“COSMOS” and “CHAOS” of the Linguistic Persona’s Conceptual Space: Sergey Dovlatov’s Paradoxes

Full Text

Введение

Осмысление и сохранение национального культурного кода и анализ различных способов его трансляции являются важнейшими задачами в рамках современной научной и образовательной парадигмы. Междисциплинарность характера данной научно-дидактической проблемы во многом обусловливает специфику путей ее решения. Одной из очевидных доминант можно назвать обращение к лингвокультурным особенностям текстов русской прозы, которая всегда находится в авангарде аккумуляции и представления базовых ценностных смыслов социума. Исследования концептуального пространства популярных современных текстов, а также концептуального пространства языковой личности [1. С. 268] их авторов позволяют совершенствовать способы их репрезентациии различным целевым аудиториям, максимально уменьшить потенциальный агнонимический фактор, в том числе и с помощью качественного, оптимального по объему и содержанию лингвокультурного комментария и механизма отбора и интерпретации текстового материала.

Современная лингвоконцептология и лингвоперсонология активно обращаются к исследованию семантических биномов — концептуальных пар, получивших название «бинарных концептов» [2–4]. В онтологическом аспекте данный экзистенциальный дуализм репрезентируется в таких фундаментальных категориях, как космос и хаос, мир и антимир, материя и антиматерия. Подобные бинарные оппозиции заложены в структуре человеческого мышления на глубинном, бессознательном уровне, что обусловливает их универсальность при описании любой модели мироустройства. Эти оппозиции органично коррелируют с синергетическими категориями симметрии и асимметрии, имеющими ключевое значение в анализе сложных систем. По мнению ученых-лингвокультурологов, языковая личность характеризуется многослойностью и многокомпонентностью парадигмы [5. С. 119]; при изучении данного сложного научного понятия необходимо исследование «языкового идиостиля» человека [6. С. 9].

С учетом параметров определения понятия «культурно-языковой личности», включающего в себя одновременное рассмотрение «культуротворческих и языкотворческих способностей … актора» [7. С. 24], представляется актуальным анализ концептуального пространства элитарной языковой личности и специфики средств ее репрезентации в пространстве художественного текста. Обращение к прозе Сергея Довлатова в рамках этой исследовательской позиции не случайно: автор элитарен, сложен и прост одновременно, тонко балансирует на грани парадокса, абсурда и трюизма.

Результаты исследования

В ряде лингвистических исследований отождествляются понятия абсурда и хаоса как категориальные единицы, противопоставленные смыслу, его гармонии и цельности [8; 9]. Как и большинство научных дисциплин, семантика в своей основе опирается на дихотомические модели, что закономерно отражается и в ее понятийном аппарате. Антитезой центрального для семантики концепта — смысла — выступает категория абсурда. С лингвистической позиции абсурд можно охарактеризовать как особую языковую субстанцию, которая в художественном тексте реализуется в разнообразных формах, являющихся оппозиционными по отношению к традиционной языковой норме. Однако «в проблематике лингвистического абсурда остается большое количество неизученных и нерешенных вопросов. Таковым, в частности, является вопрос о том, как, благодаря чему возможно появление лингвистического абсурда в семантической ткани текста» [10]. В античной философской традиции абсурд понимался как явление, противопоставленное Гармонии, рассматриваемой как целостность закономерности, упорядоченности, правильности и эстетической завершенности; в таком значении он во многом коррелировал с понятием Хаоса¹.

Существует два основных способа восприятия абсурда: реципиент либо воспринимает абсурд как проявление Хаоса и отвергает его, либо преобразует этот Хаос в Космос, наделяя его структурой и смысловыми связями, вычленяя интенциональные компоненты текста и осмысливая их. Интерпретация абсурда в таком ключе сопрягается с моделью парадокса [11], при которой одна и та же форма способна вмещать различные по содержанию, но равнозначные по смысловой значимости интерпретации. Понимание этого дуализма важно при анализе концептуального пространства парадоксов, в том числе и реализованных в текстах прозы Сергея Довлатова.

Мир, по мнению писателя, во многом абсурден. Безумие стало естественным, а доброжелательное, естественное и интеллигентное — ненормальным. В человеческих отношениях доминирует случайное и нелепое. «Я шел и думал — мир охвачен безумием. Безумие становится нормой. Норма вызывает ощущение чуда», — пишет автор в «Заповеднике»². В языковой структуре произведений Довлатова нередко встречаются антиномии, размещенные в рамках одной фразы или смежных. Эти противопоставления, иногда взаимно исключающие друг друга, однако гармонично сосуществуют в контексте, наполняя его выразительностью, образной насыщенностью и смысловой глубиной, побуждающей к дополнительному осмыслению. Автор прибегает к приему, позволяющему интегрировать в текст множественные смысловые планы, идейные направления и концептуальные уровни.

При этом парадоксальные высказывания Довлатова могут быть в достаточной степени семантизированы:

«Талант — это как похоть. Трудно утаить. Еще труднее — симулировать» (Соло на ундервуде)³.

Подобные парадоксальные конструкции и оппозиции обладают одновременно афористической четкостью и контекстуальной обусловленностью. К ним относятся и соотнесенные автором концепты «творческий подъем» и «пошлость», а также «одиночество» и «вечеринка»:

«1960 год. Новый творческий подъем. Рассказы, пошлые до крайности. Тема — одиночество. Неизменный антураж — вечеринка» (Ремесло)⁴.

Все эти четыре понятия выступают как контекстуальные синонимы.

Парадоксы Довлатова (при том, что автор стремится, по его утверждению, к максимально объективной, безоценочной фиксации событий жизни, желая быть лишь неосуждающим рассказчиком) зачастую коннотативны. При смещении акцента в сторону положительной или отрицательной оценки формируется своеобразный диалог автора как личности с коллективным языковым сознанием, опирающимся на устойчивые стереотипы в интерпретации конкретного события или факта. В таком контексте коннотативный потенциал высказывания связывается с эмоционально-смысловой насыщенностью и, в особенности, с экспрессивным структурированием текста.

У Довлатова парадоксальной может быть как прямая характеристика («плохие, но замечательные»), так и многократно повторяемое определение «прогрессивный», которое, утрачивая исходную положительную окраску, превращается в трюизм:

«Приношу ему (Анатолию Найману) три рассказа в неделю.

– Прочел с удовольствием. Рассказы замечательные. Плохие, но замечательные. Вы становитесь прогрессивным молодым автором… Хотите, я покажу рассказы Игорю Ефимову?

– Кто такой Игорь Ефимов?

– Прогрессивный молодой автор...» (Ремесло)⁵.

В данном случае наряду с ситуативным парадоксом реализуется и семантический парадокс, возникающий вследствие неснятой полисемии, то есть одновременного сосуществования противоположных, положительной и отрицательной, оценок одного и того же объекта.

Парадокс в текстах Довлатова не является следствием случайности или речевой ошибки, что характерно для усредненной языковой личности, но представляет собой тщательно выстроенную смысловую конструкцию. Он «сознательно прибегает к опосредованным, непрямым, зачастую неоднозначным и в определенном смысле алогичным способам выражения», апеллируя к ассоциативному опыту своей аудитории [12. С. 84]. Возникновение парадоксов во многом определяется и социальными факторами, и мировоззренческими установками писателя, который трактует их как закономерные и неизбежные:

«Вот и хорошо, думаю. Вот и замечательно. В любой ситуации необходима какая-то доля абсурда» (Филиал)^[6].

Довлатов обращает читателя к осмыслению утверждений парадоксального характера, которые в рамках его авторской логики представляются вполне последовательными и рациональными:

«Сложное в литературе доступнее простого» (Записные книжки)^[7].

В числе ключевых элементов семантической структуры, формирующих концептуальное пространство, описанное Довлатовым посредством оппозиции «норма» — «абсурд», центральное место занимает авторская модификация объема понятий. Писатель фиксирует не только сам парадокс, но и причинно-следственную цепочку рассуждений, которая приводит к его формированию:

«…Русская литература, в отличие от европейской и американской литературы, с западной точки зрения литературой не является.

Этот парадокс требует некоторой расшифровки…» (Записные книжки)⁸.

Расшифровка также звучит парадоксально:

«Писателя в России всегда воспринимали как пророка, приписывали ему титанические возможности … Роль и поприще писателя всегда считались в России очень почетными, и потому сказать о себе: „Я — писатель“ всегда считалось в России крайне неприличным …» (Записные книжки)⁹.

Парадоксы характеризуют и творчество автора, и его сущность. По Довлатову, жить и творить в таком обществе предельно сложно:

«Я ощущал какую-то странную зыбкость происходящего. Как будто сидел в переполненном зале. Точнее, был в зале и на сцене одновременно. Боюсь, что мне этого не выразить. Кстати, поэтому-то я и не художник. Ведь когда ты испытываешь смутные ощущения, писать рановато. А когда ты все понял, единственное, что остается, — молчать» (Филиал)¹⁰.

В отношении к собственной личности и творческой деятельности Довлатов нередко использует взаимоисключающие оценки, умело сталкивая их в рамках одного высказывания:

«Я был — одновременно — непризнанным гением и страшным халтурщиком» (Заповедник)^[11].

Парадокс у Довлатова может иметь ситуативный характер; в ряде случаев выявить или подчеркнуть абсурдность ситуации помогает языковая игра, основанная на повторе отдельных лексических единиц, их чередовании либо взаимозаменяемости в пределах одного предложения [13]. Писатель использует трансформацию языковых элементов в контексте, например:

«У себя на работе я не работаю, а халтурю, а вечером, когда иду халтурить, я уже не халтурю, а работаю»¹².

Конситуативность многих парадоксов Сергея Довлатова очевидна, является, на наш взгляд, характерной чертой авторского идиостиля. Ярко и самобытно это проявляется в текстах «Компромисса», например, в рассказе о репортерах и Линде Пейпс, прославившейся выдающимися надоями. Абсолютно невозможно проиллюстрировать парадоксы данного авторского текста небольшими отрывками или фразами: изначально вся ситуация парадоксальна, включая даже моменты хронотопических характеристик. Поэтому семантику парадоксальности данного текста и ее специфику можно анализировать только с учетом всех конситуативных параметров.

Довлатов обнаруживает источники абсурда не только в общественной среде, но и в собственном внутреннем мире. Период продолжительного и непростого становления его как писателя сопровождался изменением авторской самооценки, пересмотром представлений о собственных литературных возможностях и роли в литературном процессе. Вследствие этого в его высказываниях естественным образом сосуществуют взаимоисключающие суждения:

«И еще я подумал с некоторой грустью:

„Бог дал мне то, о чем я его просил. Он сделал меня рядовым литератором, вернее – журналистом. Когда же мне удалось им стать, то выяснилось, что я претендую на большее. Но было поздно.

Претензий, следовательно, быть не может“» (Филиал)¹³.

Заключение

Отличительной чертой парадоксов Сергея Довлатова является, на наш взгляд, их афористичность. Многие из них кратки, семантически емки, легко запоминаются читателями. Именно такое свойство их воспроизводимости позволяет говорить о реализации особого типа валентности – внутренней логико-семантической, обусловливающей высокую степень семантической и функциональной универсальности исследуемых парадоксов с позиций трансляции национально-культурных кодов. Комплексный анализ данных валентностных параметров перспективно проводить как в рамках пространства одной языковой личности, так и нескольких (в том числе в сопоставительном аспекте). Таким образом, в смысловом пространстве парадоксов Сергея Довлатова в значительной степени нивелируется противопоставленность концептуальной бинарности «Космоса» и «Хаоса», они гармонично сосуществуют в границах языковой личности автора, формируя уникальную функциональную цельность. Это и позволяет писателю при внешней противоречивости и неоднозначности текстовых лингвокультурных доминант транслировать читателю взгляд наблюдателя-оптимиста и одновременно тонкого «лирика со склонностью к унынию». Без этой цельности и парадоксальности невозможно представить и пытаться понять характер языковой личности Сергея Довлатова.

 

_{¹ Топоров В.Н. Хаос первобытный // Мифы народов мира : в 2 томах. Т. 2. М. : Сов. энциклопедия, 1992. C. 581.}

_{² Довлатов С. Собрание сочинений : в 4 томах. Т. 4. СПб. : Азбука-Аттикус, 2011. С. 146.}

_{³ Довлатов С. Собрание сочинений : в 4 томах. Т. 4. СПб. : Азбука-Аттикус, 2011. С. 243.}

_{⁴ Там же. С. 16.}

_{⁵ Там же. С. 25.}

_{⁶ Довлатов С. Собрание сочинений : в 4 томах. Т. 4. СПб. : Азбука-Аттикус, 2011. С. 28.}

_{⁷ Довлатов С. Записные книжки [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://sergeidovlatov. com/books/zap_kn.html (дата обращения: 20.06.2025).}

_{⁸ Там же.}

_{⁹ Там же.}

_{¹⁰ Довлатов С. Собрание сочинений : в 4 томах. Т. 4. СПб. : Азбука-Аттикус, 2011. С. 122–123.}

_{¹¹ Там же. С. 268.}

_{¹² Довлатов С. Малоизвестный Довлатов. СПб. : Журнал «Звезда», 1999. С. 391.}

_{¹³ Довлатов С. Собрание сочинений : в 4 томах. Т. 4. СПб. : Азбука-Аттикус, 2011. С. 122–123.}

About the authors

Vladimir V. Vorobyov

RUDN University

Author for correspondence.
Email: vorobyov_vv@pfur.ru
ORCID iD: 0000-0002-5906-3773
SPIN-code: 4432-6056
Scopus Author ID: 57197807156
ResearcherId: AAT-1847-2020

Dr. Sc. (Philology), Full Professor, Head of Russian Language and Linguoculturology Department

6 Miklukho-Maklaya St., Moscow, Russian Federation, 117198

Anna A. Nemyka

Kuban State University

Email: annemyka@yandex.ru
ORCID iD: 0000-0003-2525-9249
SPIN-code: 4803-0259

Dr. Sc. (Philology), Associate Professor, Professor of the Department of Russian as a Foreign Language

149 Stavropol Street, Krasnodar, Russian Federation, 350040

References

Supplementary files