Russian and Chinese society over the past twenty years

Full Text

В августе 2025 года вышла седьмая коллективная монография в серии научных изданий, посвященных результатам российско-китайского сотрудничества — «Изменения в социальной структуре российского и китайского общества за последние 20 лет» [7] (первая монография увидела свет в 2012 году [2]). Забегая вперед, скажем, что рецензируемая книга обещает стать важным вкладом в изучение актуальных социальных трансформаций двух стран и продолжает цикл исследований ученых из Института социологии ФНИСЦ РАН) и Института социологии Китайской академии общественных наук. Структурно книга состоит из введения, девяти разделов и библиографии. Ее содержание составляют результаты масштабных исследований межпоколенной социальной мобильности и проблем социального неравенства и справедливости в Китае и России (2014–2020 и 2021–2023).

Мы остановимся на наиболее интересных, по нашему мнению, разделах книги и кратко охарактеризуем остальные. В первом разделе отмечено, что изучение социальной структуры имеет фундаментальное значение для понимания динамики развития общества. Между тем теоретические рамки такого анализа варьируют от марксистского акцента на классовой борьбе и экономическом детерминизме до веберовского внимания к статусу, власти и бюрократии (С. 45–46, 53–57), поэтому для России и Китая, стран с уникальными историческими траекториями и социокультурными особенностями, эти теории требуют адаптации и критической рефлексии (С. 69–70).

После распада Советского Союза Россию захлестнула волна радикальных перемен, ознаменовавших стремительный переход к рыночной экономике, что привело к формированию новой социальной структуры, характеризующейся значительным имущественным неравенством, появлением олигархических групп и «размыванием» среднего класса [14]. Анализ этих процессов требует учета не только экономических факторов, но и политических, культурных и институциональных контекстов. В Китае с его причудливым «социализмом с китайской спецификой» был выбран иной, самобытный путь: сохраняя политический контроль, Коммунистическая партия реализовала масштабные экономические реформы, которые привели к невероятному экономическому росту и значительному улучшению уровня жизни, но в то же время породили социальные противоречия: растущее неравенство между городом и деревней, миграцию из сельской местности в города и проблемы социальной мобильности. Сравнительный анализ социальной структуры России и Китая дает ценные уроки для понимания разных моделей развития и выявления общих тенденций, таких как усиление социального расслоения, рост потребительской культуры и изменение ценностных ориентаций. Важно учитывать, что социальная структура не статична, а постоянно эволюционирует под влиянием экономических, политических, технологических и культурных факторов.

Во втором разделе показано, что демографические изменения в Китае и России представляют собой сложную картину, «сотканную» из переплетающихся «нитей» старения населения, снижения рождаемости и миграции, которые оказывают глубокое влияние на экономику, социальную структуру и геополитические приоритеты обеих стран, одновременно вызывая широкий спектр общественных реакций. Экономический бум стал «спусковым крючком» для урбанизации и повышения уровня образования, что вместе с изменением ценностей привело к снижению рождаемости. Общество реагирует на эти процессы неоднозначно: с одной стороны, растет осознание необходимости поддержки пожилых (их число неуклонно увеличивается), с другой — опасения по поводу нехватки трудовых ресурсов и устойчивости пенсионной системы.

Россия, начиная с 2017 года, вошла в новую полосу депопуляции: по официальным данным, естественная убыль населения за 2017 год составила более 135 тысяч человек, за 2020 год — 702 тысячи, за 2024 — 596 тысяч (С. 94–95). К сожалению, аналитические прогнозы (вплоть до 2030 года) довольно пессимистичны, поэтому усилия соответствующих ведомств должны быть сосредоточены на стимулировании рождаемости и ощутимом повышении уровня жизни, что пока сделать не удается. Кроме того, при проведении реформ необходимо учитывать и такой важный параметр, как возрастная структура населения. Так, средний возраст неуклонно повышался — с 34,9 лет в 1990 году до 40,7 года в 2023 году, у россиянок более стремительно — с 37,4 до 43 лет (у мужчин — с 32,1 до 38,1) (С. 96–97).

Миграция хотя и является важным источником пополнения трудовых ресурсов, также порождает социальную напряженность. Общественное восприятие демографических проблем в России характеризуется тревогой за будущее страны, опасениями по поводу сокращения населения и снижения глобальной роли страны. Так, доля детей и молодежи в России сокращается: с 24,5 % в 1989 году до 18,6 % в 2023 году (С. 97). Уменьшение доли молодого поколения влечет за собой целый ряд социально-экономических последствий, требующих стратегического планирования [4; 9. С. 352–353]: уменьшение числа потенциальных работников в будущем может привести к дефициту рабочей силы («кадровому голоду»), замедлению экономического роста и увеличению нагрузки на пенсионную систему. Также сокращение численности молодых специалистов может негативно сказаться на инновационном потенциале страны и ее способности адаптироваться к новым технологическим вызовам. Важнейшим фактором успеха является не только экономическая поддержка, но и изменение общественного сознания [1. С. 314, 326–327, 435–436] — формирование положительного отношения к семье и детям, благоприятной среды для воспитания подрастающего поколения.

В Китае семейные ценности, долгое время игравшие центральную роль, также подверглись изменениям. Традиционная модель большой семьи постепенно уступает место нуклеарной семье, ориентированной на индивидуальные цели и достижения. Глобализация и распространение западной культуры оказали значительное воздействие на систему ценностей китайского общества, а политика одного ребенка, проводившаяся на протяжении десятилетий, привела к гендерному дисбалансу и ускоренному старению. В Китае снижается доля граждан в работоспособном возрасте (с 15 до 64 лет): с 2000 по 2010 годы отмечался стабильный рост доли этой категории (до 74,5 %), а затем доля трудоспособных граждан начала снижаться (С. 119–120).

В третьем разделе описаны беспрецедентные трансформации института семьи и брачности в России и Китае в нынешнем столетии, обусловленные множеством социально-экономических и культурных факторов (С. 139, 167–168). Традиционные модели брака и семейных отношений претерпевают существенные изменения, уступая место новым формам и практикам. В России после демографического кризиса 1990-х государство стремится укрепить институт семьи через разные программы поддержки, однако традиционные ценности сталкиваются с растущей индивидуализацией и стремлением к самореализации. По данным Всероссийской переписи населения видно, что уменьшается число домохозяйств, в которых проживают несовершеннолетние дети: с 51,7 % в 2002 году до 39,6 % в 2021 (С. 140). Растет количество незарегистрированных браков, откладывается возраст вступления в брак, увеличивается число разводов, особенно в крупных городах (С. 147–150).

В Китае до сих пор ощущаются последствия демографической политики «Одна семья — один ребенок» (1979–2015) в виде гендерного дисбаланса и необратимого изменения структуры китайских семей [12]. Урбанизация и экономический рост способствовали смещению ценностного акцента на карьеру и образование, что, в свою очередь, влияет на брачные решения. По данным переписей населения, с 1982 по 2020 годы в Китае наблюдалось уменьшение среднего числа членов домохозяйств — с 4,41 до 2,62 человек (С. 169), что говорит о продолжающейся тенденции уменьшения размеров семей. Растет популярность поздних браков, уменьшается рождаемость, расширяются возможности женщин в профессиональной сфере, однако в сельской местности традиционные ценности продолжают формировать представления о семье и браке. В целом трансформация института семьи и брачности в России и Китае — сложный и динамичный процесс, отражающий глубокие социальные и культурные изменения. Будущее этих институтов будет определяться сочетанием традиционных ценностей, новых социальных норм и технологических возможностей.

В четвертом разделе рассмотрена динамика профессиональной структуры в России и Китае, которая характеризуется значительными изменениями, отражающими глобальные тенденции, национальные особенности и стремительные темпы экономического развития. В России постперестроечные годы ознаменовались переходом от индустриальной экономики к экономике услуг, что повлекло за собой увеличение доли занятых в сфере торговли, финансов и информационных технологий (С. 193–194). При этом традиционные отрасли промышленности продолжают играть существенную роль, но испытывают потребность в модернизации и привлечении квалифицированных кадров. Так называемые «российские социальные лифты “заржавели”» — критерии служебного продвижения все чаще определяются не уровнем образования или индивидуальными качествами (как считают 19 % россиян), а скорее социальным статусом, обусловленным наличием «капитала (67 %), властью (58,2 %) и “связями с нужными людьми” (57 %)» [10. С. 39]. В Китае благодаря политике реформ и открытости произошел стремительный рост промышленного производства и экспортно-ориентированной экономики (С. 212–213), что привело к формированию огромного рынка труда, ориентированного на производство и сферу услуг, обслуживающую экспортную экономику (С. 219–220), и сегодня Китай сталкивается с необходимостью перехода к более инновационной и устойчивой модели развития, что требует переориентации профессиональной структуры на наукоемкие отрасли и высокотехнологичные производства.

Для обеих стран актуальна проблема несоответствия между потребностями рынка труда и образованием, что ведет к дефициту квалифицированных специалистов в одних областях и избытку в других [10]. Развитие цифровой экономики и автоматизация производства диктуют необходимость постоянного повышения квалификации и переподготовки кадров, а также развития гибких форм занятости. В России и Китае предпринимаются усилия по развитию системы профессионального образования и переобучения, однако для достижения устойчивого и сбалансированного развития профессиональной структуры требуется комплексный подход, включая сотрудничество государства, бизнеса и образовательных учреждений.

В пятом разделе рассмотрено «доходное неравенство» — неотъемлемая черта современного мира, приобретшая особую остроту в Китае и России — странах, переживших глубокие социальные и экономические трансформации. В Китае стремительный экономический рост последних десятилетий привел к значительному увеличению доходов, однако распределены они крайне неравномерно. Разрыв между богатыми прибрежными провинциями и бедными сельскими районами, между высококвалифицированными специалистами и низкооплачиваемыми работниками порождает социальное напряжение и ставит под вопрос принцип дистрибутивной справедливости. В России после периода рыночных реформ 1990-х годов также наблюдается значительная концентрация богатства в руках узкой группы лиц, «избыточные социальные неравенства» [3. С. 735]. Неравномерное распределение доходов, усугубляемое коррупцией и недостаточной социальной мобильностью, вызывает у населения чувство несправедливости и подрывает доверие к институтам власти.

М.К. Горшков обобщает результаты многолетних исследований Института социологи ФНИСЦ РАН в «формуле “стабильность без развития”. Люди очень высоко ценят то, что было достигнуто за предшествующие годы, но постоянно жить в условиях, когда нет каких-то динамических изменений, оценивая при этом ситуацию положительно, для многих… означало бы поддерживать данную консервацию. И эта часть населения не столько за стабильность выступает, сколько за перемены» [1. С. 364]. Представление о дистрибутивной справедливости в Китае и России тесно связано с историческим контекстом и культурными ценностями: в Китае традиционное конфуцианское представление о необходимости иерархии и социального порядка сосуществует с современными требованиями равенства возможностей и социальной защиты; в России с ее советским прошлым неравенство воспринимается особенно болезненно, вызывая ностальгию по более справедливому распределению благ [6; 8; 11].

В шестом разделе описаны изменения в паттернах потребления: в России после советского периода дефицита и ограничений потребительские предпочтения смещаются в сторону импорта, брендовых вещей и развлечений (С. 290–291), растет спрос на жилье, автомобили и туристические поездки [16; 17], наблюдается значительный рост рынка платных медицинских услуг. Постепенно Россия попала в «ловушку» зависимости от товаров широкого потребления, поставляемых Китаем, что оказывает глубокое воздействие на российскую экономику и геополитическую позицию. После распада Советского Союза образовалась зияющая брешь в отечественном производстве — многие отрасли, некогда гордость страны, пришли в упадок, а Китай с его бурно развивающейся экономикой и способностью производить товары массового спроса по конкурентоспособным ценам быстро заполнил этот вакуум. Простота импорта и привлекательные цены сделали китайские товары предпочтительным выбором для многих россиян, но эта доступность имеет свою цену — ослабление отечественного производства и растущая зависимость от иностранного поставщика, что подчеркивает необходимость диверсификации экономики и инвестиций в отечественное производство.

В Китае экономический бум привел к стремительному росту среднего класса [13] и взрыву потребительского спроса. Китайские потребители становятся все более уверенными в себе и требовательными, отдавая предпочтение качественным товарам и услугам, инновациям и технологиям (С. 316, 319). Молодое поколение активно формирует новые потребительские тренды, ориентируясь на глобальные тенденции и сохраняя связь с национальными корнями. Модернизация меняет паттерны потребления, трансформируя их в сложную и динамичную систему, отражающую меняющиеся ценности и стремления общества.

В седьмом разделе показана ключевая роль социальной мобильности в формировании стратификационных процессов и в России (С. 355–356), и в Китае (С. 378–379). В обеих странах исторический контекст, экономическая политика и социокультурные факторы оказывают неоднозначное влияние на механизмы социальной мобильности и ее воздействие на структуру общества. С одной стороны, социальная мобильность способствует формированию более открытого и динамичного общества, предоставляя возможности для индивидуального успеха и развития, с другой стороны, может усугублять неравенство и социальную напряженность, если ее механизмы неэффективны и не обеспечивают равные возможности.

В восьмом разделе объясняется, почему технологический переход оказал фундаментальное влияние на производственный базис Китая и России. Однако пути двух стран к модернизации расходятся в стратегиях и результатах, порождая как преднамеренные, так и непредвиденные последствия. Китай, изначально опиравшийся на дешевую рабочую силу и экспортноориентированную модель, предпринял амбициозные шаги по технологическому перевооружению, инвестируя огромные средства в научные исследования и разработки, а также в привлечение зарубежных технологий, что позволило Китаю стать одним из мировых лидеров, но усилило социальное неравенство и породило экологические проблемы. Россия, столкнувшись с необходимостью диверсификации экономики и ухода от сырьевой зависимости, также делает ставку на технологический переход (С. 411–416), но попала в зависимость от импортных технологий и не может устранить возрастающий цифровой разрыв между регионами. Успешность технологического перехода в обеих странах будет зависеть от способности преодолеть существующие вызовы, создать благоприятный инвестиционный климат и обеспечить социальную справедливость в эпоху цифровой трансформации.

В заключительном разделе охарактеризованы изменения поселенческой и региональной структур в России и Китае, которые отражают масштабные процессы урбанизации, экономического развития и демографической трансформации. Обе страны, обладающие обширными территориями и сложной историей, сталкиваются с уникальными вызовами и возможностями в сфере пространственного развития. Так, в России после распада Советского Союза произошел заметный отток населения из менее развитых регионов (сел) в крупные города, особенно в Москву и Санкт-Петербург, что привело к усилению региональных диспропорций. Экономическая активность сконцентрировалась в нескольких крупных агломерациях, в то время как многие малые города и сельские поселения пришли в упадок [6. С. 181–183]. Государственная политика направлена на поддержку регионального развития, улучшение инфраструктуры и создание благоприятных условий для бизнеса в периферийных регионах, однако ощутимых результатов пока добиться не удалось. Так, наиболее значительное убывание численности жителей наблюдалось в Дальневосточном регионе, а «разрыв в оплате труда в городе и деревне сохраняется и даже увеличивается» (С. 480). В Китае урбанизация идет беспрецедентными темпами — миллионы людей мигрируют из сельской местности в города в поисках работы и лучшей жизни. Крупные города на восточном побережье превратились в глобальные экономические центры, в то время как внутренние и западные регионы остаются менее развитыми. Правительство реализует масштабные программы по развитию инфраструктуры, поддержке малых городов и поселков, стимулированию экономического развития в отстающих регионах, стремясь к более сбалансированному пространственному развитию.

В книге представлены подтверждающие перечисленные выше тенденции эмпирические данные — не только ИС ФНИСЦ РАН, но также ВЦИОМ, ИНСАП РАНХиГС, НИУ ВШЭ и т.д. Однако работа носит слишком описательный характер, ей не достает акцента на мерах по оптимизации реализуемых программ, например, пенсионной реформы, вызвавшей неоднозначные реакции населения [1. С. 365–366]. Также в книге крайне фрагментарно освещены события пандемии и значимые общественные протесты, цифровое неравенство и те риски, что несет размывание границ между общественными и личными (персональными) данными.

About the authors

S. V. Kozin

Author for correspondence.
Email: mister.svk92@yandex.ru
Bolshaya Sadovaya St., 105/42, Rostov-on-Don, 344082, Russia

T. P. Zhidyaeva

Email: tanya21_84@mail.ru
Pervomaiskaya St., 70, Alatyr, 429820, Russia

References

Supplementary files