On the dynamics of the perception of the elderly: Factors of positive changes under demographic aging

Full Text

Межпоколенческие отношения традиционно вызывают большой интерес исследователей: если они позитивны, то обеспечивают не только успешную передачу традиций и культурного капитала молодежи, но высокое качество жизни старшего поколения, а также решение многих проблем стареющего общества.

Доля лиц старше трудоспособного возраста в структуре населения России неуклонно растет, составляя в настоящее время более 24 % при сохранении тенденции роста (1). Достижения современной медицины, улучшение условий проживания, рост числа пожилых людей с высшим образованием сделали возможным пролонгирование активного периода старости. Повышается заинтересованность представителей третьего возраста в реализации социально-­трудового потенциала [21]. Меняется понимание возраста старости — границы социальной старости отодвигаются как формально (повышение пенсионного возраста), так и в восприятии граждан [1; 3]. В то же время сегодня фиксируется новая тенденция на рынке труда — кадровый дефицит: уровень безработицы составляет менее 2,4 %, демонстрируя рекордно низкое значение (2), а в органах службы занятости на 100 вакансий приходится 24,8 зарегистрированных безработных.

Таким образом, мы имеем новую, довольно благоприятную картину взаимного интереса государства и рынка труда, с одной стороны, и пожилых людей, сохранивших социально-­трудовой потенциал и активную жизненную позицию — с другой. Однако, много лет занимаясь социальной геронтологией, мне приходилось видеть, как самые эффективные стратегии, благоприятные ситуации и лучшие начинания в русле интеграции и реинтеграции представителей старшего поколения на рынке труда, их карьерной мобильности разбивались о негативные стереотипы о старости и старении, о неготовность общества к равноценному взаимодействию с пожилыми людьми. Эти явления сохранялись на протяжении четверти века с небольшими флуктуациями и тенденциями к ухудшению.

Отношение к старости и пожилым людям в обществе всегда было неоднозначным: кардинально менялось в разные исторические периоды, находило отражение в народном творчестве в виде полярных типажей — от образа мудреца или доброй бабушки до самых пугающих персонажей. В XX веке социальное положение старшего поколения стало объектом пристального внимания ученых, и целый ряд социогеронтологических теорий нередко обосновывает противоположные выводы. Так, согласно теории разъединения, человек с наступлением пожилого возраста освобождается от социальных обязанностей [26], причем не только общество отдаляется от стареющего человека, но и он сам позитивно воспринимает собственное отстранение-­освобождение. К иным выводам пришли авторы теории активности, согласно которой общество в одностороннем порядке отказывается использовать для развития потенциал старшего поколения, тогда как пожилые люди не только не приемлют подобной модели жизни в позднем возрасте, но и активно, насколько возможно, сопротивляются ей [31]. Авторы этой теории полагали, что сохранение активной жизненной позиции и всесторонняя реализация имеющихся ресурсов — необходимый признак наступления благополучной старости.

В настоящее время ученые, как бы примиряя предшественников, делают акцент на гетерогенности старения — выбирает ли пожилой человек активность, зависит, прежде всего, от образования, образа жизни, привычек, характерных для индивида в среднем возрасте [13; 15; 29]. Вместе с тем многочисленные исследования подтверждают положительное влияние активного образа жизни на физическое и психологическое состояние пожилых людей [4; 7; 10; 19; 25]. Кроме того, представители этого поколения чаще других воспринимают роль трудовой деятельности как ведущую в иерархии жизненных ценностей и потребностей [2; 24]. Исследователи фиксируют и усиление с возрастом желания делиться опытом и знаниями с молодыми людьми [35].

Однако на реализацию позитивных стратегий, связанных с интеграцией и сохранением активности, оказывает влияние отношение к пожилым людям в обществе, которое, в свою очередь, связано со многими факторами, в том числе с извечной проблемой конфликта поколений. Согласно Л. Фойеру, конфликт между поколениями представляет собой непрерывную борьбу, в основе которой лежит «эдипов комплекс» — соперничество между отцом и сыном [27]. К. Лоренц отмечает у молодежи тенденцию обвинения старшего поколения в своих неудачах, что неминуемо приводит к «эскалации вражды» [30]. Проблема «отцов и детей» подчеркивается вниманием к ней социологов, психологов, психоаналитиков и деятелей искусства, и даже при самых благоприятных факторах этот аспект в той или иной степени будет оказывать влияние на отношения между старшими и младшими поколениями.

Наиболее заметное влияние на отношение к пожилым людям оказывают социальные стереотипы о старости и старении, способствующие формированию «ярлыков» для пожилых людей и качества жизни в позднем возрасте [11]. Социальные стереотипы характеризуются высокой устойчивостью: обычно они фиксируют положение дел в прошлом, выступая тормозом для позитивного развития отношений и препятствуя восприятию индивидуальности. Их опасность заключается и в том, что негативные социальные стереотипы воздействуют на объект стереотипизации, подталкивая его к следованию социальным ожиданиям, что, в свою очередь, подтверждает негативный стереотип, образуя «петлю обратной связи» [33]. Негативные стереотипы о пожилом возрасте создают почву для возрастной дискриминации — эйджизма, который увеличивает социальную дистанцию между пожилыми и представителями других возрастных групп [11; 20; 21; 34]. Причем чем моложе социально-­демографическая группа, тем сильнее среди ее представителей выражена тенденция к дистанцированию от пожилых [21; 28].

Важным представляется и утверждение К. Маннгейма о влиянии на отношение к представителям старшего поколения статичности общества: чем она выше, тем сильнее выражена установка почтительности к пожилым [32]. Это утверждение перекликается с идеей Х. Ортеги-и-­Гассета о «новом» как катализаторе старения «предшествующего» [16], т.е. социально-­политические факторы также вносят коррективы в формирование и закрепление образа старшего поколения, влияя на отношение общества к пожилым.

В рамках анализа динамики восприятия пожилого возраста и трендов стереотипизации старости наиболее эффективной представляется количественная методология вторичного анализа. Были сопоставлены результаты следующих опросов: Всероссийский социологический мониторинг Центра социальных и социально-­политических исследований ИСПИ ФНИСЦ РАН «Как живешь, Россия?» (2024; N на разных этапах = 1312–1866) (3) [12]; опрос «Пожилые люди в сегодняшней российской семье» Фонда «Общественное мнение (2005; 100 населенных пунктов 44 областей, краев и республик; интервью по месту жительства; N=1500 + в Москве 600 респондентов) (4); инициативное исследование «Когда начинается старость?», проведенное в 2022 году коллективом сотрудников МГУ им. М.В. Ломоносова и ИСЭПН ФНИСЦ РАН (N=1198, 65 регионов) [14]; инициативный проект ЯрГУ «Трудовые, финансовые, здоровьесберегающие стратегии представителей разных возрастных групп в условиях реформирования пенсионной системы в России» (2023; N=652) [9]. Результаты вторичного анализа были сопоставлены с данными других социогеронтологических исследований [5; 8; 11; 21; 23], что позволяет сформировать достаточно полную картину как текущих трендов, так и динамики восприятия пожилого возраста. Ключевыми аспектами анализа стали межпоколенческие отношения, восприятие старости и стереотипы о пожилых.

Снижение неприязни. Одна из задач социологического мониторинга «Как живешь, Россия?» (2024) — выявить, насколько значительны противоречия в современном российском обществе. Обратимся к результатам, касающимся противоречий между младшим и старшим поколениями (таблица 1) [12]: 25 % считают их значительными.

Таблица 1
Оценка противоречий и неприязни между младшим и старшим поколениями (вариант «значительны», в %)

С одной стороны, конфликт отцов и детей, безусловно, имеет место (каждый четвертый его маркирует как значительный). С другой стороны, в динамике мы видим очевидное снижение его остроты: в 2021 году значительными считали противоречия между поколениями 45 %, в 2024 году — 25 %, причем периоды снижения остроты неприязни наблюдались и раньше, например, в 2015 году (26 %).

Таблица 2
Оценка противоречия и неприязни между младшим и старшим поколениями (вариант «незначительны», в %)

Еще более информативна в этом отношении таблица 2: цифры 2024 года — максимальный показатель с 2006 года: 65 % считают противоречия и неприязнь между поколениями незначительными, и это важное дополнение к снижению неприязни.

Россиян старость больше не пугает. Вывод о некотором снижении противоречий между поколениями подтверждается результатами других исследований, проведенных в разное время. Так, согласно данным ФОМ за 2005 год у подавляющего большинства россиян слово «старость» вызывало негативные представления (4). Выявить их позволила реконструкция ассоциативного ряда в ходе анализа ответов на открытый вопрос: «Что первое приходит в голову, когда Вы слышите слово “старость”?». Почти каждый четвертый (23 %) назвал плохое состояние здоровья, дряхлость («много болезней», «больница», «склероз, маразм», «недееспособность», «песок сыплется», «одряхление», «беспомощность»), 19 % — психологические проблемы — одиночество, страх старости, чувство безысходности («страшно становится», «ужас и кошмар», «страшное одиночество», «безрадостность», «старость пугает», «обида»). Еще одна лидирующая позиция в представлениях о старости — бедность, низкий уровень жизни («бедность», «мизерная пенсия», «нищета», «материальные проблемы») (15 %). У 8 % старость вызывала кладбищенские ассоциации как предвестница умирания («к смерти ближе», «кладбище», «гроб», «чтоб не лежать и не быть обузой»). Для 5 % старость была связана с ненужностью, беззащитностью и отверженностью, еще 5 % высказали общие отрицательные суждения («крах», «не радость», «очень плохо», «полный мрак», «дурдом»). Доля респондентов, высказавших положительные ассоциации со словом «старость», находилась в пределах статистической погрешности (отдых, покой и уважение упомянули 3 %, опыт и мудрость — 1 %). Выводы других исследователей [5; 11; 21] подтвердили, что социально-­демографическая группа пожилых была одной из наиболее стереотипизированных в обществе [18], причем негативные геронтологические стереотипы, проецируясь на трудовые отношения, усиливались в профессионально-­деловой сфере [21].

Однако сегодня мы видим признаки изменений. Изучение социогеронтологических ассоциаций, проведенное в 2022 году [14], показало значительные отличия от таковых в 2005 году (4). Теперь пожилых людей считают прежде всего мудрыми (60 %) и опытными (54 %), а отрицательные ассоциации оказались в меньшинстве, например, ассоциацию «больной» выбрали 22 % россиян, «недееспособный» — 5,5 %. Другие исследования [9] показывают доминирование в ассоциативном поле россиян позиций, связанных с положительным эмоциональным состоянием и возможностями пожилых (более 50 %). Интересно, что пенсионный возраст стал ассоциироваться со свободой и жизнью для себя, и, солидаризируясь с коллегами, нельзя не отметить неожиданность таких результатов.

Вместе с тем следует отметить, что речь идет о выраженной, но только тенденции, направлении изменений. Амбивалентность отношения к старости и пожилым сохраняется: вероятно, отрицательные ассоциации неизбежны ввиду многосторонности и многоуровневости межпоколенческих отношений, а также трансформация предпочтений и образа жизни пожилых людей. Среди них с каждым годом растет количество лиц с высшим образованием, уменьшает разрыв между поколениями и с повышением компьютерной грамотности старшего поколения. Надо отметить и успешность ряда государственных программ, направленных на реализацию стратегий активного образа жизни пожилых. В частности, популярна программа «Московское долголетие», в которую входят спортивные занятия, танцы, пеший лекторий, рисование, информационные технологии и многое другое. Некоторые исследователи отмечают рост интереса пожилых к современным видам деятельности, например, к «серебряному волонтерству» [8]. Однако только перечисленные положительные моменты вряд ли бы привели к таким фундаментальным изменениям социальных стереотипов.

Жизнь на пенсии как мечта. Авторы одного исследования [14] отметили закономерность: ответы младшей группы (18–29 лет) и самой старшей (60+) оказались достаточно близки. Так, ассоциируют пожилого человека с опытностью 55 % младшей группы, что превосходит этот показатель в других группах (45 % среди 30–44-летних) и близко к мнению группы 60+ (62 %). Аналогичная ситуация наблюдается и с другими положительными ассоциациями, а некоторые отрицательные ассоциации фиксируются в минимальном объеме в группах 18–29 лет и 60+, например, «пожилой человек» ассоциируется со словом «больной» у 18 % в младшей группе и у 18 % — в старшей (30 % в группе 30–44, 19 – среди 45–59-летних) [14]. Таким образом, если ранее положительные ассоциации были характерны, что логично, для старшего поколения, то теперь аналогичные взгляды высказывает и молодежь. Эти данные соотносятся с трансформацией представлений о жизни на пенсии, которая сегодня в основном видится позитивно благодаря представлениям о долгожданном отдыхе и времени для себя, что говорит об изменении ценностного отношения россиян, особенно молодежи, к труду [9]. Молодежь акцентируют внимание на тех сторонах жизни на пенсии, которые привлекательны для нее [23], и для значительной части молодежи отдых и хобби более приоритетны, чем достижительные стратегии, и жизнь на пенсии в какой-­то мере стала желаемым образцом. Однако все сказанное не означает однозначно положительного восприятия жизни на пенсии, и выраженная дихотомия мнений — постоянный спутник социогеронтологических исследований. Вопрос в том, куда и почему сдвигается фокус внимания.

«Нам нравятся похожие на нас». Молодежь приблизилась к пенсионерам не только в оценке жизни в пожилом возрасте — опросы РАН фиксируют сходства по многим позициям. Показательным будет анализ отношения к реформам и установок на изменения: так, о положительном отношении к реформам, проводимым правительством, заявили 39 % опрошенных 18–24 лет и 40 % в группе старше 60 (в других группах значения варьировали от 39 % среди 25–30-летних до 50 % в группе 41–50-летних). Установку на стабильность в ответах на вопрос, следует ли поддерживать нынешнюю российскую власть, продемонстрировали 75 % респондентов младшей группы и 73 % — старшей, причем по этому показателю разброс значений по выборке небольшой, хотя и превышает статистическую погрешность (от 69 % до 78 %).

Более рельефно ситуация проявляется при анализе установок на кардинальные изменения и участие в них. Согласно таблице 3 [12], в наибольшей степени не намерены участвовать в протестах младшая и старшая группы (53 % и 62 % соответственно), близки позиции двух групп и в выборе вариантов «имею установку на пассивный протест» (32 % и 27 %) и «имею установку на активный протест» (в целом по выборке от 9 % до 15 %).

Таблица 3
Готовность представителей разных возрастных групп участвовать в социальном протесте, если придется защищать свои интересы (в %)

Согласно данным в таблице 4 [12], радикальные настроения относительно политической системы наименее характерны для молодежи 18–24 лет (13 %), в этой группе выше доля тех, кого российская политическая система полностью устраивает (24 %), т.е. по этой позиции молодые люди не только сравнялись, но и превзошли представителей других возрастных групп, в том числе пожилых, в стремлении к стабильности.

Таблица 4
Суждения представителей возрастных групп  о политической системе российского общества (в %)

Получается, что молодежь из социально-­демографической группы, традиционно противостоящей старшему поколению, становится наиболее близкой к нему, и это одна из причин зафиксированного снижения межпоколенческих противоречий. Конечно, близость или совпадение взглядов на те или иные события не может служить единственным или главным показателем изменения отношения к пожилым, однако является существенным косвенным фактором, обладающим значительным объяснительным потенциалом. В частности, такое положение вещей соответствует идее К. Маннгейма о связи установки на почтительность к пожилым и социальной стабильности [32]. Следует согласиться и с Ортегой-и-­Гассетом, что «старое старо не от собственной старости, а оттого, что возникает новое и одной только своей новизной внезапно старит все предшествующее», что наблюдалось в 1990-е годы, когда межпоколенческие противоречия были максимальными [16].

Позитивные перспективы. Вероятно, нынешний период — наиболее благоприятный как для реинтеграции пожилых, которые хотят продолжать трудиться, в профессионально-­деловую сферу, так и для развития или возобновления деятельности по обеспечению взаимодействия разных поколений в сфере трудовых отношений. Это может быть восстановление практик наставничества на предприятиях, о целесообразности чего уже не один год пишут социологи и экономисты [6; 22; 17]. Результаты исследований и ранее говорили о положительном восприятии наставничества в обществе даже при его очевидной семантической ассоциации с далеким прошлым [21]. Можно предположить, что внесение изменений в регулирующий этот вид деятельности Трудовой кодекс с марта 2025 года (ст. 351.8 — об особенностях регулирования работы сотрудников, выполняющих обязанности наставников в сфере трудовых отношений) будет иметь хороший результат.

***

При неизменной амбивалентности отношения к старости и пожилым сегодня мы наблюдаем значительный сдвиг в позитивную сторону. Старость стала ассоциироваться в большей степени с положительными позициями (мудростью, опытом), что еще двадцать лет назад представлялось невероятным, зафиксировано и снижения противоречий между младшим и старшим поколениями. С одной стороны, это связано с повышением образовательного уровня и компьютерной грамотности старшего поколения, с реализацией многими пенсионерами активной жизненной позиции, включая ее относительно новые формы. С другой стороны, уменьшению межпоколенческого разрыва, и, как следствие, улучшению отношения к пожилым людям способствовали мировоззренческие изменения, в частности пересмотр отношения к труду и свободному времени людьми трудоспособного возраста, особенно молодежью. Жизнь на пенсии стала восприниматься как этап, освобождающий от работы и дающий возможность для реализации увлечений — в некоторой степени это желаемый образ жизни. Вероятно, «время для себя» служит для младшего поколения приоритетом в сравнении с карьерными достижениями и участием в конкурентной борьбе. Сформировалась новая ситуация: молодежь, особенно младшая социально-­демографическая группа (18–24), по многим позициям демонстрирует наибольшее сходство в оценках и мнениях с поколением 60+. Такая ситуация имеет несколько парадоксальный характер, однако практические решения на основе обнаруженных тенденций могут быть весьма эффективными, например, как основа для успешного взаимодействия представителей старшего поколения и молодежи в профессионально-­деловой сфере (внедрение и распространение практик наставничества).

Примечания

1. Численность населения Российской Федерации по полу и возрасту // URL: https://rosstat.gov.ru/folder/12781.
2. Уровень безработицы (по методологии МОТ) в октябре 2024 года // URL: https://rosstat.gov.ru/labour_force; https://rosstat.gov.ru/storage/mediabank/Trud_3_15-72.xlsx.
3. Социологический мониторинг «Как живешь, Россия?» проводится Центром социальных и социально-­политических исследований ИСПИ ФНИСЦ РАН с 1992 года, научный руководитель — В.К. Левашов. Используется квотно-­пропорциональная всероссийская выборка с взаимозависимыми характеристиками пола, возраста, образования и местожительства. В основе территориального размещения выборки лежит экономико-­географическое районирование страны при соблюдении пропорций численности населения и пропорций между городским и сельским населением.
4. Опрос «Пожилые люди в сегодняшней российской семье» был проведен Фондом «Общественное мнение» в 100 населенных пунктах 44 областей, краев и республик России методом интервью по месту жительства 18–19 июня 2005 года (N=1500 + опрос 600 респондентов в Москве) // URL: https://bd.fom.ru/report/cat/home_fam/famil/child_dress/dd052535.

About the authors

T. B. Baranovskaya

Author for correspondence.
Email: btv20100404@mail.ru
Fotieva St., 6-1, 119333, Moscow, Russia

References

Supplementary files