (Рацибурская, 2019: 279). При таком подходе за синхроническим словообразованием признается функциональный аспект, а вскрытие механизмов словообразовательных процессов осуществляется в результате динамических исследований, которые позволяют выявить конкретные пути формирования различных конфиксальных моделей в истории русского языка (Левицкая, 2012: 150). Современные ученые применяют к изучению конфиксации также и новые подходы с ономасиологических и когнитивных позиций, при учете которых особое внимание в деривационных процессах обращается на характер производящих основ и их социальную значимость (Косова, Уханова, 2016: 121–124).

При таком пристальном внимании к разным сторонам конфиксации как словообразовательного явления еще недостаточно изученными остаются вопросы формирования отдельных конфиксальных типов в истории русского языка. Так как именно формы на без- были в числе первых моделей, послуживших источником для возникновения прерывистых морфем, их изучение на материале древнерусских летописей представляется особенно актуальным.

В связи с этим цель исследования — разносторонний структурно-семантический, функциональный и концептуальный анализ конфиксальных именных форм с начальным без- в древнерусском языке.

Материалы и методы

Материалом для исследования послужили тексты древнерусских летопи­сей, в которых нашел отражение первый этап формирования конфиксации в истории русского языка. Он связан и с переразложением внутри осложненных суффиксом предложно-падежных форм, и с переориентацией производ­ных единиц на соотнесенность с исходными формами слов, и с переосмыслением калькированных из греческого языка образований. Этот процесс начался одновременно с возникновением и распространением письменности в Древней Руси, и, по мнению ученых, уже к XIII в. в русском языке сформировались конфиксальные структуры (Гунько, 2012: 35).

Исследование проводится на материале летописных текстов XI–XIV вв., входящих в исторический корпус Национального корпуса русского языка (НКРЯ). Будучи оригинальными произведениями, летописи, несмотря на компилятивный характер, в большей степени, чем другие памятники, отразили тенденции в развитии русского языка начала письменного периода. Анализ языковых фактов, извлеченных их разновременных летописных источников, позволяет реконструировать элементы языковой картины мира того времени (Ерофеева, Пильгун, 2024), а также пронаблюдать за динамикой производных форм и осуществить их количественную и качественную интерпретацию.

Специфика использованного материала определила выбор методов для исследования. Прежде всего применялся исторический метод, позволяющий проанализировать языковые факты в диахроническом аспекте и проследить за зарождением и утверждением в русском языке нового словообразовательного средства. Лингвотекстологическим методом комплексно изучали языковые факты с учетом жанровых и стилистических особенностей летописных текстов и составляющих их частей. С помощью культурологического метода оценивали историческую и культурную ситуацию эпохи создания памятников. Метод семантико-когнитивного анализа был направлен на анализ отражения результатов мыслительной деятельности человека в языке. Методом компонентного анализа лексической семантики исследовали функционирование отдельных языковых единиц в контексте.

Результаты

Выявлено, что к числу наиболее распространенных образований, которые могут быть интерпретированы как конфиксальные, в составе летописей относятся формы с начальным элементом без-. В производных единицах с этим элементом выражается представление о противоположности, противоречии, в котором заключается новое, значимое для социума утверждение.

Доказано, что утверждению нового для славян конфиксального способа словообразования способствовал ряд факторов. Во-первых, калькирование, в результате которого было образовано большинство дериватов с начальным без-. Эти формы органично встроились в русскую словообразовательную систему, в которой возникли как семантические, так и словообразовательные предпосылки для выделения в их составе единых двухэлементных морфем. Во-вторых, появление у форм с начальным без- общего значения «отсутствие того, что названо производящей основой» привело к их соотнесенности с корневыми существительными, а не с предложно-падежными формами. Во-третьих, четкое структурное членение таких дериватов с выделением в их составе аффиксальных элементов в пре- и постпозиции по отношению к производящей основе, которые стали восприниматься как участвующие в акте словопроизводства одновременно.

Определено, что именные формы с начальным без- представлены в языке древнерусских летописей тремя основными моделями: существительными с общим значением отвлеченного действия или состояния со вторым элементом -ие, существительными с личным значением с конечным элементом -ьникъ и прилагательными со вторым элементом -ьныи.

Установлено, что признак отсутствия того, что названо мотивирующей основой, приобрел концептуальную и социальную значимость в когнитивном механизме словопроизводства в славянских языках. Первоначально с помощью конфикса с начальным без- образовывались имена от производящих основ отвлеченной семантики. Высокой частностью употребления в летописных текстах XI–XIV вв. отличались производные от трех основ: законъ, Богъ и число. Дериваты с этими корнями указывали на такие значимые для эпохи признаки, как несоблюдение закона как совокупности церковных и светских предписаний (беззаконьныи, беззаконие), отступление от христианского вероучения при описании борьбы с нехристианскими народами (безбожьныи) и количественные параметры, не поддающиеся исчислению, при передаче реальных событий (бещисленныи). Соответствующие производные отличались стилистической маркированностью, обусловленной как происхождением, так и особой, сложной структурой.

Обсуждение

Производные образования относятся к текстоориентированным языковым средствам, оказывающим влияние на семантику и структуру текста (Erofeeva, Barashev, Ariskina, 2020: 283). Особая роль конфиксальных моделей с начальным без- в организации древнерусского текста обусловлена новым принципом познания человека Древней Руси, суть которого, по мнению известного филолога, философа языка В.В. Колесова, заключается в диалектическом отрицании противоречий (Колесов, 2011: 295). Возникший еще в праславянском языке префикс без- с развитием письменности взял на себя функцию выражения действительного отрицания (Колесов, 2011: 297).

Анализ производящих основ для имен с начальным негативирующим префиксом без- с семантических, стилистических и когнитивных позиций позволяет охарактеризовать роль подобных номинаций в осмыслении человеком окружающего мира.

К числу концептуально значимых понятий древнерусского периода относится представление о законе. Соответствующая лексема законъ обладала синкретизмом семантики и отличалась высокой частностью употребления в текстах древнейших летописных сводов. О значимости привативной оппозиции по отношению к понятию о законе свидетельствует тот факт, что формы на без- от основы этого слова представлены в древнерусских летописях тремя наиболее распространенными моделями: беззаконие, беззаконьныи, беззаконьникъ. Этимологически существительное законъ, связанное с конъ «граница, начало, конец», обозначало «то, что было изначально, определяется традицией»^[1]. Из данного общего значения в древнерусском языке выделяются более конкретные: по отношению к религии законъ выступает как «вера, вероисповедание совокупность правил поведения, предписываемых религией», по отношению к социальной жизни — как «установления, предписания светской власти, закон» и реже законъ предстает в широком значении «общепринятое правило, обычай»^[2].

В соответствии со спецификой средневекового мировоззрения конфиксальные дериваты с элементом без- выражали прежде всего религиозное значение: так, образование беззаконье обозначало «действие, противное христианской этике, законам церкви»^[3]. Идея неминуемости наказания за нарушение законов церкви пронизывает все летописные тексты: в «Повести временных лет» летописцы объясняют нашествие половцев сквозь призму христианских представлений как наказание за грехи людей: «Бысть плачь великъ оу городѢ грѢхъ ради наших великихъ, за умноженье безаконии наших»^[4]. В Новго­родской I летописи, отличавшейся большим документализмом содержания и однородностью языка, эта же идея выражается с использованием конструкции формульного характера, включающей градацию форм на -ие с негативирующими элементами без- и не-. При этом образование беззаконие совмещает как религиозное, так и светское содержание: «Того же богъ видя наша безакония и братоненавидение и непокорение дроугъ къ дроугу и зависть…и за то богъ на насъ поганыя навѢдѢ и землю нашю пусту положиша»^[5].

В случае отнесенности к отдельному персонажу, образование безза­коние выражает значение резко отрицательного состояния: так, в «Сказании об убиении Бориса и Глеба» 1015 г.: «Святополкь же исполнися безакония, Каиновъ смыслъ приимъ»^[6]. В «Похвальном слове Феодосию Печерскому» 1091 г. беззаконие также выражает значение негативного состояния, связанного с плотскими стремлениями, противоречащими религиозным правилам: «Умертвивъ плотьскую похоть, источникъ безаконью и мятежь, преподобне, и бѢсовьскихъ кознѢй избѢгъ и от сѢтии его»^[7]. Развитие значения состояния у деривата беззаконие — свидетельство его переосмысления в сторону соотнесенности непосредственно с производящим существительным законъ и выделения вследствие этого конфикса без…ие.

Прилагательное беззаконьныи также играло важную идеологическую роль в системе ценностных представлений древнерусского социума. Совокупность значений данного адъектива четко коррелировала с двумя семантическими сторонами мотивирующей основы. Образование беззаконьныи выражало как значение несоответствия христианской вере, так и отрицания принадлежности к данной вере, воспринимаемой как нарушение закона. Именно система значений образования беззаконьныи «нарушающий закон», «противоречащий христианском закону» и «связанный с нехристианской верой»^[8] подтверждает факт переосмысления его структуры в сторону выделения единой прерывистой морфемы без…ьныи, а не префикса без-. В Нов­городской I летописи, памятнике документального содержания, данное образование употребляется при опи­сании нашествия Батыя в значении «связанный с нехристианской верой»: «Безаконьнии же измаильти, приближишася къ градоу, и остоупиша градъ силою»^[9], часто в субстантивном употреблении: «ОттолѢ же придоша безаконьнии, и оступиша торжекъ на сборъ чистои недѢли»^[10] и под.

В «Повести временных лет», как произведении, содержащем отрывки разной жанровой отнесенности, актуализируются разные компоненты значения образования беззаконьныи: в историко-этнографическом введении, при описании обычаев языческих народов, актуализируется светская семантика в составе тавтологического сочетания: «Въ Вритании же мнози мужи съ единою женою спять, тако же и многыя жены съ единымъ мужемъ похотьствують и безаконьная законъ отець творять»^[11]. При описании борьбы с кочевниками слово употребляется с религиозным оттенком значения «связанный с иной нехристианской верой»: «НынѢ же плачь по всимъ оулицамъ умножися избьеныхъ ради, иже избиша безаконнѢи половцѢ»^[12].

К числу конфиксальных дериватов от основы законъ относится и книжное слово со значением лица беззаконьникъ, заимствованное из старославянского языка. В значении данного деривата также отражены две значимые для древнерусского периода семантические стороны производящего субстантива: «тот, кто нарушает закон, преступник» и «человек иной (нехристианской) веры, грешник»^[13]. В словообразовательной соотнесенности слова беззаконьникъ обнаруживается общая тенденция развития суффиксальных образований на -ьникъ. Исторически имена на -ьникъ были мотивированы прилагательными на -ьн- и выделяли в своем составе суффикс -икъ. Структурно беззаконьникъ ближе с прилагательным беззаконьныи, однако семантически оно соотносится непосредственно со словом законъ, и, как и в истории имен на -ьникъ вообще, в данном случае наблюдается переразложение в основе и вычленение конфиксальной модели без…ьникъ с общим значением «лицо, характеризующееся отсутствием того, что названо производящей основой».

Вышедшее в дальнейшем из употребления слово беззаконьникъ отмечается в летописных текстах 7 раз, что показывает значимость данного образования в идеологическом контексте средневековья. Например, в погодной статье «Повести временных лет» 1015 г. оно используется для характеристики Святополка, коварно убившего братьев: «Оканьнии же убиици придоша кь Святополку, аки хвалу имуще, безаконьници. Суть же имена симъ законопреступникомъ: Путьша, Талець, Еловичь, Ляшько, отець же ихъ сотона»^[14].

О близости форм беззаконьникъ и беззаконьныи свидетельствует возможность их замены в одном контексте в разных списках летописи: так в отрывке из «Хроники Георгия Амартола» в Лаврентьевском списке летописи используется существительное, в Ипатьевском — соответствующее прилагательное в субстантивном употреблении: «Ибо комуждо языку овѢмь законъ исписанъ есть, другымъ же обычая, зане безаконнымъ отечьствиемь мнится»^[15].

В «Волынской летописи» однокоренные дериваты с начальным без- (беззаконие, беззаконьныи, беззаконьникъ) представлены в одном ряду в составе риторической фигуры, характерной для средневекового текста и используемой для подчеркивания, выделения необходимого содержания в структуре синтагмы: «Нача княжити в ЛитвѢ, оканьныи и безаконьньныи прокляты немилостивыи Троидеи, егоже безаконья не могохомъ писати срама ради, такъ бо бяшеть безаконьник яко и Антиохъ Соурьскыи»^[16].

Согласно данным НКРЯ, лексема беззаконьныи в летописных текстах употребляется значительно чаще, чем в других жанрах древнерусской письменности. Слово беззаконникъ, как книжное образование, чаще отмечается в текстах житий. Количественные различия в употреблении слова беззаконие в разных жанрах незначительны. Частотность употребления образований с начальным без- с основой законъ в процентах в разных жанрах древнерусской письменности приведена на рисунке.

К числу распространенных в древнерусских летописях дериватов изучаемого типа относится образование безбожьныи в значении «языческий, нехристианский», «нечестивый, связанный с вероотступничеством»^[17], зафиксированное в летописях 53 раза. Данное прилагательное не имеет соответствующей беспрефиксной формы, которая могла бы позволить интерпретировать форму безбожьныи как префиксальную модель, как в случае безгрѢшьныи – грѢшьныи. Поэтому данный дериват может осмысляться в структурном отношении только как соотнесенный с существительным Богъ, однако в семантическом плане его связь со словом Богъ практически утрачивается, и оно выступает как деэтимологизированное образование.

Так как «словообразовательно маркируется то, что социально, культурно или биологически значимо в сознании народа» (Вендина, 2000: 26) и в фактах словообразования отражается система ценностных воззрений древних славян, то и негативирующий префикс без- в составе производного слова указывает на то, что важно в картине мира средневекового человека. В частности, отношение к Богу как наиболее значимой сущности с позиций основополагающего религиозного вероучения. В морализаторских отступлениях летописных текстов, которые носят публицистический характер, в эмоциональной форме летописец не только выражает отношение к завоевателям русской земли, но и объясняет причины различных бедствий нарушением божественных предписаний.

В качестве устойчивого эпитета образование безбожьныи, отличавшееся семантическим синкретизмом и тяготевшее к развитию качественных оттенков в семантике, использовалось для характеристики конкретных исторических персонажей, а также целых народов — завоевателей Русской земли: литовцев, половцев, монголо-татар, печенегов: «Прииде второе Бонякъ безбожныи, шолоудивыи, отаи, хыщникъ, къ Киеву внезапоу»^[18]; «Безбожнии же сынове Измаилеви высѢкоши врата манастырю и устромишася по кѢльямъ»^[19]; «Се бысть первое зло на Руськую землю от поганыхъ безбожныхъ врагъ»^[20].

Распределение лексем беззаконие, безаконьныи, беззаконьникъ по жанрам древнерусской письменности, %
Источник : составлено И.В. Ерофеевой, Ю.К. Лукояновой по информации из Национального корпуса русского языка.

Distribution of the lexemes беззаконие, безаконьныи, беззаконьникъ by genres of Old Russian writing, %
Source: compiled by I.V. Erofeeva, Yu.K. Lukoyanova based on information from National Corpus of the Russian Language.

Образование безбожьныи часто отмечается и в субстантивном употреблении, поэтому соответствующее образование со значением лица безбожьникъ относится к числу единичных и отмечается в древнерусском подкорпусе НКРЯ всего один раз, в примере из Новгородской I летописи «Тогда же ганяшася оканьнии безбожници, от торжкоу серегѢрьскымъ поутемь»^[21] .

Подавляющее большинство примеров употребления прилагательного безбожьныи в древнерусском языке приходится на тексты летописного жанра (табл.).

Распределение лексемы безбожьнии по жанрам древнерусской письменности, %

Жанр древнерусской письменности	Доля от общего числа употреблений в древнерусских текстах, %
Летопись	77,94
Житие	13,24
Историческое сочинение	4,41
Повесть	4,41

Источник: составлено И.В. Ерофеевой, Ю.К. Лукояновой по информации  из Национального корпуса русского языка.

 Distribution of the lexeme безбожьнии by genres of Old Russian writing, %

The genre of ancient Russian writing	Share of the total number of uses in Old Russian texts, %
Chronicle	77.94
Hagiography	13.24
Нistorical essay	4.41
Narrative	4.41

Source: compiled by I.V. Erofeeva, Yu.K. Lukoyanova based on information from National Corpus of the Russian Language.

Образования безумьныи – безумие являются достаточно частотными в древнерусском языке, хотя в языке летописей употребляются редко (4 и 7 словоупотреблений). Они распространены прежде всего в переводных памятниках или церковных текстах, связанных с книжно-славянской письменной традицией. В семантике данных дериватов заложено представление об отсутствии ума, однако ум в Древней Руси, по мнению В.В. Колесова, воспринимался несколько иначе, чем в современном мире: и как «собственно интеллектуальная сторона познания», и как «духовная сила души» (Колесов, 2011: 80–81). Именно в таком смысле прилагательное безумьныи используется при характеристике князя Святополка, убившего братьев Бориса и Глеба и совершившего немало других злодеяний: «Безумныи же Святополкъ рече: „Елико же ляховъ по городомъ, избиваите я“»^[22]. В Суздальской летописи безумьныи отмечается в субстантивированном употреблении в цитате из Соломона: «Яко же пророкъ Соломонъ глаголеть…кажа злыя приемлеть собѢ досаженье обличишь безумнаго поречеть тя»^[23].

Образование безумье, соотносившееся исторически с формой безумъ (Николаев, 1987: 42), переосмысливается как связанное с исходным умъ. В летописных текстах безумье реализует значение «безрассудство, сумасбродство»^[24] при соотнесенности с семантически синкретичным умъ в значении «рассудок»^[25] и обозначает состояние как отдельного исторического персонажа: «Бысть же по сихъ Болеславоу князю, Ѣще исполнившоуся своего безоумья, и не престаяшеть злое творя»^[26], так и народа в целом, например, в историко-этнографическом введении «Повести временных лет» при описании разделения языков вследствие Вавилонского столпотворения: «Адамовъ же языкъ бысть не отъятъ у Авера: то бо единъ не приложися къ безумью ихъ»^[27].

В древнерусском языке фиксируется существительное безумьникъ в значении «безумный, безрассудный человек»^[28], но только в текстах поучений и житий, в летописях этого периода не отмечается.

Производные от основы смерть формы бессмертье – бессмертьныи также более характерны для книжных жанров, в летописных тестах древнерусского периода отмечаются по 2 раза. Прилагательное бессмертьныи развивает качественные оттенки в семантике, выражая не только значение «бессмертный», но и «вечный, бесконечный»^[29]. Данный адъектив выступает в роли устойчивого атрибута Бога, будучи обозначением качества, относящегося к высшей сущности или же к духовной внутренней сущности человека. Например, при описании кончины князя Владимир Васильковича: «И возрѢвъ на небо и воздавъ хвалу Богу, глаголя: „Бесмьртьныи Боже, хвалю тебе о всемь!“»^[30].

Субстантив бессмертье употребляется в «Похвальном слове княгине Ольге», первой принявшей христианство. Смысл бессмертия праведника объясняется тем, что он признается и Богом, и людьми: «„Похваляему правѢдному възвеселятся людье“, бесмертье бо есть память его, яко от Бога познавается и от человѢкъ»^[31].

К числу устойчивых атрибутов Бога относится и образование безначальныи в значении «существующий извечно, вне времени (о Боге)»^[32]. В смысловой структуре данного адъектива содержится отсылка к философской концепции сущности Бога: «Отець, Богъ Отець, присно сыи пребываеть въ отечьствѢ, нероженъ, безначаленъ, начало и вина всѢмь»^[33].

Только адъективной формой представлен конфиксальный дериват от осно­вы коньць. Образование бесконьчьныи входит в состав устойчивой формулы радость бесконьчьная, связанной с описанием загробной жизни. В древнейших текстах фиксируется образование безгрѢшьныи, хотя частотность его употребления в изучаемый период, по данным НКРЯ, невысока как в летописях (2 примера), так и в других памятниках письменности (2 примера). Данное образование может осознаваться как префиксальное при адъективе грѢшьныи, однако аналогия с другими формами, структурная и семантическая связь непосредственно с существительным грѢхъ способствуют его переосмыслению как образованного по модели на без…ьныи. Утверждение через отрицание понятия о грехе придает образованию высокую позитивную оценку. Только адъективными формами представлены производные образования бессловесьныи в значении «не владеющий речью, подобный животным»^[34], бесстудьныи в значении «не знающий стыда, заслуживающий осуждения»^[35]:

Производное бесцѢньныи используется в летописных текстах в качестве определения к именам конкретного значения, обозначающим предметы церковного обихода: «Яко не можемъ числа повѢдати съ праздьничьными съсуды бесцѢньными»^[36]. Образование безмѢрьныи соотносится со словом мѢра, в значении которого заключается отвлеченное представление о размере, количестве, мере; безмѢрьныи фиксируется в ранних летописях 1 раз в значении «чрезмерный, огромный»^[37]. Единичными примерами представлены формы бесстрашьныи — «не внушающий страха, безопасный»^[38], безвиньныи — «неповинный, невиновный»^[39], беззлобие — «незлобивость, кротость»^[40]. Исключением для древнерусского периода является соотнесенность имен изучаемой структуры с основами конкретной семантики, например, бездожгье — «отсутствие дождя, засуха»^[41].

К числу частотных форм в летописном жанре относится образование бесчисленьныи (37 словоупотреблений), выступающее в виде бещисленныи в результате ассимиляции на стыке префикса и основы слова число. Оно образовано по модели без…енн(ыи). В основном употребляется в составе устойчивой формулы бещисленое множьство, которая может быть использована для характеристики как совокупности людей, так и большого количества предметов материального мира.

Заключение

Таким образом, к началу письменного периода в древнерусском языке формируется новый способ словообразования — конфиксация. В материалах летописных сводов регулярно и последовательно употребляются именные производные формы данного типа. Особое место среди них занимают образования с начальным без-, которые используются для номинации концептуально значимых для эпохи Древней Руси понятий, называемых через их отрицание и вследствие этого приобретающих важный аксиологический статус в картине мира средневекового периода.

В древнерусских летописях XI–XIV вв. производящими основами для образований с начальным без- были имена отвлеченной семантики. К числу самых частотных конфиксальных дериватов относились беззаконьныи, без­законие, бещисленныи и безбожьныи. Другие образования с элементом без- в летописных источниках представлены небольшим количеством слово­употреблений. Однако уже в древнерусский период отмечается тенденция к расширению круга их производящих основ за счет включения в него имен конкретизированной семантики. Дальнейшее развитие языковой системы подтвердило жизнеспособность моделей с начальным без-, уже в старорусский период количество таких производных значительно увеличилось.

Исследование конфиксальных моделей в последующие периоды развития русского языка представляется перспективным направлением дальнейшего изучения производных имен с начальным без-, в процессе которого будет осуществлен анализ как путей формирования новых моделей, так и тенденций развития и расширения их словопроизводственной базы.

 

_{¹ Шанский Н.М. Этимологический онлайн-словарь русского языка. М. : Дрофа, 2004. URL: https://lexicography.online/etymology/shansky/ (дата обращения: 07.11.2024).}

_{² Словарь русского языка XI–XVII. Т. 5. М. : Наука, 1978. С. 217–218.}

_{³ Словарь русского языка XI–XVII. Т. 1. М. : Наука, 1975. С. 109–110.}

_{⁴ НКРЯ // Повесть временных лет по Ипатьевскому списку. URL: https://ruscorpora.ru/search?search=CgQyAggP (дата обращения: 28.11.2024).}

_{⁵ НКРЯ // Новгородская I летопись по Синодальному списку. URL: https://ruscorpora.ru/search?search=CgQyAggP (дата обращения: 28.11.2024).}

_{⁶ НКРЯ // Повесть временных лет по Ипатьевскому списку. URL: https://ruscorpora.ru/search?search=CgQyAggP (дата обращения: 28.11.2024).}

_{⁷ Там же.}

_{⁸ Словарь русского языка XI–XVII. Т. 1. М. : Наука, 1975. С. 110–111.}

_{⁹ НКРЯ // Новгородская I летопись по Синодальному списку. URL: https://ruscorpora.ru/search?search=CgQyAggP (дата обращения: 25.11.2024).}

_{¹⁰ Там же.}

_{¹¹ НКРЯ // Повесть временных лет по Ипатьевскому списку. URL: https://ruscorpora.ru/search?search=CgQyAggP (дата обращения: 25.11.2024).}

_{¹² Там же.}

_{¹³ Словарь русского языка XI–XVII. Т. 1. М. : Наука, 1975. С. 110.}

_{¹⁴ НКРЯ // Повесть временных лет по Ипатьевскому списку. URL: https://ruscorpora.ru/search?search=CgQyAggP (дата обращения: 25.11.2024).}

_{¹⁵ Там же.}

_{¹⁶ НКРЯ // Волынская летопись. URL: https://ruscorpora.ru/search?search=CgQyAggP (дата обращения: 25.11.2024).}

_{¹⁷ Словарь русского языка XI–XVII. Т. 1. М. : Наука, 1975. С. 93.}

_{¹⁸ НКРЯ //Повесть временных лет по Лаврентьевскому списку. URL: https://ruscorpora.ru/search?search=CgQyAggP (дата обращения: 28.11.2024).}

_{¹⁹ НКРЯ // Повесть временных лет по Ипатьевскому списку. URL: https://ruscorpora.ru/search?search=CgQyAggP (дата обращения: 28.11.2024).}

_{²⁰ Там же.}

_{²¹ НКРЯ // Новгородская I летопись по Синодальному списку. URL : https://ruscorpora.ru/search?search=CgQyAggP (дата обращения : 28.11.2024).}

_{²² НКРЯ // Повесть временных лет по Ипатьевскому списку. URL: https://ruscorpora.ru/search?search=CgQyAggP (дата обращения: 28.11.2024).}

_{²³ НКРЯ // Суздальская летопись. URL: https://ruscorpora.ru/search?search=CgQyAggP (дата обращения: 28.11.2024).}

_{²⁴ Словарь русского языка XI–XVII. Т. 1. М. : Наука, 1975. С. 127.}

_{²⁵ Срезневский И.И. Материалы для Словаря древнерусского языка : в 3 томах. М., 1958. Т. III. С. 1213.}

_{²⁶ НКРЯ // Волынская летопись. URL: https://ruscorpora.ru/search?search=CgQyAggP (дата обращения: 28.11.2024).}

_{²⁷ НКРЯ // Повесть временных лет по Ипатьевскому списку. URL: https://ruscorpora.ru/search?search=CgQyAggP (дата обращения: 24.11.2024).}

_{²⁸ Словарь русского языка XI–XVII. Т. 1. М. : Наука, 1975. С. 128.}

_{²⁹ Словарь русского языка XI–XVII. Т. 1. М. : Наука, 1975. С. 170.}

_{³⁰ НКРЯ // Волынская летопись. URL: https://ruscorpora.ru/search?search=CgQyAggP (дата обращения: 28.11.2024).}

_{³¹ НКРЯ // Повесть временных лет по Лаврентьевскому списку. URL: https://ruscorpora.ru/search?search=CgQyAggP (дата обращения: 24.11.2024).}

_{³² Словарь русского языка XI–XVII. Т. 1. М. : Наука, 1975. С. 120.}

_{³³ НКРЯ // Повесть временных лет по Лаврентьевскому списку. URL: https://ruscorpora.ru/search?search=CgQyAggP (дата обращения: 28.11.2024).}

_{³⁴ Словарь русского языка XI–XVII. Т. 1. М. : Наука, 1975. С. 169.}

_{³⁵ Словарь русского языка XI–XVII. Т. 1. М. : Наука, 1975. С. 174.}

_{³⁶ НКРЯ // Новгородская I летопись по Синодальному списку. URL: https://ruscorpora.ru/search?search=CgQyAggP (дата обращения: 28.11.2024).}

_{³⁷ Словарь русского языка XI–XVII. Т. 1. М. : Наука, 1975. С. 115.}

_{³⁸ Словарь русского языка XI–XVII. Т. 1. М. : Наука, 1975. С. 173.}

_{³⁹ Словарь русского языка XI–XVII. Т. 1. М. : Наука, 1975. С. 97.}

_{⁴⁰ Словарь русского языка XI–XVII. Т. 1. М. : Наука, 1975. С. 111.}

_{⁴¹ Словарь русского языка XI–XVII. Т. 1. М. : Наука, 1975. С. 107.}

Об авторах

Ирина Валерьевна Ерофеева

Казанский (Приволжский) федеральный университет

Автор, ответственный за переписку.
Email: erofeeva89@mail.ru
ORCID iD: 0000-0002-6702-9129
SPIN-код: 8921-7370
Scopus Author ID: 56260827900
ResearcherId: AAO-3232-2020

доктор филологических наук, профессор, профессор кафедры русского языка и методики его преподавания, Институт филологии и межкультурной коммуникации

Российская Федерация, 420008, Казань, ул. Кремлевская, д. 18

Юлия Константиновна Лукоянова

Казанский (Приволжский) федеральный университет

Email: lukyulia@yandex.ru
ORCID iD: 0000-0003-0229-2855
SPIN-код: 3497-2563
Scopus Author ID: 57213814456
ResearcherId: D-6683-2015

кандидат филологических наук, доцент, доцент кафедры русского языка и методики его преподавания, Институт филологии и межкультурной коммуникации

Российская Федерация, 420008, Казань, ул. Кремлевская, д. 18

Список литературы

Дополнительные файлы