National Policy in the Lower Volga Region in 1928-1933: the Case of Turkic Group of Peoples outside of National Autonomies

Full text / tables, figures

Введение

Актуальность. По мысли советских партийно-государственных деятелей, лояльность советской власти и интеграция многочисленных народов бывшей Российской империи (несмотря на изначальное противоречие идей пролетарского интернационализма и национально-культурного обособления наций) была возможна через организацию автономий и самостоятельных национально-территориальных объединений. Выводилась, как казалось, идеальная формула в русле марксистской диалектики: «разъединение для объединения», при этом задача самоопределения наций не рассматривалась вне контекста объединения пролетариата в ходе революционной борьбы, вне идеи мировой революции^[1]. На X съезде РКП (б) в марте 1921 г. была обозначена, по сути, новая веха в национальной политике молодого советского государства. В новых условиях задача титульной нации мыслилась в русле оказания помощи в преодолении «неразвитости и политической отсталости трудовых масс невеликорусских народностей», «развитии и укреплении советской государственности в формах, соответствующих национально-бытовым условиям этих народов»^[2]. Политическим задачам должен был соответствовать и набор принципов и методов национального строительства. Наряду с перманентным процессом формирования национальных республик и автономных областей (так называемая «территориализация этничности»), уже в рамках РСФСР шел процесс формирования национальных районов, сельсоветов, которые необходимо было органично интегрировать в формирующуюся административно-территориальную систему (краев, областей, округов) и в систему органов власти, создаваемых национальных образований, что подразумевала под собой политика «коренизации», осуществлявшаяся в СССР с разной степенью интенсивности весь период 1920–1930-х гг. К концу 1933 г. в СССР уже функционировало 250 национальных районов и 5300 национальных сельсоветов^[3]. При этом чем более пестрой в этническом плане оказывалось то или иное административно-территориальное формирование, тем более сложный спектр задач приходилось решать партийно-государственным органам власти. В некоторых регионах национальный фактор в практике управления стал одним ключевых для оценки эффективности управленческих практик ответственных работников. В этом смысле сформированная в 1928 г. Нижне-Волжская область (затем край) представляла весьма интересный пример интеграции десятков различных национальностей. На 1 января 1932 г. на территории Нижне-Волжского края проживали 5 706 тыс. чел. (из них 4 364,8 тыс. – в сельской местности), из которых русские составляли 71,61 %, немцы – 11,13 % (из них более 70 % в АССР НП), украинцы – 10 %, калмыки – 3 %, татары – 1,44 %, казахи – 1,41 %, мордва – 1,11 %, чуваши – 0,22 % и др. этнические группы (около 30 различных этических групп, значительная часть которых приходилась на южные районы края)^[4]. Обращение к сюжетам национальной политики в Нижне-Волжском крае в реконструктивный период первой пятилетки позволит восполнить существующие лакуны как в истории Нижнего Поволжья в целом, так и в истории отдельных этнических групп, населяющих данный регион, а также проиллюстрировать в отдельной сфере управленческие практики комплексного развития региона в один ключевых этапов развития советской государственности.

Степень изученности проблемы. Изучение советской национальной политики началось уже в процессе ее рецензирования, нередко авторами работ являлись непосредственные участники национальной политики, стоявшие у истоков ее разработки и осуществления (например, И.П. Трайнин, ведущий сотрудник наркомата по делам национальностей РСФСР)^[5]. Усилиями советских ученых был введен в научный оборот широчайший пласт документальных материалов^[6], систематизирована основная нормативно-правовая база, составившая основу законодательной практики СССР в национальном вопросе, определены ключевые вопросы национально-государственного строительства^[7]. Накопленный исследовательский материал уже в последние десятилетия советской государственности позволил перейти к работам историографического характера^[8].

Распад советского союза актуализировал исследования в национальном вопросе, а отсутствие устойчивых идеологем позволило подойти к рассмотрению многих проблем в национальной политике СССР по-новому. В 1990-е и 2000-е гг. состоялся целый ряд исследований, посвященных как общим проблемам национального строительства и трансформации национальной политики в СССР^[9], включая и наиболее значимые исследования зарубежных авторов^[10], так и отдельным регионам^[11]. В этом смысле вышедшие в последнее десятилетие фундаментальные исследования^[12], осуществленные на обширном документальном материале, осмысливают природу и специфику доктринальных, социокультурных и управленческих практик в рамках реализации национального советского проекта в первые десятилетия советской государственности. В этом разрезе нельзя не согласится с мнением Д.А. Аманжоловой «попытки представить совместную историю народов России и СССР как историю имперской/ советской «колонизации» свидетельствуют об определенной методологической деградации исследований» и досоветский и советский периоды развития российской государственности есть процесс преемственный, а изменения типа ее государственности в XX в. свидетельствуют о преемственности базисных цивилизационных и политических оснований^[13]. К наиболее значимым работам, появившимся на постсоветском пространстве по истории советской национальной политики 1920–1930-х гг., бесспорно относятся труды В.Г. Чеботаревой^[14], которые  позволяют наиболее полно проследить развитие национальной политики в Советском государстве от момента основания и до исхода 1930-х гг. (на примере Автономной республики немцев Поволжья до ее ликвидации).

Кроме того, государственным отношениям на территории Нижнего-Поволжья в 1917–1929 гг. посвящено диссертационное исследование С.Н. Плюцинского, в котором автор уделяет особое внимание проблемам формирования национально-территориальных единиц в Нижнем Поволжье в ходе районирования, участию местных национальных советов в хозяйственной и политической жизни. Однако исследование ограничивается 1929 г., лишь первым годом существования Нижне-Волжского края^[15]. Национальной политике СССР в Саратовской губернии в первое десятилетие советской государственности посвящено исследование А.А. Шалыгина^[16], в котором автор подвергает анализу процессы межэтнического регулирования, культурно-просветительской деятельности среди национальных меньшинств, но в границах 1920-х гг.

На сегодняшний день все-таки большая часть исследований о тюрко-татарской группе народов Нижнего Поволжья посвящена проблемам этнокультурного характера и не затрагивает этап бытования этих этнических групп в структуре Нижне-Волжского края^[17], также за кадром остаются проблемы развития национальных районов/сельсоветов и пути их решения в переломный момент модернизации народно-хозяйственного комплекса страны^[18].

Цель исследования – выявить основные направления и ключевые проблемы осуществлявшейся в 1928–1933 гг. национальной политики СССР в Нижне-Волжском крае на примере тюркской группы народностей, проживавших вне национальных автономий (казахи, татары, башкиры, калмыки, более 50 % от общей численности которых проживали в южной части Нижне-Волжского края).

Источниковой базой исследования послужили архивные документы из фондов Нижне-Волжского краевого исполнительного комитета Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов (Ф. Р-313) Государственного архива Волгоградской области; Нижне-Волжского краевого комитета ВКП(б) (Ф. 76) Центра документации новейшей истории Волгоградской области; Всероссийского центрального исполнительного комитета РСФСР (Ф-Р. 1235) Государственного архива Российской Федерации, значительную часть которых представляли материалы делопроизводственной документации органов партийно-государственной власти. Также автором привлекались опубликованные материалы Нижне-Волжского краевого комитета нового алфавита при президиуме крайисполкома, периодическая печать (журналы «Революция и национальности», «Известия Нижне-Волжского крайисполкома»).

Территориальные рамки исследования включают отдельные национальные районы и сельсоветы Нижне-Волжской области (края), сформированной в 1928 г. в составе Астраханской, Саратовской, Сталинградской губерний, Калмыцкой автономной области и Автономной Советской Социалистической Республики немцев Поволжья (включена уже в состав края в июне 1928 г.). Большее внимание в исследовании сосредоточено на территории районов, входивших до ликвидации округов в 1930 г. в состав Астраханского округа^[19].

К вопросу о выделении национальных районов и сельсоветов в Нижне-Волжском крае

Уже на первом этапе районирования в 1928 г. в составе Нижне-Волжского края было декларировано пять национальных районов (два татарских, два мордовских, один условно немецкий Ягодно-Полянский район – самый малочисленный в крае). К началу 1930-х гг. по отдельным документам насчитывалось уже одиннадцать районов (при этом ВЦИК РСФСР в 1931 г. были утверждены только два – Наримановский (татаро-ногайский) и Володарский, созданный путем объединения двух нацрайонов Зеленгинского, Марфинского (казахских) и Некрасовского сельсовета Красноярского района)^[20]. В 1931 г. в докладе крайкома ВКП (б) о состоянии национальной политики в Нижне-Волжском крае отмечалось, что на территории Нижне-Волжского края без Калмобласти и АССР немцев Поволжья насчитывалось 400 национальных сельсоветов: 217 украинских, 36 казахских, 36 мордовских, 30 немецких, 30 татарских, 6 калмыцких, 7 карагашских (карагачи), 1 туркменский, 1 чувашский (и один немецкий Ягодно-Полянский район вне АССР НП). Планировалось к выделению в 1932 г. в Нижне-Волжском крае еще семь национальных районов^[21].

Подобная «подвижность» при определении национальных районов, своеобразное жонглирование количественными данными при их расхождении в центре и на местах становится более понятным при обращении к материалам отдела национальностей при президиуме ВЦИК РСФСР, который на уровне центра курировал отделы нацменьшинств при президиумах краевых и областных исполкомов (последние, в свою очередь, контролировали деятельность уполномоченных по делам нацменьшинств при райисполкомах и горсоветах). На уровне партийных органов национальный вопрос в крае курировал подотдел нацменьшинств при агитационно-пропагандистском отделе крайкома ВКП (б) Нижне-Волжского края и отдельные нацменсекции при этом же отделе^[22]. При этом четкого понимания критериев для определения национальных районов на исходе первого этапа социалистической реконструкции не было. Так, в ноябре 1932 г. всем территориальным группам отдела национальностей при президиуме ВЦИК было разослано письмо, следуя указаниям которого необходимо было:

срочно проверить по имеющимся материалам, какие районы в краях и областях считаются нацменовскими и какой процент в них нацмен? Есть ли в краях и областях установка, в соответствии с которой тот или иной район может считаться нацменовским (при наличии какого %), национальными, смешанными, русскими. Есть ли какие-либо затруднения с нашей установкой, что национальными районами считаются те, в которых имеются 2/3 того или иного населения, придерживается ли кто-то нашего термина “национально-однородный район“ (исходя из вышеописанных критериев)^[23].

При этом в ответах на запрос сообщалось, что:

по имеющимся материалам невозможно точно установить какие районы на местах считаются смешанными, национальными, русскими, так как в крайисполкомах, АО, АССР нет никаких установок и процентов…^[24]

Сложившаяся ситуация, на наш взгляд, может объяснить отчасти своеобразное соцсоревнование за выделение национальных районов и сельсоветов, развернувшееся в отдельных краях и областях в РСФСР в начале 1930-х гг.

Подобная подвижность в установках центра не могла не вносить неопределенность в деятельность отделов нацменьшинств при президиумах краевых и областных исполкомов, которые должны были осуществлять разработку и проведение практических мероприятий по поднятию политического, хозяйственного и культурного уровня трудящихся национальных меньшинств, заниматься проведением на местах практических мероприятий по перестройке работы нацменсоветов, изучать вопросы хозяйственного и культурного строительства на территории, населенной национальными меньшинствами как путем обследования на месте, так и по материалам, поступающим с мест^[25].

Кроме рутинной практики управления по линии краевой, районной, сельской администрации, систематических выездов в районы с целью обследования национальных районов, сельсоветов, сбора отчетов по разным текущим кампаниям, приходилось прибегать и к весьма нестандартным управленческим методам. Так, своеобразным контрольным срезом проводившейся в стране национальной политики были смотры национальных сельсоветов, осуществлявшиеся интенсивно в разных регионах СССР с начала 1930-х гг. С целью «укрепить нацменские сельсоветы, как органы диктатуры пролетариата в деревне», подобный смотр в Нижне-Волжском крае проводился в 1933 г. С одной стороны, смотр призван был проверить эффективность работы низовых органов власти, с другой, активизировать работу органов советской власти на уровне районной и сельской администраций. Для организации и проведения смотра была сформирована достаточно представительная комиссия из ответственных работников краевой администрации, представлявших народное образование, здравоохранение, земельное управление, средств массовой информации и проч.^[26]

Этническая пестрота того или иного района определяла и многообразие задач, которые приходилось решать в процессе управления. В этом смысле одной из самых этнически неоднородных являлась территория Астраханского округа (до июля 1930 г.) Нижне-Волжского края. Кроме упомянутых выше национальных районов (Володарского и Наримановского) здесь были представлены как этнически достаточно однородные районы (Камызякский казахский район), так и этнически пестрые (Красноярский, объединявший семь национальных и четыре смешанных сельсовета) как сельсоветы, объединяющие одно село, так и многонаселенные, обслуживающие до десятка сел^[27]. При этом, несмотря на широкое общественное обсуждение, сопровождавшее административно-территориальную реформу 1928 г., интересы многочисленных этнических групп, а также территориальные споры разрешить так и не удалось. Пестрый этнический состав округа определял и интернациональный облик городских органов советской власти. Так, в начале 1932 г. в Астраханском горсовете, из общего состава депутатов, представителей различных национальностей насчитывалось 14 % (93 чел.: 26 татар, 2 казаха, 3 калмыка, 9 украинцев, 13 евреев, а также персы, армяне и представители других национальностей)^[28].

Весьма специфическую в вопросе управления территорию представлял собой Камызякский район Нижне-Волжского края, испещренный реками и примыкающий к Каспию. В районе насчитывалось семь национальных сельсоветов, от организованных в 1932 г. до созданных еще на заре становления советской власти. Отдельные сельсоветы могли обслуживать семь или девять сел, иные с радиусом деятельности лишь в одно село. Всего в радиусе деятельности семи сельсоветов насчитывался 31 населенный пункт (7 543 чел., всего в 18 сельсоветах района 92 населенных пункта), более 90 % составляло казахское население (7 213 чел.), представлявшие большинство и от общей численности членов национальных сельсоветов района (134 из 137 чел.). На территории района функционировало четыре рыболовецких колхоза и три сельскохозяйственных артели, одна МТС^[29]. Несмотря на этническую однородность, район не квалифицировался в официальной документах как национальный.

В Красноярском районе (входил в Астраханский округ), достаточно этнически пестром, по данным за 1932 г. 42 % составляли представители различных национальностей, большую часть из которых составляли казахи (10 892 чел.) и татары (3 185 чел.). При среднем уровне коллективизации в районе в объеме 85,3 %, процент коллективизированных хозяйств среди казахского населения был предсказуемо ниже и составлял 64 % (к оседлому образу жизни было переведено только 18 % казахов), татарского населения (карагачи или карагаши – так называемые астраханские татары, татары-ногаи – этническая подгруппа, сконцентрированная на территории Красноярского района) – 86,3 %; калмыцкого – 73,3 % хозяйств^[30].

Наримановский национальный район (с преимущественно татарским и русским населением) был образован в марте 1931 г. Здесь насчитывалось 25 национальных сельсоветов, из них татарских – 16, туркменских – 2, русских – 7. Из 36 тыс. чел., проживавших на территории национальных сельсоветов, насчитывалось 17 425 татар и туркмен (48,4 %), 1 271 казах (3,7 %), 17 тыс.  русских (47,3 %) и 229 чел. (0,6 %) составляли категорию «прочие» народности^[31]. В районе числилось 5 443 крестьянских хозяйств, 25 плодоовощных и животноводческих колхозов (в том числе национальных 19) и 8 МТС)^[32]. В среднем, уровень коллективизации хозяйств составлял к 1933 г. 72,5 %. В Воскресенском районе Нижне-Волжского края к этнически однородным относился Биктимировский сельсовет, организованный в 1918 г. (национальный состав – 99 % татары), в радиусе деятельности сельсовета было всего одно село^[33].

Внедрение нового латинизированного алфавита и вопросы коренизации

В условиях ориентализации марксистских идей на фоне краха революционных усилий в Европе в СССР с середины 1920-х гг. начала активно разрабатываться практика латинизации письменностей многочисленных тюрко-татарских народов. Одним из элементов данной политики считалась смена арабской графики, своеобразного инструмента религиозной идентичности мусульман страны, на латинский алфавит (так называемая «Великая революция на Востоке» предполагала к 1 декабря 1928 г. латинизацию всех госучреждений Турции, а к 1930 г. завершение перехода на новый латинизированный алфавит системы образования, СМИ). Процесс латинизации письменности был также запущен в Афганистане, Персии, Китае^[34]. Латинизация алфавитов была крайне неоднозначно воспринята, при этом уровень сопротивления был заметно выше в тех республиках, где уровень грамотности был выше, что объясняло и более низкие темпы перехода на латинизированный алфавит (например, среди татарского населения). Однако очевидная простота графики и экономия постепенно популяризировали эту идею в отдельных кругах национальной интеллигенции.

В соответствии с правительственными постановлениями 1928–1929 гг.^[35] ставилась задача обеспечить обучение тюрко-татарского населения, проживающего на территории РСФСР вне национальных автономий, на новом тюрко-татарском латинизированном алфавите. Все госучреждения в документообороте обязывались пользоваться новым латинизированным алфавитом, запрещался импорт печатного оборудования с арабским алфавитом. По всей стране стали создаваться общества и комитеты нового алфавита (яналиф — новый тюркский алфавит). С конца 1920-х гг. яналиф вводился во всех школах и ликпунктах как государственный. В Астрахани сторонники введения нового латинизированного алфавита в 1926 г. объединились вокруг редакции газеты «Кзыл Иль», в марте 1927 г. на заседании нацотдела Астраханского губкома ВКП (б) была организована инициативная тройка, которая взяла на себя руководство процессом введения на территории губернии яналифа, участвуя в создании новых кружков, добровольных обществ, ячеек. В том же году была проведена первая губернская конференция сторонников введения нового алфавита, в которой приняли участие 48 делегатов^[36].

В ноябре 1928 г. состоялась уже первая краевая конференция по латинизации алфавитов тюркских народностей. С образованием Нижне-Волжского края были организованы комитеты ново-тюркского алфавита в Саратове при краевом отделе народного образования (крайоно), а также в Сталинграде, Астрахани, Вольске и Пугачеве – окружные комитеты, руководившие работой сельских ячеек. В условиях расширения движения по латинизации алфавитов других народностей края постановлением президиума Нижне-Волжского крайисполкома был организован краевой комитет нового алфавита (с 1932 г. при президиуме Нижне-Волжского крайисполкома под председательством главы национального отдела крайисполкома А. Пакалн с участием представителей крайоно, крайкома ВЛКСМ, краевой комиссии ликвидации безграмотности (крайликбез), краевого союза профессиональных союзов (КСПС), краевой контрольной комиссии и рабоче-крестьянской инспекции (КК-РКИ), Сталинградского горсовета, Сталинградской татарской школы-семилетки, а также представителей калмыцкой автономной области). Также был создан Калмыцкий областной комитет и городские (в Астрахани, Саратове, Сталинграде при президиумах горсоветов) и районные комитеты нового алфавита (при президиумах райисполкомов). Астраханский городской комитет партии осуществлял руководство всеми рыболовецкими районами^[37].

Принятый первоначально и рассчитанный на пять лет план внедрения нового алфавита был сокращен до двух лет – все работы по латинизации народов Нижне-Волжского края, переходивших на яналиф, планировалось завершить в начале 1932 г. На проведение необходимых мероприятий в крае, кроме выделенных из центра средств (10 тыс. руб.) и отчислений краевого бюджета 1929/30 г. (5 тыс. руб.), также направлялись средства кооперативных, профсоюзных и иных общественных организаций. Так, в Астраханском округе 3,6 тыс. руб. было собрано силами кооперативных и профсоюзных организаций, а также средств из фондов самообложения сельсоветов и добровольных пожертвований^[38].

Между тем внедрение нового алфавита еще более заострило вопрос перевода делопроизводства на языки коренных национальностей и, соответственно, проблему подготовки кадров управленцев и технических работников, в первую очередь, низового звена из представителей коренных национальностей. Так, если в 1926 г. грамотность среди указанных групп народностей составляла на старом алфавите 29 %, то на новом латинизированном алфавите на старте кампании в крае она не превышала 11 %, в 1932 г. среди татаро-ногайской группы и башкир достигла 72,8 %, казахов – 67 %^[39]. 21 декабря 1931 г. было принято постановление президиума Нижне-Волжского крайисполкома «О коренизации аппаратов нацсоветов, колхозов, кооперации на основе нового алфавита в Нижне-Волжского крае»^[40].

Одним из первых мероприятий по внедрению нового алфавита в 1929 г. стали курсы по переподготовке секретарей сельсоветов в национальных районах Пугачевского, Вольского, Аткарского, Сталинградского и Астраханского округов^[41]. В последующем курсовая подготовка стала фактически основным методом подготовки кадров советских служащих, включая националов, которых по установке вместе с женщинами-курсантками должно было обучаться не менее 25 % от общего контингента обучающихся^[42]. Активизировать внедрение нового алфавита призвано было проведение культштурмов (или агроликбезпоходов)^[43], как, например, в случае с проводившимся в 1931/32 учебном году в Володарском казахском районе^[44]. Учитывая, что большинство округов края не относились к моноэтничным, но в условиях активной этнизации образовательного процесса в системе окружных отделов народного образования практически отсутствовали инспекторы по делам национальных меньшинств. Партийным руководством ставился вопрос о введении данной должности, в частности, в Пугачевском окроно (по татарской группе). Также для координации развития системы национального образования в крае был учрежден в 1929 г. при крайоно комитет национальностей. По линии отделов народного образования планировалась организация вечерних языковых курсов для рабочих-татар в Астрахани, крестьянские языковые курсы в Пугачевском округе для татар, в Астраханском округе – для татар и казахов^[45].

Между тем в докладе Нижне-Волжского комитета нового алфавита от 2 сентября 1933 г. отмечалось, что наряду с достижениями в деле внедрения нового алфавита, есть и существенные трудности. Так, если проведение нового алфавита среди татар и калмыков в системе ликбеза, народного образования, печати в основном было завершено, то делопроизводство советов, колхозов (где встречалось наибольшее количество трудностей) было переведено на новый алфавит лишь частично. На практике был выявлен крайне низкий уровень грамотности населения на родном зыке^[46]. Проводившийся в 1933 г. смотр национальных сельсоветов лишь подтвердил существующие трудности в рамках проводившейся политики коренизации:

Сельсоветы мало занимаются вопросами ликвидации неграмотности, а реализацией нового алфавита в делопроизводстве почти совершенно не занимаются^[47].

При подготовке и переподготовке кадров советские органы власти основной упор сделали на подготовку кадров учителей, ликвидаторов и культармейцев. Всего с 1929 по 1931 г. по линии комитета нового алфавита крайисполкома по краю было подготовлено только 60 работников сельсоветов для татарской и казахской национальных групп. Ситуацию должна была исправить ассигнация около 100 тыс. руб. в 1933 г. на подготовку и переподготовку кадров низового советского аппарата, выделенных Нижне-Волжским крайисполкомом^[48]. В августе 1930 г. в ходе кампании по ликвидации округов (одной из задач которой являлось усиление кадров районного и сельского уровня и перевод районов в непосредственное управления краевых органов власти) выяснилось, что в Астраханском округе из 18 казахских колхозов в 13 председатели – русские, из 17 казахских сельсоветов в 9 председатели и секретари – русские, руководители районных организаций, за исключением райисполкомов, тоже были русские^[49]. В отдельных сельских организациях (в Астраханском, Ленинском, Дергачевском районах) фиксировались случаи откровенного саботажа, когда от граждан не принимались заявления, жалобы, написанные на новом алфавите^[50].

Отмечалось, что очень часто можно было встретить уже несколько лет спустя после начала перехода к новому алфавиту в татарских, казахских сельсоветах делопроизводственную документацию и разного рода объявления на старом арабском алфавите. При этом большинство руководящих работников сельсоветов не владели новым алфавитом, были неграмотны или в лучшем случае малограмотны; в результате слабой работы просветительских учреждений и отсутствия достаточного количества литературы на яналифе прошедшие обучение в школах ликбеза через год или раньше опять превращались в неграмотных («рецидив неграмотности»)^[51]. В связи с чем президиумом Нижне-Волжского крайисполкома предлагалось сосредоточить усилия на завершении внедрения нового алфавита среди тюрко-татарских народностей края в 1933 г.  и создании нового алфавита уже для ногайско-карагачаевской (карагашской) группы. Упор следовало сделать на ускоренном переводе делопроизводства на новый алфавит в сельсоветах, кооперативах, колхозах, а Володарскому и Наримановскому райисполкомам поручалось обеспечить перевод на новый алфавит и аппараты районных организаций. Также планировалось поставить вопрос о ликвидации разночтений между орфографией татарского языка в Нижнем Поволжье и татарской автономной республики^[52].

Так, в Камызякском районе, несмотря на установку по формированию аппарата управления колхозов и сельсоветов из числа представителей коренной национальности, лишь в отдельных сельсоветах и колхозах делопроизводство велось полностью на новом латинизированном алфавите. В остальных организациях делопроизводство в лучшем случае было на 35–50 % переведено на новый алфавит, в хозяйственных и кооперативных организациях проблема перевода делопроизводства на национальный язык вообще не рассматривалась как актуальная и по сути не решалась^[53]. В Красноармейском районе, несмотря на коренизацию низовых органов власти, заседания и собрания лишь частично велись на яналифе, но в целом делопроизводство и работа сельсоветов, колхозов, рыболовецких кооперативов велась на русском языке в условиях отсутствия достаточного количества опытных и грамотных технических работников^[54]. В составе ответственных советских работников Наримановского района представителей этнических меньшинств насчитывалось около 50 %, но в составе технических – не более 35 %. При этом весь руководящий состав сельсоветов был сформирован из представителей коренных народностей,  как и правление колхозов, но опять же технический персонал – счетоводы, большинство секретарей, бухгалтеры были почти все русские, делопроизводство, начиная с районных организаций и заканчивая сельсоветами, предсказуемо при таком этническом разнообразии велось исключительно на русском языке, что расценивалось в процессе проверки деятельности этих организаций как «кулацкое сопротивление» внедрению нового латинизированного тюрко-татарского алфавита. Отмечалось, что «многие ответственные работники националы, работающие в районных организациях не умеют и не хотят читать и писать на родном языке»^[55]. Между тем план подготовки национальных кадров на 1933 г. в Наримановском районе был сорван. 

В национальных сельсоветах, разбросанных среди русских и иных сел, вообще считали нецелесообразным вести делопроизводство на национальном языке. Так, в радиусе действия Биктимировского сельсовета (татарского) Воскресенского района, находилось всего одно село. Несмотря на то, что состав сельсовета и колхоза были коренизированы, делопроизводство и вся отчетность велись только на русском языке. Как отмечалось в материалах обследования, «не представляется возможным вести делопроизводство на татарском языке в силу того, что татарское село в районе одно и в случае ведения делопроизводства на татарском, районные организации будут лишены письменной связи». Профильные специалисты, владеющие татарским, казахским, мордовским, чувашским языками, в вышестоящих инстанциях отсутствовали. Та же ситуация отмечалась в Харабалинском районе. В 1932 г. там функционировало два национальных сельсовета с населением 3 224 чел. Если школьные (десять школ первой и второй ступени) и просветительские учреждения вели работу на родном языке (казахском), то делопроизводственная документация сельсоветов продолжала вестись на русском языке, что объяснялось также отсутствием специалистов-
националов в райисполкомах, в радиусе деятельности которого располагались сельсоветы^[56]. При этом вопрос, который поднимался в процессе обследования национальных сельсоветов – о создании стола переводов при РИКах, входил в противоречие с установкой на сокращение административных расходов, когда введение даже одной новой штатной единицы требовало многоуровневой мотивации^[57].

Практически во всех сельсоветах отмечалась частая ротация кадров, что являлось обычной практикой для этого уровня советских органов власти по всему краю, и нацсельсоветы не являлись в данном случае исключением. Заработная плата в объеме 17–20 руб. (до перехода на твердые оклады) при большом объеме работ делали должность председателя сельсовета малопривлекательной. Так, по данным на 6 сентября 1930 г. по районам Нижне-Волжского края, 69 % руководящего состава райисполкомов и горсоветов имели низший уровень образования (являлись азбучно грамотными). На уровне сельсоветов служащие с законченным средним образованием, как правило, являлись исключением^[58].

В результате, инициированная в условиях коллективизации кампания по переводу сельсоветов на самостоятельный бюджет при отсутствии подготовленных технических кадров (счетных работников, бухгалтеров) переходила также в разряд трудно реализуемых. Так, в частности, краевое финансовое управление, традиционно отстаивавшее позицию сокращения административных и любых незапланированных расходов, выдвинуло предложение ввести в штат сельсоветов должность заместителя председателя по сельбюджету по причине его регулярного неисполнения. Так, в 1932 г. на один из указанных районов выделялось 45,6 тыс. руб. на самостоятельные сельские бюджеты, а освоено из этой суммы было лишь 14,5 тыс. руб.^[59]

Проблема «оседания» кочующего населения Нижне-Волжского края

Решение вопроса коренизации аппарата управления в районах и селах с казахским населением напрямую зависело и от скорейшего решения проблемы перевода к оседлому образу жизни «казахов-откочевников» (как указывалось выше, например, на территории бывшего Астраханского района к оседлому образу жизни к 1932 г. было переведено только 18 % казахов). Для этой цели по плану на 1933 г. предусматривалось жилищное и культурно-бытовое строительство на сумму 1 419 000 руб. Общая сумма формировалась из госбюджетных ассигнований, местных средств, а также «трудового участия» населения, переводимого к оседлому образу жизни. На так называемое «оседание» казахов Харабалинского района выделялось 545 760 руб., Володарского района – 823 982 руб., цыган Сталинградского и Котельниковского районов – 49 370 руб. Планировалось строить как жилые помещения, так и производственные^[60]. Несмотря на заявленный срок введения строящихся объектов в эксплуатацию (первоначально к октябрю, затем к ноябрю 1933 г.), на первое сентября 1933 г. по Володарскому району планы по вводу жилищных объектов были выполнены на 50 %, производственные планы – на 10 %, по Харабалинскому району соответственно 35 % и 5 %;  Сталинградскому – 0 % и 3 %; по Котельниковскому району данные отсутствовали. Крайоно и крайздрав к строительству школ, больниц, бань так и не приступили, вопреки неоднократным решениям по этому вопросу президиума крайисполкома и коллегии краевой контрольной комиссии РКИ^[61]. Виновных в срыве строительства объектов образования и здравоохранения планировалось привлечь к суду.

Высокие темпы процесса «оседания» казахского населения не удавалось выдерживать еще и по ряду субъективных причин. Среди прибывавших на стройку казахов отмечалась высокая текучка – к 20 июня 1933 г. на стройке в с. Ахтубинке Харабалинского района находилось 462 чел., через два месяца – уже 90 чел., на 10 сентября – 135 чел.^[62]

При этом выяснилось, что из-за низких темпов перевода казахского населения к оседлому образу жизни (в отчетах отмечалось, что казахи «опять массово уходят в степи») возведенные в 1932 г. саманные дома остались не заселены зимой 1932–1933 г., вследствие чего начали приходить в негодность. Ситуация осложнялась еще и тем, что почти треть переселяемых казахов болела малярией^[63]. Между тем уже в январе 1934 г. силами Астраханского горсовета и крайзу была запланирована приемка новых объектов и в течение 1934 г. планировалось окончательно перевести казахское население указанных районов к оседлому образу жизни^[64]. Кроме жилых домов в короткий срок необходимо было обеспечить переселяемое население соответствующей инфраструктурой (конюшнями, коровниками и хозпостройками). Для «живого» контроля за проводившимся строительством и другими оргмероприятиями, связанными с «оседанием» казахов, ответственные работники краевого соваппарата (сотрудники нацотдела крайисполкома) отправлялись на длительный срок в командировку в указанные районы для решения проблемы «в ручном режиме».

Одним из вариантов решения проблемы перевода казахов к оседлому образу жизни являлось их трудоустройство на промышленные и транспортные предприятия Сталинграда^[65]. Ответственным краевым работникам, представителям сталинградского горсовета ставилось в вину неправомерное размещение рабочих казахов-откочевников по второстепенным предприятиям края, минуя флагманские (Красный Октябрь, Сталинградский тракторный завод, Саратовский комбайн). В итоге за «бездушно-бюрократическое и невнимательное отношение к нуждам и материальным интересам рабочих казахов» (в результате чего последние в количестве 41 рабочего «сбежали» с работы) последовало административное взыскание^[66]. Краевому отделу народного образования, сталинградскому горсовету следовало принять меры к «полному охвату всеобучем, детсадами, детскими площадками детей рабочих казахов», рассматривался вариант организации в Сталинграде казахской школы-интерната на 200 детей, краевому отделу здравоохранения необходимо было обеспечить медобслуживание населения^[67]. Примечательно, что на выполнение «важнейшей политической задачи» – размещения 300 семей рабочих казахов отводилось немногим более месяца (к 10 августа 1933 г.), а персонально руководителям промышленных предприятий Сталинграда в десятидневный срок необходимо было создать для рабочих и их семей «необходимые культурно-бытовые и жилищные условия», в то время как, например, в Сталинграде, на предприятиях которого распределялись рабочие-откочевники, на человека, в среднем, приходилось в 1929 г. 4,46 кв. м, а в 1930 г. уже 3,9 кв. м жилья и дефицит только нарастал, многие рабочие продолжали проживать в землянках, полуподвальных помещениях и самостроях^[68].

И совершенно нереалистичным представляется требование Нижне-Волжского крайисполкома по «развертыванию в кратчайшие сроки работы по повышению квалификации «казахов-откочевников» и их «выдвижению на наиболее ответственные работы на производстве»^[69].

Вопросы просвещения, образования и здравоохранения

Проблема введения нового алфавита кратно усложняла задачу введения всеобуча и острейшую задачу ликвидации отставания в уровне образования тюркской группы народностей. По данным краевого комитета нового алфавита в 1929/30 учебном году, охват детей школьного возраста обучением на новом алфавите составил по татаро-ногайской группе – 59,6 %, казахской – 34,7 %^[70]. Заявленный в планах перевод всех школ первой ступени на новый алфавит к 1932 г. в целом, как отмечалось, состоялся. При этом необходимо отметить, что введение нового алфавита совпало с подготовкой и проведением всеобуча, что несомненно повлияло на ускорение процесса. Средний процент охвата детей данных национальных групп всеобучем в 1930/31 учебном году составил 94 %, по отдельным районам (Зеленгинский и Марфинский, объединенные в Володарский район), достигая 100 %. С 1929 г. по 1931 г. было подготовлено и переподготовлено по линии комитета нового алфавита 404 и по линии отделов народного образования 884 учителя для татарской и казахской национальных групп (более 60 % приходилось на татарскую группу при примерно равной численности населения этих групп в крае)^[71].

Несмотря на констатацию на официальном уровне успехов в деле завершения в 1932 г. внедрения нового латинизированного алфавита в системе народного образования, учреждения ликбеза, печати (с 1929 г. по 1932 г. на татарском и казахском языке силами краевого комитета нового алфавита изданы учебники и книги общим количеством около 200 тыс. экземпляров)^[72], проводившейся в Нижне-Волжском крае смотр национальных сельсоветов корректировал, как правило, излишне оптимистические оценки проводившихся изменений. Так, по итогам проходившего в 1931 г. смотра введения латинизированного алфавита в крае, и темп введения, и сами мероприятия квалифицировались как недостаточные, почти у всех протестированных (городские и сельские учителя, учащиеся) техника чтения на новом алфавите была ниже, чем на старом^[73].

Общей проблемой для национальных сел края являлось слабое обеспечение их периодической печатью и литературой на национальном языке, в этом смысле организованные в селах района избы-читальни, красные уголки, красные кибитки, народные дома так же как и многие другие политико-просветительские организации, национальной литературой не были обеспечены в полной мере, что лишь подчеркивало общую для края и страны в целом проблему дефицита актуальной национальной литературы и национальной печати^[74]. Например, в ходе кампании по ликвидации неграмотности и малограмотности среди ловецкого населения Астраханского района, которое большую часть времени находилось за пределами села (на море или реках), обучать культармейцы могли в основном только в местах лова, что не могло не отражаться на результатах обучения.

Уровень подготовки учительских кадров националов оставался крайне низким (значительное количество учителей имели низшее образование и 1-2-х месячные курсы подготовки), некоторые учителя в свое время заканчивали медресе, но их опыт считался «идеологически невыдержанным»^[75]. Из материалов обследования Наркомпросом РСФСР состояния народного образования в национальных районах РСФСР в 1929/30 учебном году следовало: «В Нижне-Волжском крае школы и интернаты нацмен ютятся в землянках, татарские школы в бывших мечетях, в Астраханском округе из всех казахских школ только 9 имеют специальные здания»^[76]. В период путины или с началом пастбищного сезона обучение практически приостанавливалось, к концу учебного года отсев мог достигать 50–60 % от первоначального контингента учащихся^[77]. При этом партийно-государственным органам приходилось организовывать специальные разъяснительные кампании среди рабочих и батраков с целью пропаганды важности обучения детей в школах повышенного типа, поскольку, по мнению родителей, обучение лишь отвлекало уже готовых к полноценному труду подростков^[78]. В школах второй ступени почти не оставалось девочек, что также являлось проблемой – большая часть из них уже самостоятельно вела домашнее хозяйство, занималась с младшими детьми. Так, к 1933 г. из-за отсутствия литературы на национальных языках был почти сорван учебный год в различных районах^[79]. С другой стороны, как отмечалось, «некоторые национальные школы в крае, сделав заказ учебников на родном языке, забирать их не стали, другие даже не стали заказывать», считая, что «не пригодится в дальнейшем», призывали: «Обучайте по-русски – не надо топорного родного языка»^[80].

На заседании татарской секции агитационно-пропагандистского отдела крайкома ВКП(б) в апреле 1929 г. отмечалось, что места, выделенные для поступления в вузы нацмен, зачастую занимают «социально чуждые элементы» («отпрыски феодальной знати, бывшие»), с целью чего следовало усилить отбор и «вербовку» в учебные заведения окончивших школы второй ступени, девятилетки, семилетки, школы крестьянской молодежи (ШКМ) детей рабочих и батраков, обеспечив их курсовую подготовку^[81]. Между тем, несмотря на все усилия партийно-государственных органов власти, крайне низкий уровень подготовки выходцев из пролетарско-крестьянской прослойки не позволял решить в короткий срок проблему подготовки кадров, прежде всего необходимых для развивающейся рыбной промышленности промысловой Астрахани. Стартовые требования для большей части поступающих оказывались непреодолимыми – для поступления выходцам из пролетарско-крестьянской среды на момент поступления должно было быть не более 35 лет, нужно было обладать пятилетним партстажем, четырехлетним стажем руководящей партийной, государственной или профсоюзной работы и подготовкой в объеме не менее семилетки^[82]. В результате соискатели отсеивались уже на стадии ознакомления с условиями поступления. Удельный вес националов в составе студентов вузов и техникумов Нижне-Волжского края в 1930/31 учебном году составлял: в технических вузах из 618 студентов – татар – 1,3 %, казахов – 1 %, калмыков – 0,5 %. По педагогическим вузам из общего количества студентов – калмыков – 3,9 %, татар – 1,3 %, казахов – 0,1 %, в педагогических техникумах края – татар – 10 %, казахов – 4,8 %^[83]. На 1 января 1933 г. в вузах и втузах Нижне-Волжского края обучалось студентов и аспирантов-националов: татар 231 чел. (1,6 % от контингента обучающихся), казахов – 43 (0,3 %), калмыков – 115 (0,8 %)^[84].

В вопросах здравоохранения национальные районы мало чем отличались от иных районов края. Имелись такие учреждения, как  больница в райцентре Нариманово, одиннадцать фельдшерских, акушерских пунктов и амбулаторий, а также медицинские учреждения в других районных центрах края и крупных городах. Но несмотря на это, не удалось обеспечить растущие потребности населения в доступной медицинской помощи, что не позволяло затормозить распространение трахомы, которая приобретала характер эпидемии (например, в с. Казанла Базарно-Карабулакского района почти 75 % чувашского населения имели этот диагноз)^[85]. Научное изучение вопросов трахоматозных больных в Нижне-Волжском крае проводилось в Саратове в одном из четырех созданных в СССР трахоматозных научно-исследовательских институтов^[86]. Отчасти решить проблему подготовки национальных медицинских кадров должны были рабочие факультеты, открывшиеся в Астрахани (для калмыков, татар, казахов), Саратове (для немцев)^[87].

Среди так называемых социальных болезней наибольшее распространение также получили сифилис, туберкулез, чесотка, парша, кожные заболевания, среди кочующего казахского населения не удавалось преодолеть малярию. На Первом Всероссийском съезде окулистов, состоявшемся в 1928 г., проблема распространения трахомы занимала одно из первых мест. В 1933 г. вопрос о росте заболеваний трахомой в автономных республиках и национальных областях поднимался в докладной записке секретарю ЦК ВКП(б) Л.М. Кагановичу. Борьба с трахомой трактовалась как важнейшая «хозяйственно-политическая задача». Отмечалось, что «трахома – это зло, которое бьет по экономике», производительность труда больного трахомой колхозника по статистике могла снижаться в два раза. Другим отрицательным следствием распространения трахомы стал медицинский отвод от призыва в Красную Армию. Среди причин высокого уровня заболеваемости, кроме низкого уровня культуры быта и медицинского обслуживания, можно отметить и делегирование Наркомздравом всей тяжести борьбы с трахомой местным органам здравоохранения, что значительно сокращало объем и интенсивность проводимых в этой области мероприятий^[88].

Заключение

Нижне-Волжский край насчитывал сравнительно небольшое количество районов (76 на момент создания) по сравнению с такими административными единицами-гигантами, как Сибирский край (231), Уральская область (202) и ЦЧО (177). Но, несмотря на это, в крае насчитывалось большое количество разных по уровню развития национальных групп (около 30), что требовало дифференцированного подхода со стороны краевых партийно-государственных органов. Однако проблемы, обозначенные еще в процессе организации Нижне-Волжского края на уровне национальных сельсоветов, так и не были решены, вплоть до очередного этапа районирования. Впоследствии будет поставлена задача перевода делопроизводства на национальные языки в национальных сельсоветах, рассредоточенных в русскоязычных районах, однако она также окажется нереализуемой, поскольку составленную на национальных языках документацию некому будет рецензировать в районных органах власти. При этом введение новой штатной единицы из-за нескольких нацменсельсоветов, разбросанных среди русских сел, не коррелировалось с установкой на сокращение административных расходов. Но и в этнически однородных национальных районах, в условиях коренизированного аппарата управления отсутствие грамотных технических работников и специалистов из националов, которые должны были бы осуществлять весь делопроизводственный оборот, не позволяло перевести делопроизводство на национальные языки – почти все технические работники и специалисты набирались из русских, имевших специальные навыки и более высокий уровень образования. Стремительный рост потребности в специалистах не соответствовал темпу подготовки новых кадров. Счет студентов-националов в технических вузах шел в итоге на единицы из-за большого отсева.

 В результате проблему коренизации аппарата управления в нацменрайонах края удалось решить частично лишь на уровне низового звена. Затянулась и потребовавшая значительных ресурсных усилий и, в первую очередь, ощутимых финансовых затрат кампания по «оседанию» кочующего казахского населения, что в свою очередь, не позволило решать вопросы коренизации в рамках данной этнической группы, проводить ликвидацию неграмотности. Несмотря на проведение системных мероприятий в сфере здравоохранения, не была решена проблема распространения заразных болезней среди нацменьшинств края. При этом в рамках проводимых мероприятий по коренизации государственного аппарата в национальных районах РСФСР лишь одна национальная группа оказалась в разряде «статистов», и это были русские, о которых просто забыли в тот период.

^{1 Ленин В.И. Письмо рабочим и крестьянам Украины по поводу побед над Деникиным // Полное собрание сочинений. М., 1970. Т. 39. С. 151–159.}

^{2 Резолюция Х съезда РКП (б) «Об очередных задачах партии в национальном вопросе. 8-16.03.1921 г. // КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. М., 1983. Т. 2. 1917–1922. С. 360–370.}

^{3 ЦК РКП(б)-ВКП(б) и национальный вопрос / составители Л.С. Гатагова, Л.П. Кошелева, Л.А. Роговая. М., 2005. Кн. 1. 1918–1933 гг. С. 8.}

^{4 Статистический справочник Нижней Волги. 1929–1933. Сталинград, 1934. С. 383.}

^{5 Трайнин И.П. СССР и национальная проблема (по национальным республикам областям Советского Союза). М., 1924.}

^{6 Якубовская С.И. Объединительное движение за образование СССР (1917–1922). М., 1947; Песикина Е.И. Народный комиссариат по делам национальностей и его деятельность в 1917–1918 гг. М., 1950; Осуществление принципов интернационализма в национальной политике КПСС / отв. ред. И.И. Грошев. М., 1975.}

^{7 Генкина Э.Б. Образование СССР. М., 1948.}

^{8 Основные направления изучения национальных отношений в СССР / отв. ред. М.И. Куличенко. М., 1979.}

^{9 Вдовин А.И. Эволюция национальной политики СССР, 1917–1941 // Вестник Московского университета. Серия 8: История. 2002. № 3. С. 3–54. EDN: MBXEER}

^{10 Мартин Т. Империя «положительной деятельности». Нации и национализм в СССР, 1923–1939. М., 2011. EDN: QPSAAZ}

^{11 Прокофьева Е.А. Автономии Поволжья в 1920–1930-е годы: практика национально-государственного строительства // Журнал центрально-азиатских и евразийских исследований. 2021. № 1. С. 23–36. EDN: KNAXRK; Сухова О.А., Филенкова О.А. Национальный вопрос и районирование в РСФСР в 1920-е – начале 1930-х годов: управленческие стратегии и их реализация (по материалам Поволжья) // Новейшая история России. 2017. № 1. С. 62–77. https://doi.org/10.21638/11701/spbu24.2017.104 EDN: YNWWRB}

^{12 Аманжолова Д.А., Дроздов К.С., Красовицкая Т.Ю., Тихонов В.В. Советский национальный проект в 1920–1940‑е годы: идеология и практика. М., 2021. EDN: DGMOGR; Красовицкая Т.Ю. Идеи и практики федерализма в советской национально-культурной политике (1917–1929). М., 2023. EDN: ONTOGN}

^{13 Аманжолова Д.А. Советский федеративный проект и коллизии нациестроительства в 1920–1930-е гг. // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: История России. 2024. Т. 23. № 1. С. 30–40. https://doi.org/10.22363/2312-8674-2024-23-1-30-40 EDN: LOTKCK}

^{14 Чеботарева В.Г. Государственная национальная политика в Республике немцев Поволжья 1918–1941 гг. М., 1999; Чеботарева В.Г. Наркомнац РСФСР: свет и тени национальной политики 1917–1924 гг. М., 2003; Чеботарева В.Г. Национальная политика Российской Федерации. 1925–1938 гг. М., 2008. EDN: QPKCNN}

^{15 Плюцинский С.Н. Национально-государственные отношения на территории Нижнего Поволжья. 1917–1929 гг. : дис. … канд. ист. наук. Волгоград, 2010.}

^{16 Шалыгин А.А. Национальная политика Советского государства в 1917–1928 гг. и ее реализация в Саратовской губернии : дис. ... канд. ист. наук. Саратов, 2010. EDN: QEUIQP}

^{17 Васильева Е.А. История становления полиэтничного состава населения Астраханского края // Труды исторического факультета Санкт-Петербургского университета. Русские древности. 2011. С. 328–341. EDN: OYLJER; Харламов В.В. Этнокультурные связи между этническими группами астраханских ногайцев в рамках дельтовой культуры Нижнего Поволжья // Вестник АГТУ. 2008. № 4. С. 190–194. EDN: JKFRDZ}

^{18 Сычев М.С. Развитие национальных административно-территориальных единиц на Нижней Волге в середине 20-х – начале 30-х гг. ХХ в. // Каспийский регион: политика, экономика, культура. 2012. № 4. С. 48–54. EDN: PRVKZL}

^{19 Постановление ВЦИК и СНК РСФСР «Об образовании Нижне-Волжской области». 21.05.1928 г. // СУ РСФСР за 1928 г. Отд. 1. № 56. ст. 421.}

^{20 Тажуризин А. Очерки о хозяйственном и культурном строительстве в национальных районах Нижней Волги. Сталинград, 1934. С. 17–18.}

^{21 Центр документации новейшей истории Волгоградской области (далее – ДНИВО). Ф. 76. Оп. 2. Д. 14. Л. 20.}

^{22 Постановление ВЦИК РСФСР от 20 марта 1932 г. «Об утверждении положения об отделах национальных меньшинств» // Конституции и конституционные акты РСФСР 1917–1937. Сборник документов под редакцией А.Я Вышинского. М., 1940. С. 237–239.}

^{23 Государственный архив Российской Федерации (далее – ГА РФ). Ф. 1235. Оп. 127. Д. 2. Л. 55, 70.}

^{24 ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 127. Д. 2. Л. 58.}

^{25 ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 127. Д. 2. Л. 58.}

^{26 Государственный архив Волгоградской области (далее – ГАВО). Ф-Р. 313. Оп. 4. Д. 30. Л. 103–103 об.}

^{27 Там же. Л. 50–55 об., 90–93.}

^{28 Северянин. Работа среди нацмен: усилить обслуживание национальных меньшинств // Известия Нижне-Волжского крайисполкома. 1932. № 1–2. С. 23.}

^{29 ГАВО. Ф-Р. 313. Оп. 4. Д. 30. Л. 90–91.}

^{30 В.К. Работа среди нацмен: Ленинская нацполитика в действии // Известия Нижне-Волжского крайисполкома. Январь. 1932. № 1–2. С. 23.}

^{31 ГАВО. Ф. 313. Оп. 4. Д. 30. Л. 128–131.}

^{32 Тажуризин Анвер. Обслуживание национальностей в Сталинградском крае // Революция и национальности. 1935. № 6. С. 63–72.}

^{33 ГАВО. Ф-Р. 313. Оп. 4. Д. 30. Л. 14–17.}

^{34 Аитов Г. Новый алфавит и великая революция на Востоке (к межрайонным и краевой конференции по вопросам нового алфавита). Саратов, 1932. С. 16.}

^{35 Постановление ВЦИК и СНК РСФСР «О введении среди тюрко-татарских народностей, населяющих территорию РСФСР, не входящих в состав автономных республик или автономных областей, нового тюрко-татарского латинизированного алфавита». 15.10.1928 г. // СУ РСФСР за 1928 г. Отд. I. № 130. Ст. 846; Постановление ВЦИК и СНК СССР «О новом латинизированном алфавите народов арабской письменности СССР». 07.08.1929 г. // СЗ СССР за 1929 г. Отд. 1. № 52. Ст. 477.}

^{36 Аитов Г. Новый алфавит и великая революция на Востоке (к межрайонным и краевой конференции по вопросам нового алфавита). Саратов, 1932. С. 29.}

^{37 ГАВО. Ф-Р. 313. Оп. 4. Д. 26. Л. 4; Аитов Г. Новый алфавит и великая революция на Востоке... С. 41.}

^{38 Аитов Г. Новый алфавит и великая революция на Востоке... С. 31.}

^{39 Там же. С. 32.}

^{40 ГАВО. Ф-Р. 313. Оп. 4. Д. 26. Л. 14.}

^{41 Там же. Д. 2. Л. 16 об. – 17.}

^{42 Там же. Д. 25. Л. 9.}

^{43 ЦДНИВО. Ф. 76. Оп. 2. Д. 22. Л. 19.}

^{44 Аитов Г. Новый алфавит и великая революция на Востоке... С. 36.}

^{45 ЦДНИВО. Ф. 76. Оп. 1. Д. 69. Л. 6, 12.}

^{46 ГАВО. Ф-Р. 313. Оп. 4. Д. 26. Л. 30–30 об.}

^{47 Там же. Д. 30. Л. 73.}

^{48 Аитов Г. Новый алфавит и великая революция на Востоке...  С. 40.}

^{49 ЦДНИВО. Ф. 76. Оп. 2. Д. 14. Л. 7.}

^{50 Аитов Г. Новый алфавит и великая революция на Востоке...  С. 43.}

^{51 ГАВО. Ф-Р. 313. Оп. 4. Д. 30. Л. 73.}

^{52 ГАВО. Ф-Р. 313. Оп. 4. Д. 26. Л. 30.}

^{53 Там же. Л. 92 об.}

^{54 Там же. Д. 30. Л. 50–55 об.}

^{55 Там же. Л. 128–131.}

^{56 Там же. Л. 122–122 об.}

^{57 ГАВО. Ф-Р. 313. Оп. 4. Д. 30. Л. 14–17, 144, 147 об.}

^{58 Там же Оп. 1. Д. 1568. Л. 47–52.}

^{59 Там же. Оп. 4. Д. 30. Л. 72 об.}

^{60 Там же. 4. Д. 26. Л. 27–28.}

^{61 Там же. Л. 20, 23–24.}

^{62 ГАВО. Ф-Р. 313. Оп. 4. Д. 26. Л. 23–24.}

^{63 Там же.}

^{64 Там же. Л. 1–2.}

^{65 Там же. Л. 38–39 об.}

^{66 Там же. Д. 30. Л. 121 об.}

^{67 Там же. Д. 26 Л. 38–39 об.}

^{68 Луночкин А.В., Фурман Е.Л. Сталинград накануне индустриализации: социально-культурное развитие и благоустройство // Вестник Волгоградского государственного университета. Серия 4, История. Регионоведение. Международные отношения. 2020. Т. 25. № 3. С. 11. https://doi.org/10.15688/jvolsu4.2020.3.1 EDN: NIMUDT}

^{69 ГАВО. Ф-Р. 313. Оп. 4. Д. 26 Л. 39 об.}

^{70 Аитов Г. Новый алфавит и великая революция на Востоке... С. 37.}

^{71 Там же. С. 39.}

^{72 Там же. С. 38–39.}

^{73 Там же. С. 21.}

^{74 ГАВО. Ф-Р. 313. Оп. 4. Д. 30. Л. 90–93, 120–121 об.}

^{75 ГАВО. Ф-Р. 313. Оп. 4. Д. 30. Л. 129 об.}

^{76 ГА РФ. Ф-Р. 1235. Оп. 125. Д. 27. Л. 22 об.}

^{77 Там же. Д. 31. Л. 410.}

^{78 ЦДНИВО. Ф. 76. Оп. 1. Д. 69. Л. 37–37 об.}

^{79 Нурмаков Н.Н. III Всероссийское совещание работников среди национальных меньшинств // Революция и национальности. 1934. № 1. С. 85.}

^{80 ЦДНИВО. Ф. 76. Оп. 2. Д. 14. Л. 37, 76.}

^{81 Там же. Оп. 1. Д. 69. Л. 37–37 об.}

^{82 Там же. Оп. 2. Д. 14. Л. 11.}

^{83 ГАВО. Ф. 313. Оп. 4. Д. 25. Л. 41–42.}

^{84 Статистический справочник Нижней Волги. 1929–1933. Сталинград, 1934. С. 411.}

^{85 ГАВО. Ф-Р. 313. Оп. 4. Д. 30. Л. 156.}

^{86 Мурзин. Борьба с трахомой в СССР // Революция и национальности. 1933. № 7. С. 70–73.}

^{87 И.С. О национальных медицинских кадрах при соответствующих мединститутах // Революция и национальности. 1933. № 7. С. 52–54.}

^{88 Докладная записка секретаря ЦК ВЛКСМ А.В. Косарева секретарю ЦК ВКП (б) Л.М. Кагановичу о заболеваниях трахомой и мерах борьбы с ней в национальных областях и автономных республиках РСФСР». 27.12.1933 г. // ЦК ВКП(б) и национальный вопрос / Составители Л.С. Гатагова, Л.П. Кошелева, Л.А. Роговая, Дж. Кадио. М., 2009. Кн. 2. 1933–1945. С. 41–44.}

About the authors

Ekaterina L. Furman

Author for correspondence.
Email: ekaterina.furman@volsu.ru
ORCID iD: 0000-0001-7346-295X
SPIN-code: 6018-6597

PhD in History, Associate Professor, Associate Professor of the Department of History and International Relations

References

Supplementary files