THE ART OF NOT BEING GOVERNED: ORALITY, WRITING, AND TEXTS

Cover Page

Abstract


The article presents a fragment of the book by J. Scott devoted to Zomia - an expanse of 2.5 million square kilometers containing about one hundred million minority peoples of truly bewil-dering ethnic and linguistic variety; what makes it interesting is its ecological variety as well as its relation to states. Zomia is the largest remaining region of the world whose peoples until recently have not been fully incorporated into nation-states. Its days are numbered. Not so very long ago, however, such self-go-verning peoples were the great majority of humankind. Today, they are seen from the valley kingdoms as “our living ancestors,” “what we were like before we discovered wet-rice cultivation, Buddhism, and civiliza-tion.” On the contrary, hill peoples are best understood as runaway, fugitive, maroon communities who have, over the course of two millennia, been fleeing the oppressions of state-making projects in the val-leys - slavery, conscription, taxes, corvee labor, epidemics, and warfare. Virtually everything about these people’s livelihoods, social organization, ideologies, and (more controversially) even their largely oral cul-tures, can be read as strategic positionings designed to keep the state at arm’s length. Their physical disper-sion in rugged terrain, their mobility, their cropping practices, their kinship structure, their pliable ethnic identities, and their devotion to prophetic, millenarian leaders effectively serve to avoid incorporation into states and to prevent states from springing up among them. Most of the peoples dwelling in the massif seem to have assembled a comprehensive cultural portfolio of techniques for evading state incorporation while availing themselves of the economic and cultural opportunities its proximity presented. Their broad reper-toires of languages and ethnic affiliations, their capacity for prophetic reinvention, their short and/or oral genealogies, and their talent for fragmentation all form elements in their formidable travel kit.

Ибо во всей своей суровости закон есть письменный документ. Письменность на стороне закона, он живет в ней; знание письменности означает невозможность незнания закона... письменность напрямую определяет власть закона - будь он выгравирован в камне, изображен на шкурах животных или записан на папирусе. Пьер Кластр «Общество против государства» Основополагающий признак варварства для равнинных элит - неграмотность. Самой известной из цивилизационных стигм, навешанных на горные народы, является общая безграмотность (неумение читать и писать). Дарование дописьменным народам набора букв и системы формального образования, - безусловно, смысл существования цивилизованного государства. Но что если в длительной исторической перспективе многие народы на самом деле не дописьменные, а, используя определение Лео Альтинга фон Гойсау, постписьменные [34]? Что если вследствие бегства от государства, изменений в социальной структуре и жизненных практиках они просто отказались от текстов и письменности? И что если, исходя из самой радикальной версии развития событий, подобное оставление мира текстов и грамотности было целенаправленным и имело под собой стратегические соображения? Доказательства последнего предположения почти всегда носят косвенный характер. По этой причине и, возможно, из-за недостатка мужества, я вынес обсуждение этого вопроса за скобки анализа сельского хозяйства и социальной структуры, характерных для ситуации ускользания от государства, хотя они со «стратегическим» поддержанием (если не созданием) неграмотности - одного поля ягоды. Как подсечно-огневое земледелие и пространственное рассеяние - способы воспрепятствовать поглощению государством, как социальная фрагментация и отсутствие властной верхушки - инструменты противодействия инкорпорированию в ткань государства, так и отсутствие письменности и текстов обеспечивает свободу маневра в форматировании истории, составлении генеалогий и трактовках происходящего, что грубо нарушает рутину государственной жизни. Если эгалитарные мобильные поселения подсечно-огневых земледельцев представляют собой выскальзывающие из лап государства «медузообразные» экономические и социальные формы, то приверженность устной традиции выступает аналогичным непрочным и мимолетным, как медуза, видом культуры. В этом смысле поддержание устной традиции во многих случаях - сознательное «позиционирование» по отношению к государственному строительству и верховной власти. Так же как сельское хозяйство и особенности поселенческих практик могут в течение времени значимо варьировать, отражая стратегические жизненные приоритеты, грамотность и тексты могут то считаться неотъемлемой частью культуры, то полностью из нее исключаться, а затем вновь завоевывать свои позиции ровно по тем же соображениям. Я осознанно использую понятия неграмотность и устная традиция, предпочитая таковые безграмотности, чтобы привлечь внимание к приверженности устной традиции как особому и потенциально позитивному формату культурной жизни, который не сводится лишь к отсутствию письменности. Тот тип «устной традиции», о котором идет речь, следует отличать от так называемой первоначальной неграмотности - ситуации, когда социальное поле впервые сталкивается с письменностью. Бесписьменные народы в горных массивах Юго-Восточной Азии, наоборот, уже в течение более чем двух тысячелетий жили в постоянном контакте с одним или несколькими государствами, в которых существовали небольшие грамотные группы, тексты и письменные записи: горным народам пришлось как-то позиционировать себя по отношению к данным государствам. Наконец, само собой разумеется, что вплоть до недавнего прошлого грамотные элиты равнинных государств представляли собой лишь крошечное меньшинство в общей численности подданных. Даже в долинах подавляющее большинство населения жило в устной культуре, хотя она и изменялась под воздействием письменности и текстов. УСТНЫЕ ИСТОРИИ ОБ УТРАТЕ ПИСЬМЕННОСТИ Понимая, насколько равнинные государства и колонизаторы стигматизируют их бесписьменное состояние, большинство горных народов создали устные легенды, которые «объясняют», почему у них нет письменности. Удивляет поразительное сходство подобных легенд, которое не ограничивается лишь материковой частью Юго-Восточной Азии, а прослеживается в малайском мире и, если уж на то пошло, даже в Европе. Все легенды похожи тем, что изображают народы как когда-то давно имевшие письменность, но утратившие ее вследствие собственной неосмотрительности, или же как способные ее иметь, если бы она не была вероломно украдена. Подобные истории, как и этническая идентичность, выполняют функцию стратегического позиционирования по отношению к другим группам. У нас есть все основания полагать, что и легенды, и этническая идентичность корректировались в случае значительного изменения внешних обстоятельств. То, что эти легенды имеют практически семейное сходство друг с другом, вероятно, в большей степени обусловлено общим для горных народов стратегическим расположением по отношению к крупным равнинным царствам, чем какой бы то ни было культурной инерцией. Одна из распространенных версий того, как акха «утратили» письменность, достаточно типична для описываемого жанра устных историй. Акха утверждают, что в давние времена выращивали рис, жили в долинах и были подданными государств. Вынужденные бежать, как утверждает большинство легенд, под давлением тайского военного превосходства, акха рассеялись в нескольких направлениях. Продвигаясь по маршрутам бегства, «будучи голодны, акха съели свои книги, сделанные из шкур буйволов, и, таким образом утратили систему письменности» [20. P. 35]. Лаху, горные соседи акха по Бирме и тай - по китайской границе, рассказывают, что потеряли свои системы письменности, когда съели пироги, на которых их божество Гуй-ша написал буквы алфавита [35. P. 568]. У народа ва есть схожая история: ва утверждают, что когда-то давно имели систему письменности, зафиксированную на воловьей шкуре. Когда они голодали и им было нечего есть, то употребили в пищу эту шкуру и утратили свою систему письма. Другая история ва повествует, что в древности среди их народа жил великий обманщик Глиех Нех, который отправил всех мужчин на войну, а сам остался и занимался любовью с их женщинами. Будучи пойман и приговорен к смерти, Глиех Нех попросил, чтобы его утопили в гробу вместе с музыкальными инструментами. Брошенный на произвол судьбы, он играл так волшебно, что жившие в низовьях реки существа помогли ему освободиться. В благодарность он обучил жителей равнин всем своим искусствам, включая письмо, а народ ва остался безграмотным. Поэтому письменность ассоциируется у ва с мошенничеством; мир письма для них схож с миром торговли и наполнен обманом и жульничеством [6. P. 105-106]. У каренов существует множество версий легенды, согласно которой каждому из трех братьев (карену, бирманцу и ханьцу/европейцу) была дарована система письма. Бирманец и ханец сохранили их, тогда как карен оставил свою, зафиксированную на шкуре, на пне дерева, пока занимался подсечно-огневым земледелием, и ее сожрали дикие (или домашние) животные. Историй подобного типа насчитывается бесчисленное множество; достаточно развернутый обзор вариаций данной темы в группе народов каренни представлен в работе Жана-Марка Растдорфера, посвященной кая и их идентичности [24]. Лаху рассказывают, что когда-то давно умели писать и ссылаются на утраченную книгу. Они действительно известны тем, что обладали некими свитками с иероглифическими знаками, которые не могли прочесть [6. P. 129]. Впечатление, что появление подобных историй в значительной степени обусловлено скрытым в них обращением к более сильным группам с развитой государственностью и системой письменности, подкрепляется тем, что таковые встречаются и за пределами региона [7. P. 88-89]. Легенды о предательстве столь же распространены, как и рассказы о небрежности. Отдельные этнические группы располагают обеими версиями, видимо, используя каждую из них для соответствующих слушателей и ситуаций. Один вариант объяснения каренами утраты письменности обвиняет в этом бирманских королей, которые якобы продолжали захватывать и казнить всех грамотных каренов до тех пор, пока не осталось ни одного, кто мог бы научить писать остальных. Легенда народа кхму (ламет) в Лаосе связывает утрату им письменности с попаданием в политическую зависимость. Семь деревень решили вместе заниматься подсечно-огневым земледелием на одной горе и поклялись совместно противостоять своему тайскому повелителю. Они записали свою клятву на ребре буйвола, которое было торжественно погребено на вершине горы. Но позже ребро было выкопано и украдено, и «в тот день утратили мы свои знания письменности и с тех пор страдали от власти своего lam [тайского господина]» [5. P. 151]. История чинов, ставшая известной в начале двадцатого столетия, обвиняет в безграмотности народа бирманский обман. Чины, как и другие племена, появи- лись из 101 яйца. Будучи рождены последними, чины были самым любимым народом, но к моменту их рождения земля уже была поделена, поэтому им достались незанятые горы и населяющие их животные. Назначенный им бирманский опекун обманул их, лишив слонов (символа королевской власти), и показал им пустую оборотную сторону грифельной доски, чтобы они никогда не узнали ни одной буквы [30. P. 443-444]. Репертуар историй об утрате письменности белыми хмонгами включает в себя рассказы и о небрежности, и о предательстве. По одной версии хмонги, убегая от ханьцев, заснули, и лошади съели их тексты; или же тексты по ошибке попали в рагу и были съедены. Вторая и более зловещая версия гласит, что ханьцы, вытесняя хмонгов из долин, забрали все их тексты и сожгли. Образованные хмонги укрылись в горах, а когда они умерли, у народа не осталось системы письменности [31]. В некоторых группах, например хмонгов и мьенов, утрата письменности прочно ассоциируется с общим восприятием истории как свойственной живущим в долинах и обладающим государственностью народам. Эти группы утверждают, что прежде чем их вытеснили с равнин, у них были короли, они занимались ирригационным рисоводством и обладали системой письменности, т.е. всеми теми элементами, за отсутствие которых они сегодня стигматизируются. В этом контексте грамотность и письменные тексты не являются для горных народов чем-то новым и неизведанным - скорее это возвращение прежде утраченного или украденного. Неудивительно потому, что прибытие миссионеров с библиями и системами письменности для племенных диалектов часто воспринималось как восстановление утерянной культурной ценности и даже приветствовалось, поскольку не имело отношения к бирманцам или ханьцам. Почему нам важны все эти легенды об утраченной грамотности? Вполне вероятно, если мы рассмотрим их в длительной исторической перспективе, что они содержат в себе долю исторической правды. Тай, хмонги/мяо и яо/мьен, судя по тому, что говорят реконструкции их прошлых миграционных перемещений, изначально жили в долинах и вполне могли когда-то давно быть подданными рисовых государств или, в случае многочисленных тайских групп, сами заниматься государственным строительством. Многие другие горные народы в далеком и относительно недавнем прошлом были тесно связаны (даже если не были ими поглощены) с равнинными королевствами с их грамотными элитами. Соответственно, можно предположить, что те из народов, что перебирались с долин в горные районы, включали в себя, по крайней мере, незначительное грамотное меньшинство. Легенда хмонгов о вымирании такового, видимо, содержит в себе зерно истины, хотя и не объясняет, почему знания не были переданы. В разные моменты своей истории карены поддерживали тесные связи с рядом владеющих письменностью рисовых государств - монским Пегу, тайским Нан Чао, бирманскими и тайскими культурными традициями, и подобные контакты не могли не породить хотя бы небольшой класс грамотных. Гананы, сегодня бесписьменный народ, проживающий в верховьях реки Му, почти наверняка были частью владеющего письменностью королевства (коро- левств) Пиу до того, как укрылись в своих укреплениях в горах. Как и подавляющее большинство других горных народов, гананы и хмонги сохраняют множество культурных практик и верований тех жителей долин, с которыми когда-то поддерживали отношения. Если, как я полагаю, многие, возможно даже большинство современных горных народов действительно имели «равнинное» прошлое, то подобная культурная преемственность не должна вызывать удивления. Но почему же тогда практически повсеместно горные народы не заимствовали у долин грамотность и систему письма? ОГРАНИЧЕНИЯ ГРАМОТНОСТИ И ПРЕЦЕДЕНТЫ ЕЕ УТРАТЫ В общепринятых цивилизационных нарративах нет места утрате или отказу от грамотности. Обретение письменности рассматривается как путешествие в один конец, наравне с переходом от кочевого земледелия к поливному рисоводству и от лесных поселений к деревням, малым и крупным городам. И все же грамотность в досовременных обществах в лучшем случае была уделом мизерной доли населения, составлявшей, вероятно, менее одного процента от его общей численности. Грамотность была социальным маркером писцов, получивших хорошее образование религиозных деятелей и очень тонкой прослойки ученой аристократии, если речь идет о ханьцах. Поэтому предполагать, что какое-то государственное образование или народ полностью были грамотными, некорректно; во всех досовременных обществах подавляющее большинство населения было безграмотным и жило в рамках устной культуры, пусть и пронизанной и изменяемой текстами. Во многих случаях не будет преувеличением сказать, что, с демографической точки зрения, судьба грамотности и письменности нередко висела на волоске. Они были уделом крохотной элиты, их социальное значение, в свою очередь, определялось государственной бюрократией, организованным духовенством и спецификой социальной пирамиды, в которой грамотность могла быть средством продвижения вверх по социальной иерархии и признаком социального статуса. Любое событие, которое угрожало элементам этой институциональной структуры, угрожало и грамотности. Некий институциональный коллапс, видимо, стал причиной четырехсотлетних «Греческих Темных веков», продлившихся примерно с 1100 г. до н.э. (времен Троянской войны) до 700 года. До этого периода микенские греки, по крайней мере, какая-то небольшая их часть, вели записи с использованием крайне сложного для понимания письма (линейного слогового письма Б), заимствованного у минойцев в целях, прежде всего, учета дворцовых административных решений и налоговых поступлений. По причинам, которые до сих пор не вполне ясны, - дорийское нашествие с севера, гражданская война, экологический кризис или голод - дворцы и города Пелопонесса были разграблены, сожжены и заброшены, что привело к краху международной торговли и породило потоки беженцев и в целом миграцию населения. Эта эпоха получила название «Темные века» именно потому, что о ней не сохранилось никаких письменных свидетельств, вероятно, вследствие утраты линейного письма Б в хаосе и рассеянии населения того времени. Поэмы Гомера «Илиада» и «Одиссея» и устные сказания, передававшиеся от поэта к поэту и только значительно позже записанные, - единственные дошедшие до нас культурные артефакты Темных веков. Примерно в 750 г. до н.э., в достаточно мирное время, греки возродили письменность, на этот раз позаимствовав у финикийцев их древнейшую алфавитную систему, позволяющую графически отображать звуки реальной речи. Этот исторический эпизод - один из ярчайших имеющихся в нашем распоряжении примеров того, как система письменности была утрачена, а позже обретена вновь. Другой пример, в котором, правда, письменность была не полностью утрачена, - эпоха, последовавшая за крахом потрепанных жизнью осколков Римской империи в 600 г. Знание латыни, которое прежде было столь же дорогостоящим, сколь и обязательным атрибутом невоенной карьеры в Римской империи, теперь не имело никакого смысла, за исключением, пожалуй, своеобразного украшения. Способом защитить себя и обрести власть для местных элит стала военная служба местному царю. Грамотность настолько упала в цене, что считалась необходимой лишь духовенству даже в районах Галлии, прежде полностью латинизированных. В отдаленной Британии внешний лоск римской культуры и образования испарился. Именно Римское государство и его институты поддерживали контекст, в котором письменность и грамотность были «основополагающим компонентом элитарности», ровно так же как микенский социальный порядок обеспечивал существование более ограниченного по масштабам использования линейного слогового письма Б в Древней Греции. Когда разрушалось институциональное ядро системы, исчезал и социальный фундамент письменности и грамотности [11. P. 441]. Предположим, что многие современные горные народы в тот или иной момент своей истории проживали вблизи или внутри равнинных государств, характеризующихся некоторой степенью грамотности. Предположим далее, поскольку это вполне разумно, что небольшая доля собственных элит горных народов становилась грамотной, например, используя китайскую систему письма. В таком случае как же можно объяснить последующую утрату ими письменности? Здесь вновь первое, о чем нам следует помнить, - насколько тонка была грамотная прослойка ханьского общества, не говоря уже о тех народах, которые ханьское государство поглощало по мере расширения своих границ. По сути, мы говорим о небольшой горстке грамотных людей. Во-вторых, те, кто владел системой письменности равнинных государств, скорее всего составляли элиту, чьи бикультурные навыки превращали их в наиболее выгодных равнинному государству союзников и должностных лиц, которые, если сами того желали, могли встать на путь ассимиляции. Значит, как считает большинство историков, крупные сегменты сегодня малочисленных горных народов в прошлом были поглощены ханьской экспансией: можно предположить, что их образованные меньшинства остались в долинах и ассимилировались, поскольку поступить подобным образом им было исключительно выгодно. Соответственно, эмигрирующие или покидающие центры равнинных государств народы, видимо, оставляли в них большую часть, если не всю свою образованную прослойку. Следуя этой логике рассуждений, можно предположить, что несколько грамотных людей, влившихся в ряды сопротивляющихся поглощению государства и бегущих от него, неоднозначно воспринимались своими соплеменниками: они были искусны в письме, считавшемся отличительной чертой государства, от которого бежала группа; их знания могли, с одной стороны, считаться полезными, с другой - их могли воспринимать как потенциальную пятую колонну. В последнем случае они могли предпочесть утратить свой образованный статус и отказывались обучать письменности других. Иное возможное объяснение утраты письменности заключается в том, что таковая стала логическим следствием фрагментации, мобильности и распада социальной структуры, обусловленных миграцией в горы. Уход из равнинных центров государственности означал отказ от сложной социальной структуры ради мобильности. В подобной ситуации письменность и тексты больше не были нужны и отмирали как практическая деятельность, хотя и сохранялись как память. Как и в Римской империи, распространение грамотности и текстов напрямую зависело от существования конкретного государства и его бюрократических процедур: государственные документы, кодексы законов, летописи, в целом искусство ведения записей, налоги и экономические сделки и, прежде всего, модели распределения постов и иерархии, принятые в данном государстве, превращали грамотность в желаемое и престижное обретение. Как только эта структура распадалась, социальные стимулы обретения грамотности и механизмы ее распространения стремительно исчезали. ОГРАНИЧЕНИЯ ПИСЬМЕННОСТИ И ПРЕИМУЩЕСТВА УСТНОЙ ТРАДИЦИИ До сих пор причины утраты письменности мы сводили к исчезновению грамотных людей, а также контекстов, которые определяли высокую ценность их услуг. Однако, как мне кажется, значительно важнее позитивные последствия перехода к устной культуре. Аргументы в пользу таковых базируются, в первую очередь, на очевидных, по сравнению с письменной традицией, преимуществах устной культуры - социальной гибкости и адаптации. Для обоснования своей аргументации я выношу за скобки те случаи, когда секретные виды письма и надписи считались обладающими волшебной силой [22. P. 224]. Магические письмена и знаки широко распространены по всему региону и используются так же, как волшебные заклинания и заговоры, призванные символически «воздействовать на мир». Подобные письмена изображают на талисманах и вытатуировывают на теле, их благословляют монахи и шаманы, которые ручаются за их способность охранять своего владельца, а потому они выполняют функцию мощных фетишей. Хотя магические письмена свидетельствуют о символической власти письма и сами по себе заслуживают отдельного рассмотрения, они не формируют систему письменности в том смысле, в каком я ее понимаю. Я также выношу за рамки своего исследования те обнаруживаемые по всему региону письмена, роль которых сводится исключительно к памятным пометкам на службе устной культуры. Так, например, считается, что яо/мьен на юге провинции Хунань в доханьские времена имели простейшую систему письменности, помогавшую им запоминать похоронные песни - они могли быть даже вышиты на одежде. Подобную ограниченную модель письменности - без постоянных текстов, литературы и документов - сколь бы ни завораживала попытка использовать систему письма в, по сути, устной культуре (это как если бы Гомер разработал систему знаков, чтобы запоминать и декламировать сложные строфы Одиссеи), мы также оставим без внимания [25. P. 215-229]. Существование особых, с ограниченной сферой применения, моделей письменности - полезное напоминание о том, что тексты в широком смысле слова могут обретать разные обличья, из которых книги и документы - всего лишь два из множества возможных. Я осмелюсь предположить, что все иерархии, претендующие на межпоколенную долговечность, производят как нечто само собой разумеющееся «тексты», которые подтверждают их претензии на власть и господство. Подобные тексты до появления письменности могли существовать в виде материальных объектов - корон, гербов, трофеев, мантий, головных уборов, королевских цветов, фетишей, реликвий, стел, монументов и т.д. Государство, как самый амбициозный претендент на власть, бесконечно преумножает эти «тексты», доказывая свое постоянство. Первые государства сочетали вечность каменных скрижалей с письменностью или пиктографией для утверждения претензий на непреходящую власть. Основной недостаток монументов и письменных текстов заключается именно в их относительном постоянстве. Несмотря на всю свою условность, будучи возведены/записаны, они превращаются в социальных ископаемых, которые в любой момент могут быть «откопаны» и извлечены на свет в своем неизменном виде. Любой письменный текст порождает возможность ортодоксии - будь то легенда о происхождении, предание о переселении, генеалогия или религиозная книга, как Библия или Коран [8; 9]. Безусловно, ни один текст не обладает совершенно прозрачным смыслом; если же речь идет о множестве конкурирующих тестов, то возможности интерпретационных маневров многократно возрастают. Тем не менее, текст остается отправной точкой рассуждений; он определяет если не невозможность, то неправдоподобие ряда прочтений. Если есть текст, признаваемый неоспоримой точкой отсчета, то он становится своеобразным мерилом, по которому можно примерно оценить отклонения от первоисточника. Этот процесс обретает наиболее поразительные формы, когда текст признается авторитетным. Предположим, некий текст утверждает, что народ Х возник в определенном месте, сбежал от несправедливых налогов конкретного короля равнинного государства, следовал в своих перемещениях некоторым маршрутом, поклонялся особым духампокровителям и свойственным лишь себе образом хоронил мертвых. Появление подобных текстов влекло за собой серьезные последствия, поскольку упрощало институционализацию некой общепринятой нормативной версии событий. Таковую собственно и можно было из них узнать, и этот факт объясняет привилегированное положение грамотных писцов, которые умели читать. Любые последу- ющие трактовки, в зависимости от степени соответствия первоначальному нормативному тексту, порождали различные версии инакомыслия. В то же время споры в рамках устной культуры о том, какая именно из проговариваемых версий событий заслуживает доверия, нельзя разрешить, апеллируя к авторитету некоего письменного текста. Письменные тексты, как и все документы, возникают в определенном историческом контексте и таковой отражают - в этом смысле они всегда «заинтересованные» и исторически детерминированные. В момент создания они вполне могут служить целям презентации истории группы в выгодном для нее свете. Но что если ситуация принципиальным образом меняется и представленный в тексте образ группы становится ей неудобен? Что если вчерашние враги сегодня стали союзниками и наоборот? Если текст достаточно многозначен, то может иначе интерпретироваться, чтобы соответствовать новым реалиям. Если он не полисемичен, то его можно сжечь или выкинуть; в случае монументов с помощью долота приходилось уничтожать выбитые на них имена и события [3. P. 50]. Легко заметить, что по прошествии времени зафиксированные версии событий могут с тем же успехом стать ловушкой и препятствием, с каким ранее были инструментом успешной дипломатии (Стремление стереть с лица земли все неудобные упоминания о человеке - в виде надписей или памятников - суть римской традиции damnatio memoriae (проклятия памяти), согласно которой по решению Сената уничтожались все записи и скульптурные изображения гражданина или трибуна, который запятнал себя предательством или опозорил Республику. Конечно, решение о damnatio memoriae было официальным, письменно фиксировалось и должным образом регистрировалось. Египтяне уничтожали картуши, изображавшие фараонов, если хотели стереть их имена из истории. Это напоминает советскую практику удаления с фотографий тех товарищей Сталина, кто в результате конфликтов с ним пал жертвой репрессий в 1930-е гг.). Для горных народов и безгосударственных сообществ в целом мир письменной культуры и текстов неразрывно связан с государством. Равнинные рисовые государства становились центрами письменности не только как культовый оплот мировых религий, но и потому что письмо - ключевая технология административного и государственного управления. Сложно представить себе рисовое государство без кадастровых карт налогооблагаемых земель, реестров отработки барщины, расписок, статистического учета, королевских указов, сводов законов, специальных соглашений, договоров и списков, списков, списков - короче говоря, без системы письменности [32]. Элементарная форма государственного управления - перепись населения и домохозяйств - основа системы налогообложения и воинского призыва. Из всех письменных текстов, сохранившихся от древнего города-государства Урука в Месопотамии, 85% составляют записи экономического характера [17. P. 180]. Как отметил Клод Леви-Стросс, «письменность, видимо, необходима централизованному стратифицированному государству, чтобы воспроизводить себя. Письменность - странная вещь... Один феномен, который неизменно ее сопровождает, - форми- рование городов и империй: интеграция политической системы, т.е. включение значительного числа индивидов в иерархию каст и рабов... Такое впечатление, что письменность скорее способствует эксплуатации, чем просвещению человечества» [19. P. 291]. В общеизвестной истории акха о странствиях («дорогах») своего народа он описывается как когда-то прежде выращивавший рис на равнинах и жестоко угнетавшийся правителями и-лоло. Ключевой фигурой прошлого в этом нарративе выступает король Жабьоланг, величайшее преступление которого состояло, по мнению акха, в том, что он ввел ежегодные переписи [34. P. 133]. Сама идея переписи (jajitjieu) символизирует аппарат государственной власти. Начало колониальной эпохи изобилует восстаниями коренных народов против первых переписей: крестьяне, как и племена, прекрасно понимали, что перепись - всегда лишь прелюдия к налогам и барщинным отработкам. Схожее восприятие систем письменности и учета пронизывает историю колониальных крестьянских восстаний против государства. Основным объектом крестьянского гнева нередко были не столько колониальные чиновники, сколько документы, фиксирующие права собственности на землю, налогооблагаемые объекты и численность населения, посредством которых, по мнению крестьян, чиновники осуществляли управление. Мятежникам казалось, что само по себе сожжение здания с архивной документацией гарантирует им некое освобождение. Но связывание письменности с государственным угнетением не было особенностью колониального мира. Радикальные силы Гражданской войны в Англии (диггеры и левеллеры) считали, что латынь, на которой писались законы и говорило духовенство, призвана мистифицировать народ, чтобы власти могли его обирать. Сам факт знания человеком букв мгновенно порождал у них подозрения [24; 12]. По большей части первые шаги любого государственного строительства были связаны с присвоением названий тем объектам, что прежде многократно их меняли или были безымянны, - деревням, округам, родам, племенам, вождям, семьям и полям. Процесс придумывания названий, будучи встроен в систему административного управления, порождал прежде не существовавших социальных субъектов. Для ханьских чиновников одной из отличительных черт «варваров» было отсутствие отчеств. Существование подобных стабильных имен у самих ханьцев было обусловлено их прежними попытками создания государственности. В этом смысле любые элементы идентичности и пространственного размещения, позже обретающие собственную генеалогию и историю, в своем официальном, стабильном формате - эффект государства, неразрывно связанный со становлением письменности. Для многих безгосударственных до- и постписьменных народов мир грамотности и письменной культуры не просто напоминание об отсутствии у них власти и знаний и обусловленной этим фактом стигматизации, но одновременно прямая и явная угроза. Обретение письменности, напрямую связанной с государственной властью, легко могло стать инструментом и лишения всех прав, и обретения мно гих прав и возможностей. Отказ обучаться или сохранить систему письменности - одна из множества стратегий, чтобы остаться за пределами досягаемости государства, хотя, возможно, более разумно было бы полагаться на «знания, которые позволили бы сопротивляться бюрократической кодификации» [27. P. 108, 111; 29. P. 38]. Безгосударственным народам, выбравшим жизнь между мощными равнинными государствами, а потому развившим такие важные навыки выживания, как адаптивность, мимикрия, переформатирование повседневных практик и особые способы пространственной локализации, устная традиция давала существенные преимущества. В устной культуре невозможна одна единственная авторитетная модель генеалогии или истории, которая бы выступала золотым стандартом общепринятой нормы. В случае наличия двух и более толкований выбор наиболее достоверной версии событий в значительной степени обусловлен репутацией «сказителя» и тем, насколько таковая соответствует интересам и вкусам аудитории. Во многих отношениях устная традиция намного более демократична, чем письменная, по крайней мере по двум причинам. Во-первых, умение читать и писать обычно не так широко распространено, как способность рассказывать истории. Во-вторых, редко обнаруживается простой способ «вынести решение» о наиболее правильном варианте рассказывания устной истории, потому что не существует зафиксированного письменного текста, с которым можно сравнивать устные пересказы и оценивать степень их достоверности. Устная коммуникация, даже если речь идет об «официальных» сказителях, по определению ограничена размерами той аудитории, которая собралась услышать историю непосредственно от рассказчика. Произнесенное слово, как и в целом язык, есть коллективное действие: «связанные с ним конвенции должны разделяться целыми группами общества, различающимися по своим размерам, прежде чем его „смысл“ станет доступен отдельным членам общества» в момент передачи. «Публика контролирует исполнителя, поскольку он вынужден выступать таким образом, чтобы они [люди из публики] могли не только запомнить то, что услышали, но и отобразить это в своей повседневной речи... Язык греческого классического театра не только развлекал публику, но и поддерживал существование греческого общества... Этот язык - красноречивое свидетельство тех функциональных задач, для решения которых он был предназначен, средство обеспечения социальной коммуникации - не непринужденно-повседневной, а значимой в историческом, этническом и политическом смыслах» [10. P. 54]. С того момента, как произнесенный текст (конкретная речевая конструкция) записан и сохраняется как высказывание, он утрачивает большую часть особенностей своего порождения - интонацию, музыкальное и танцевальное сопровождение, реакции аудитории, телесную экспрессию и мимику - каждая из которых могла быть принципиально важна для передачи его изначального смысла. На самом деле, если речь идет об устных историях и нарративах, понятие «подлинности» просто теряет смысл [21; 33. P. 51-52]. Устная культура сущест- вует и поддерживается благодаря единичным уникальным высказываниям - в конкретном месте, в конкретное время, перед заинтересованной аудиторией. Конечно, подобные речевые высказывания не сводятся лишь к проговариванию некоторого набора слов: каждое из них учитывает окружающую обстановку, жесты и выражение лица говорящего (говорящих), реакции аудитории и собственно причины происходящего. Таким образом, устную культуру отличает непреходящая настоящесть - если бы в ней не было сиюминутной заинтересованности и она не имела смысла для данной конкретной аудитории, она просто бы прекратила свое существование. И, напротив, письменный источник может более или менее незримо сохраняться в течение тысячелетий, чтобы внезапно быть извлеченным на свет и стать авторитетным источником для отсылок. Устные традиции соотносятся с письменными примерно так же, как подсечно-огневое земледелие - с ирригационным рисоводством и небольшие, рассеянные родовые объединения - с оседлыми сообществами с высокой концентрацией населения. Устные традиции создают «медузообразные», изменчивые, гибкие формы обычаев, истории и права. Они допускают определенный «дрейф» в содержании и акцентах с течением времени - стратегически продуманное и целенаправленное переформатирование, скажем, истории группы: одни события в ней забываются, другие подчеркиваются, третьи «вспоминаются». Если группа, все члены которой имеют общее происхождение, распадается на две или более подгрупп, и каждая из них начинает самостоятельную жизнь в совершенно новых окружающих условиях, можно представить, насколько их устные истории в итоге окажутся различными. Поскольку устные традиции трансформируются незаметно и независимо друг от друга, невозможно обнаружить общую для них точку отсчета, которую представляет собой общий письменный текст и по которой можно было бы оценить, как далеко и по какой именно траектории каждая традиция отошла от некогда единого жизнеописания. Устные традиции сохраняются только благодаря пересказам, а потому накапливают различные интерпретации по мере своей передачи. Каждое новое воспроизведение неизбежно отражает текущую ситуацию, интересы, политические отношения, восприятие соседних сообществ и родовых объединений. Барбара Андайя, описывая устные традиции Суматры (Джамби и Палембанга), характеризует данный процесс приспособления и трансформаций следующим образом: «с молчаливого согласия всех членов сообщества детали, чуждые его нынешнему состоянию, изымались из легенд, чтобы быть заменены новыми, релевантными, которые позициониро

J Scott

Yale University

Email: james.scott@yale.edu
Box 208209, New Haven, CT 06520-8206

  • Andaya B.W. To Live as Brothers: Southeast Sumatra in the Seventeenth and Eighteenth Centuries. Honolulu: University of Hawai’i Press; 1993.
  • Buckley Ebery P. The Cambridge Illustrated History. Cambridge University Press; 1996.
  • Collins J., Blot R. Literacy and Literacies: Text, Power, and Identity. Cambridge University Press; 2003.
  • Cummings W. Making Blood White: Historical Transformations in Early Modern Makassar. Honolulu: University of Hawai’i Press; 2002.
  • Evrard O. Interethnic systems and localized identities: The Khmu subgroups (Tmoy) in Northwest Laos. Social Dynamics in the Highlands of Southeast Asia: Reconsidering the Political Systems of Highland Burma by E.R. Leach. Ed. by F. Robinne, M. Sadan. Leiden: Brill; 2007.
  • Fiskesjö M. The Fate of Sacrifice and the Making of Wa History. Ph.D. thesis. University of Chicago; 2000.
  • Fonseca I. Bury Me Standing: The Gypsies and Their Journey. N.Y.: Knopf; 1995.
  • Harris R. Rethinking Writing. L.: Athlone; 2000.
  • Harris R. The Origin of Writing. L.: Duckworth; 1986.
  • Havelock E.A. The Muse Learns to Write: Reflections on Orality and Literacy from Antiquity to the Present. New Haven: Yale University Press; 1986.
  • Heather P. The Fall of the Roman Empire: A New History of Rome and the Barbarians. Oxford University Press; 2006.
  • Hill P. The World Turned Upside Down: Radical Ideas during the English Revolution. Harmondsworth: Penguin; 1975.
  • Janko R. Born of Rhubarb. Review of M.L. West “Indo-European Poetry and Myth”. Oxford University Press, 2008. Times Literary Supplement. February 22, 2008.
  • Jonsson H. Shifting Social Landscape: Mien (Yao) Upland Communities and Histories in State- Client Settings. Ph.D. diss. Cornell University; 1996.
  • Kopytoff I. The African Frontier: The Reproduction of Traditional African Societies. Bloomington: Indiana University Press; 1987.
  • Kosseleck R. The Practice of Conceptual History: Timing, History, Spacing Concepts. Stanford University Press; 2002.
  • Larsen M.T. Introduction “Literacy and social complexity”. State and Society: The Emergence and Development of Social Hierarchy and Political Centralization. Ed. by J. Gledhill, B. Bender, М.T. Larsen. L.: Routledge; 1988.
  • Leach E. The Political Systems of Highland Burma: A Study of Kachin Social Structure. Cambridge: Harvard University Press; 1954.
  • Levi-Strauss P. Tristes Tropiques. Trans. by J. Weightman, D. Weightman. N.Y.: Atheneum; 1968.
  • Lewis P. Ethnographic Notes on the Akha of Burma. New Haven: HRA Flexbooks; 1969-1970. Vol. I.
  • Lord A. The Singer of Tales. N.Y.: Atheneum, 1960.
  • Michaud J. Historical Dictionary of the Peoples of the Southeast Asian Massif. Lanham: Scarecrow; 2006.
  • Nieke M.R. Literacy and power: The introduction and use of writing in early historic Scotland. State and Society: The Emergence and Development of Social Hierarchy and Political Centralization. Ed. by J. Gledhill, B. Bender, М.T. Larsen. L.: Routledge; 1988.
  • Rastdorfer J.-M. On the Development of Kayah and Kayan National Identity: A Study and a Bibliography. Bangkok: Southeast Asian Publishing; 1994.
  • Reid A. Southeast Asia in the Age of Commerce, 1450-1680. Vol. I. The Lands Below the Winds. New Haven: Yale University Press; 1988.
  • Renard R.D. Kariang: History of Karen-Tai Relations from the Beginnings to 1923. Ph.D. diss. University of Hawai’I; 1979.
  • Richards T. Archive and utopia. Representations. 1992; 37.
  • Rosaldo R. Ilongot Headhunting, 1883-1974: A Study in Society and History. Stanford University Press; 1980.
  • Sadan M.J. History and Ethnicity in Burma: Cultural Contexts of the Ethnic Category “Kachin” in the Colonial and Postcolonial State, 1824-2004. Bangkok; 2005.
  • Scott J.G. [Shway Yoe]. The Burman: His Life and Notions. N.Y.: Norton; 1963.
  • Tapp N. Sovereignty and Rebellion: TheWhite Hmong of Northern Thailand. Singapore: Oxford University Press; 1990.
  • Trager F.N., Koenig W.J., Yi Yi. Burmese Sit-tans, 1764-1826: Records of Rural Life and Administration. Tucson: University of Arizona Press; 1979.
  • Vansina J. Oral History as Tradition. L.: James Currey, 1985.
  • von Geusau L.A. Akha internal history: Marginalization and the ethnic alliance system. Civility and Savagery: Social Identity in Tai States. Ed. by A. Turton. Richmond: Curzon; 2000.
  • Walker A.R. Merit and the Millennium: Routine and Crisis in the Ritual Lives of the Lahu People. Delhi: Hindustan Publishing; 2003.

Views

Abstract - 160

PDF (Russian) - 105

PlumX


Copyright (c) 2017 Scott J.

Creative Commons License
This work is licensed under a Creative Commons Attribution 4.0 International License.