Russian Empire’s Monitoring of Turkish-Kazakh and Dzungar-Kalmyk Diplomatic Relations and It’s Methods of Countering Them in the 1730-1740s

Full text / tables, figures

Введение

Актуальность. Во второй четверти XVIII в. юго-восточное направление внешней политики Российской империи было ориентировано на обеспечение безопасности ее степных подданных и противодействие антироссийскому влиянию со стороны соседних региональных держав.

Одним из последствий вхождения в состав России Младшего (1731 г.) и Среднего (1740 г.) казахских (киргиз-кайсацких) жузов, а ранее Калмыцкого ханства должен был стать отказ их правителей от самостоятельной внешней политики. Главным образом это требование относилось к отказу от дипломатических сношений с Османской империей и Джунгарским ханством. С Турцией и ее вассалами – крымскими и кубанскими татарами (ногайцами) казахский народ связывала принадлежность к тюркской языковой группе и исповедание ислама. Калмыков джунгарские правители и вовсе рассматривали как часть своего народа, откочевавшего в волжско-уральские степи.

Степень изученности проблемы. В исторической литературе наиболее полно и последовательно представлена история российско-казахстанских отношений^[1], а также отношения России, правителей казахских жузов и Калмыцкого ханства с соседними центральноазиатскими странами и народами в XVIII в.^[2] Противодействие Российской империи турецко-казахским дипломатическим связям анализируется в работах Ж.Б. Кундакбаевой, И.В. Торопицына^[3].

Дипломатические контакты между представителями властных элит Джунгарского и Калмыцкого ханств в рассматриваемый период также не обойдены вниманием историков. Российскими исследователями они рассматриваются в контексте политической борьбы в Калмыцком ханстве. Прослеживается активная подстрекательская деятельность вдовы хана Аюки, Дарма-Балы, намеревавшейся с частью улусов уйти в Джунгарию^[4]. Б.У. Китинов обращает внимание на коллективную память ойратов, обеспечивавшую сохранение их этнической идентичности. В качестве примера автор ссылается на политику джунгарского хунтайджи Галдан-Церена, который в начале 1740 г. в письме к калмыцкому хану Дондук-Омбо напоминал об их общей ойратской истории^[5].

Цель исследования – определить степень успешности деятельности российских имперских властей по отслеживанию турецко-казахских и джунгаро-калмыцких дипломатических связей и противодействие им в 30–40-е гг. XVIII в. Ранее оба этих направления российской политики изучались обособленно.

Источниковая база. Значительный массив документов, характеризующих политическую обстановку в Казахской степи и в сопредельных с ней странах в XVIII в., отложился в фондах Оренбургской комиссии (экспедиции) (Ф. 1, 2) и Оренбургской губернской канцелярии (Ф. 3) Объединенного государственного архива Оренбургской области. Собрание документов внешнеполитической направленности оказалось в Оренбургском архиве не случайно. В обязанности начальников Оренбургской экспедиции (комиссии), а затем и губернаторов входило не только административное управление обширным Оренбургским краем, но и представительская миссия по выстраиванию дипломатических отношений с казахскими правителями, а при необходимости и с их соседями: джунгарами, калмыками, каракалпаками, туркменами и другими.

Сношения с правителями Калмыцкого ханства находились в непосредственном ведении астраханских губернаторов. А так как оренбургским, как и астраханским губернаторам постоянно приходилось выступать посредниками в разрешении конфликтов между калмыками и казахами, копии документов «по калмыцким делам» также поступали в Оренбургскую губернскую канцелярию.

Меж трех империй: «дипломатическое лавирование» хана Абулхаира

Принятие Младшего жуза в российское подданство не привело к существенным изменениям в отношениях между ханом Абулхаиром и оппозиционно настроенной казахской знатью. Абулхаир надеялся, опираясь на авторитет и военную мощь Российской державы, установить единоличное и наследственное правление над всем казахским народом^[6]. При этом ни сам хан, ни многочисленная казахская знать в лице султанов и батыров вовсе не желали в угоду российским интересам отказываться от суверенных прав в выстраивании отношений с соседними народами и их правителями. Ежегодно из приграничных с Казахской степью российских губерний в Коллегию иностранных дел поступали донесения о «воровских» поступках «ветреных» казахских кочевников, а именно: ограблении торговых караванов, нападении на жилища и кочевья русских подданных (казаков, башкир, калмыков). Набеги на последних могли рассматриваться как содействие Османской империи и ее союзникам, с которыми Россия воевала в 1735–1739 гг.

В ходе военных кампаний калмыцкие конники самостоятельно и совместно с донскими казаками нанесли ряд существенных поражений противникам на Северном Кавказе и в Крыму, содействовали овладению русскими войсками Азовской крепостью^[7]. Однако опустошительные набеги казахов на калмыцкие улусы заставляли калмыцких военачальников прерывать походы и возвращаться в родные степи. Наместник калмыцкого ханства Дондук-Омбо требовал от российского правительства принятия энергичных мер к возвращению пленных и возмещению понесенного ущерба. Калмыцкий правитель напоминал, что война с Османской империей еще не закончилась и, если его требования не будут удовлетворены, то он откажется от участия в новом походе на Кубань^[8].

Тогда же, в 1737 г., в Петербурге было получено известие, что крымский хан рассчитывает заключить с Абулхаир-ханом военный союз. Плененный у Черного Яра казах Ченга, пришедший в январе того же года на Волгу с Телеп-батыром для нападения на калмыцкие улусы, рассказал, что двумя месяцами ранее к хану Абулхаиру приезжало посольство от крымского хана в составе десяти человек. Крымцы просили правителя Младшего жуза направить к ним свое войско. Для какой цели понадобилось крымским татарам казахское войско, пленник не сообщил, но зато заметил, что «по просьбе крымского хана хотел де хан их дать войско, а какое число не знает»^[9].

Следующий дипломатический контакт представителей Абулхаир-хана теперь уже с послами самого турецкого султана был зафиксирован в ноябре 1741 г. в Петербурге. По этому случаю в Коллегии иностранных дел была составлена «Записка выговору, каков имеет учинен быть при поступке Киргиз-кайсацкой меньшой орды Абулхаир хана посланцам Кутыр батыру и Бабеку». Хану сообщалось, что российскому правительству стало известно о посещении его посланцами квартиры турецкого посла, где они якобы заявили о желании «быть со всей своей ордой в подданстве султана турецкого». Такое поведение казахских дипломатов было расценено как нарушение присяги на подданство. В «Записке» выражалась уверенность, что Абулхаир и старшины «довольно ведают, из того, их народу пользы быть не может». Абулхаиру давалось понять, что императрица ему по-прежнему доверяет и в его власти определиться с наказанием для своих посланцев за их «придерзностный» поступок. Однако в ознаменование своего восшествия на российский престол Елизавета Петровна повелела не только не наказывать казахских дипломатов, но и отпустить их с подобающим вознаграждением^[10].

Казахские старшины были осведомлены о ходе русско-турецкой войны и непростых отношениях России с Османской империей после ее окончания. Некоторым «дипломатическим лукавством» выглядят слова Нуралы-султана, который 22 августа 1740 г., во время переговоров с генерал-лейтенантом князем В.А. Урусовым, заметил:

Мы-де, как дикие тарпаны <…> про турецкое войско, как оное сильно и многолюдно, подлинно ничего не знаем^[11].

Тогда же Джанбек-батыр поинтересовался судьбой Азова, спросив, к какому государству теперь принадлежит этот город. Однако Нуралы-султан признал, что они осведомлены о заключении вечного мира между двумя империями. Последнее обстоятельство произвело большое впечатление в Казахской степи. Отдавая должное силе Русской армии, султан заверил В.А. Урусова в том, что «ежели б-де указом е. и. в. повелено было и нам служить против ея неприятелей, то-де и мы готовы^[12].

Сам Абулхаир-хан в письмах, адресованных высокопоставленным российским чиновникам, ставил себе в заслугу добровольный выбор российской короны, предпочтя ее переходу в подданство могущественных мусульманских держав – Османской империи или Персии. Так в письме, доставленном в Оренбург 2 июля 1745 г., он напомнил оренбургскому губернатору И.И. Неплюеву что «между ними есть <…> еще турецкий мусульманский султан». Столь откровенный «дипломатический выпад» казахского хана объяснялся неприязненным отношением лично к Неплюеву и невыполненными, по его мнению, обещаниями, данными российской стороной. Абулхаир считал, что оренбургский губернатор его обманывает и вводит в заблуждение правительство:

когда вы сами пожелаете, то указ имеете, а не пожелаете, то говорили якобы указу нет и, думаю так, что всякое позволение у вас имеется^[13].

Хан пребывал в уверенности, что город Оренбург был построен для него и его народа. У И.И. Неплюева имелся об этом высочайший указ, который он скрывал и принимал хана и его послов, когда желал выразить гостям почтение. Даже пребывание в России в качестве аманата своего сына Кожахмет-султана он приписывал интригам Неплюева при царском дворе^[14].

У казахов Младшего и Среднего жузов, очевидно, имелись сомнения, что Российская империя в полной мере сможет выполнить взятое на себя обязательство защитить их как своих подданных от джунгарской агрессии. В 1733 г. джунгары уже подчинили себе Старший жуз, и его старшины ежегодно отправляли к джунгарскому хунтайджи своих аманатов. После разорительного джунгарского нашествия, случившегося в 1741 г., на посылку аманатов в Джунгарию согласились и правители Среднего жуза – Абулмамбет и Кушык. Двойственную позицию в отношении джунгарского подданства занял Абулхаир. Хан сам рассказал Д. Гладышеву о приезде в его ставку джунгарских послов и требовании Голдан-Цэрена отправить к нему в аманаты ханского сына и детей знатных старшин. В ответ якобы Абулхаир заявил, что без согласия России он это требование выполнить не может. Усомниться в искренности хана позволяет свидетельство, полученное 10 января 1742 г. от посланника джунгарского правителя зайсанга Кошку к Абулхаир-хану. Выяснилось, что еще в 1740 г. правитель Младшего жуза сам присылал к Галдан-Церену своих послов во главе с батыром Кутлумбетом и просил в обмен на подданство и содержание в аманатах ханского сына передать ему в управление города Туркестан и Ташкент^[15].

Дипломатические демарши хана Абулхаира получили неоднозначную оценку в литературе. В.Я. Басин придерживался мнения, что казахский хан, заигрывая с Россией и Джунгарией, «рассчитывал путем обещаний и посул как России, так и Джунгарии извлечь для себя побольше выгод»^[16]. И.В. Ерофеева считает, что, ведя двойную игру, хан Абулхаир заставил русское правительство осознать, что «пассивность в вопросе развития военной экспансии Джунгарского ханства в направлении казахских жузов таит в себе немалую опасность для геостратегических интересов российской короны в регионе». В перспективе объединение Джунгарии с казахскими жузами могло привести к образованию мощной кочевой державы – некой новой «Золотой орды». В результате России пришлось отказаться от прежней тактики стороннего наблюдателя военных действий между казахами и их юго-восточными соседями и решительно вмешаться в казахско-ойратские отношения^[17].

В инструкциях пограничным командирам предписывалось в случае нападения джунгар допускать расположение казахских улусов вблизи русских крепостей. Но к изнурительной степной войне Россия не была готова и предпочитала действовать дипломатическими средствами. В 1742 г. в Джунгарию из Оренбурга было отправлено специальное посольство во главе с майором К. Миллером. Итогом этой дипломатической миссии стало освобождение из джунгарского плена 35 казахских султанов, в том числе султана Абылая, провозглашенного в 1771 г. ханом^[18].

В 1740-е гг. от информаторов в Казахской степи и от калмыцких правителей в Петербург начали поступать тревожные слухи, которые вполне могли распространяться и самими казахскими старшинами, о возможном откочевании казахов на Кубань. Об этом, в частности, поручику Д. Гладышеву, осенью 1741 г. отправленному с посольством в Казахскую степь, сообщил батыр Мунияк. Донесения о задержании казахских посланников на Кубань поступали и из Калмыцкого ханства^[19]. В 1740 г. калмыцкий хан Дондук-Омбо уведомил начальника Оренбургской комиссии генерал-лейтенанта Урусова о том, что «киргизцы случая ищут, чтоб возможно им с ордами Кубани достигнуть»^[20].

Непосредственное подтверждение этих слухов было получено весной 1742 г., когда наместник калмыцкого ханства Дондук-Даши передал астраханским властям привезенного кубанскими посланцами казаха Доспула Ишимбетева. Выяснилось, что он был одним из двух порученцев казахских султанов, отправленных в Крым еще в 1738 г. Спустя два года Ишимбетову удалось добраться до Крыма и добиться аудиенции у крымского хана. Из разговоров с кубанскими татарами посланец Дондук-Даши, калмык Тебежик узнал, что Ишимбетову было поручено уговорить крымского хана совершить нападение на калмыцкие улусы. Война Крыма с калмыками облегчила бы объединение казахов с кубанцами. Намерение казахских султанов расстроил кубанский сераскер Салим-Гирей, не пожелавший видеть казахов в своих владениях^[21].

На основании представленных в Коллегию иностранных дел донесений Астраханской губернской канцелярии вменялось в обязанность не пропускать казахов «на Кубань и с Кубани в кайсаки ни под каким видом»^[22].

«Всячески препятствовать, а по возможности задерживать посланников и курьеров, перевозящих корреспонденцию из Джунгарии в ставку калмыцкого хана и обратно»

Однако если возможное переселение казахов на Кубань по большей части носило гипотетический характер, то переход значительной массы калмыков в пределы Джунгарского ханства, случившийся в 1701 г., вполне мог повториться, и, как известно, повторился семьдесят лет спустя в куда более значительном масштабе. Тогда же, в 1701 г., сын Аюки-хана Санджаб, поссорившись с отцом, с 15 тыс. кибитками калмыков торгоутов ушел в Джунгарию. Джунгарский правитель хунтайджи Цэван-Рабдан повелел распределить пришельцев по своим улусам, а самого Санджаба с семью его калмыками отпустил обратно к Аюке-хану^[23]. В Джунгарском ханстве переселившиеся с Волги калмыки подверглись дискриминации. В.А. Моисеев отмечает, что их нещадно эксплуатировали и угнетали, решавшихся на побег, ловили и наказывали клеймением^[24]. В первой половине XVIII в. имели место и обратные примеры, когда конфликтовавшие с правителем Джунгарского ханства владельцы и зайсанги уходили со своими улусами на Волгу. Так, в 1727 г. в Калмыцкое ханство вынужден был бежать Лоузан-Шоно, обвинявшийся наследником джунгарского престола в убийстве хунтайджи Цэван-Рабдана^[25].

В Петербурге джунгарско-калмыцкие дипломатические контакты отслеживали с особой тщательностью и внимательно анализировали в Коллегии иностранных дел. Подробная информация об их обнаружении и необходимые по такому случаю инструкции в обязательном порядке поступали в Астраханскую и Оренбургскую губернские канцелярии.

Российское правительство и военные администрации юго-восточных губерний прикладывали немало усилий для пресечения каналов связи между Джунгарским и Калмыцким ханствами. Одно из таких посольств, направлявшееся к возведенному Анной Иоанновной в ханское достоинство Дондук-Омбо, было задержано в Самаре в августе 1741 г. Хунтайджи Голдан-Цэрен призывал калмыцкого хана забыть «прежние ссоры и раздоры» между торгоутами и джунгарами, обменяться посольствами и жить в согласии^[26].

Калмыцко-джунгарские дипломатические контакты активизировались после назначения Дондук-Даши наместником Калмыцкого ханства. В марте 1742 г. он встречался и вел переговоры с послами Голдан-Цэрена. Джунгары пытались склонить наместника к заключению военно-политического союза против Китая. При обмене мнением поднимался и религиозный вопрос. Джунгарские послы заострили внимание на болезненной для калмыков проблеме – возможности совершать паломничества к Далай-ламе, чем без всяких препятствий пользовались жители их страны. Однако, как отмечает А. А. Курапов, Дондук-Даши отнесся крайне прохладно к предложениям джунгарских послов с учетом интересов России, опасавшейся обострения отношений с Китаем^[27].

В 1745 г. Дондук-Даши вновь представилась возможность продемонстрировать преданность российской короне. Им были задержаны и переданы полковнику Н.Г. Спицыну два казаха-томута Джемембет и Узенбай с письмами и подарками к вдове Аюки-хана, ханше Дарма-Бале.

Российским правительством Дарма-Бала рассматривалась как сторонница джунгарской ориентации. Она приходилась двоюродной сестрой джунгарскому хунтайджи (титул правителя Джунгарии. – С.Д.) Цэван-Рабдану. По мнению А.В. Цюрюмова, Дарма-Бала могла быть причастной к откочевке в 1701 г. в Джунгарию группировки волжских калмыков^[28]. После смерти хана Аюки в 1724 г. Дарма-Бала активно вмешивалась в борьбу его сыновей и внуков за ханский престол, выступала против вмешательства царского правительства в порядок престолонаследия. Ее авторитет был настолько высок, что Намки-гелюн, занимавший вторую ступень после Шакур-ламы в иерархии буддийского духовенства, осмелился предложить астраханскому губернатору передать верховную власть над калмыцким народом ханской вдове^[29]. В 1741 г., после смерти Дондук-Омбо, вдовствующая ханша вновь попыталась вмешаться в борьбу за престолонаследие и добиться возведения в ханское достоинство своего второго сына Галдан-Данджина. Однако в том же году он был убит в сражении против сторонников вдовы Дондук-Омбо ханши Джан^[30].

В инструкции, составленной в Коллегии иностранных дел для назначенного 19 июля 1745 г. к управлению калмыцкими делами генерал-лейтенанта Д.Ф. Еропкина, о Дарма-Бале говорилось, что после смерти мужа она состояла в переписке с хунтайджи и просила «оного о приеме улусов калмыцких к себе в зюнгорский народ». К переходу в джунгарское подданство Дарма-Бала склоняла и калмыцких владельцев. Однако астраханскому губернатору А.П. Волынскому при посредничестве Шакур-ламы удалось раскрыть и прекратить подстрекательскую деятельность вдовствующей ханши^[31].

Свидетельством неблагонадежности Дарма-Балы могло служить перехваченное письмо ее родного брата Гумунг-ламы, который возглавлял буддийское духовенство Джунгарии и являлся ближайшим сподвижником Галдан-Церена^[32]. Гумунг призывал сестру довериться Галдан-Церену, ссылавшемуся при присяге на «Желтый закон и прежнюю четырех ойратов власть». Джунгарский правитель имел в виду буддийское вероисповедание и средневековую конфедерацию, объединявшую хошутов, торгоутов, дербетов и элётов (джунгаров)^[33], живших всегда «союзно и любовно»^[34]. К Дарма-Бале лама обращался не только как родственник («я тебя только одну мою меньшую сестру имею»), но и как духовный наставник:

… совет тебе представляю, что лучше умереть, нежели от закона своего отступить и учиниться россиянином. И может быть, ты сим моим словам не поверишь и признавать будешь оные за ложь, но я, будучи [буддийским. – С.Д.] иереем, ложно говорить не могу^[35].

Второе письмо к Дарма-Бале было написано от имени казахского хана Абулхаира. По свидетельству Дондук-Даши, казахский хан пытался убедить вдовствующую ханшу, что сын ее Галдан-Данжин жив и содержится при императорском дворе в Петербурге. Во время допроса, проведенного в ставке наместника Калмыцкого ханства, Джемембет показал, что послан он своим господином Абылай-султаном с письмами к ханше Дарма-Бале и вручить должен он их был «от россиян и калмык секретно». От имени брата в подтверждение письма ему было велено призвать, чтобы «она веры своей не оставляла и не забывала своего бога. Лучше смерть, нежели русский закон принять». Если же ханша все-таки решится на переход в Джунгарию, то через того же Джемембета она должна была сообщить о том Абылай-Султану. Абылай, в свою очередь, обязался собрать войско, приблизиться к калмыцким улусам и принять Дарма-Балу. А вот о том, одна ли должна будет уходить ханская вдова или Абылай-султан станет «подзывать» ее со всем улусом, Джемембет определенно ответить не смог^[36].

Патриарх научного калмыковедения Н.Н. Пальмов ссору между Дондук-Даши и Дарма-Балой объяснял разницей подходов в определении союзников Калмыцкого государства и будущей судьбы калмыцкого народа. Ханша желала увести калмыков в Джунгарию, наместник Калмыцкого ханства строил планы совместных с Абулхаир-ханом военных действий в Средней Азии против персидского шаха Надира^[37]. Установление контактов Дарма-Балы с казахскими правителями за спиной Дондук-Даши могло означать заинтересованность последних в оставлении калмыками Нижнего Поволжья. В таком случае казахи могли рассчитывать на беспрепятственное взаимодействие со своими потенциальными союзниками крымскими и кубанскими татарами и на поддержку турецкого султана, а в случае джунгарской агрессии или конфликта с Российской империей – откочевать на Кубань.

В сложившейся ситуации Дондук-Даши решил обратиться за поддержкой к императрице Елизавете Петровне и добиться от нее указа о высылке за пределы Калмыцкого ханства Дарма-Балы. Он поставил задачу поссорить хана Абулхаира и Абылай-султана с царским двором и дискредитировать астраханского губернатора В.Н. Татищева. Дондук-Даши старался уверить императрицу в том, что астраханский губернатор покровительствует ханской вдове и распространяет о нем, наместнике, порочащие его ложные слухи.

В письме на высочайшее имя, датированном 12 мая 1745 г., Дондук-Даши обращал внимание императрицы, что «Дарма Бала от природы своей имеет укорененную злобу», а В.Н. Татищев «нарочно ее защищает». Далее калмыцкий правитель ссылается на письмо астраханского губернатора, в котором Татищев открыто подозревает его в подготовке убийства ханши и разорении ее улуса, ставит ему в вину получение взятки за разрешение на продажу персидским купцам калмыцких лошадей. Последнее обстоятельство особенно возмутило Дондук-Даши:

всяк обо мне знает, что я к взяткам не ласков и за деньги дел не делаю, и что я к деньгам не таков как он, и честь мою и меня самого за деньги не променяю^[38].

Для восстановления справедливости Дондук-Даши решился даже просить императрицу произвести при Высочайшем дворе судебное разбирательство с личным участием В.Н. Татищева и Дарма-Балы. Интересы наместника в судебном процессе должен был представлять его родной брат Яндак. «А будет очная ставка и доказательства не надобны^[39]», – отмечал он.

Сурового наказания, по мнению Дондук-Даши, заслуживали и казахские правители Абулхаир-хан и Абылай-султан. Будучи российскими подданными, они выступили посредниками между Дарма-Балой и ее высокопоставленным джунгарским родственником.

В 1741 г. Абылай-султан попал в плен к джунгарам и пробыл в Джунгарском ханстве два года. По возвращении Абылай сетовал хану Среднего жуза Абулмамету, что никакой помощи ни от него, ни от других казахских владельцев он не получал и никаких усилий к его вызволению из неволи они не предпринимали «так, что хотя б он и день свой тамо окончил». Освобожден же он был исключительно по высочайшему «призрению и милосердию» ее императорского величества Елизаветы Петровны,

за что он, Абылай салтан, во всевозможном к е. и. в. усердии себя объявляет и что он за е. и. в. вечно бога молить должен^[40].

Теперь же из содержания писем и показаний Джемембета выяснилось, что во время пребывания Абылай-султана в джунгарском плену он подружился с братом и племянником ханши Дарма-Балы. Сам Голдан-Цэрен, если верить Абылаю, «почитает его за сына» и отпустил его в Киргиз-кайсацкую орду с награждением. А перед отъездом «джунгарские друзья» попросили Абылай-султана об услуге, «чтоб он ее, ханшу, подозвал к уходу к ним в зюнгоры (Джунгарию. – С.Д.)^[41].

В письме к императрице Дондук-Даши ссылался на некий высочайший указ, повелевавший ему совместно с яицкими казаками идти войной на казахов. Но калмыцкое войско губернатор В.Н. Татищев к походу не допустил на том основании, что «помянутые кайсаки состоят в миру». Однако, как неоднократно замечал наместник Калмыцкого ханства, «оные кайсаки крепкого мира содержать не могут»^[42].

В историографии нет единой точки зрения на причины разногласий между Дондук-Даши и В.Н. Татищевым. В спектре предлагаемых объяснений: взаимная неприязнь губернатора и наместника друг к другу (Н.А. Попов); стремление Татищева заставить Дондук-Даши неукоснительно исполнять принятые обязательства и не злоупотреблять властью ради личного обогащения (А.Г. Кузьмин, Я.А. Гордин); ухудшение социально-экономических условий в Калмыцком ханстве и чрезмерное вмешательство в его дела со стороны астраханской администрации (М.М. Батмаев, В.Н. Максимов, А.В. Цюрюмов). В контексте данного исследования особого внимания заслуживает высказанное еще в 20-е гг. XX в. мнение А.К. Лебединского и Н.Н. Пальмова о желании наместника Калмыцкого ханства выйти из российского подданства^[43].

Конфликтная ситуация, сложившаяся в юго-восточном порубежье, обеспокоила Коллегию иностранных дел главным образом с точки зрения внешних вызовов, способных подорвать российское влияние в регионе. А именно:

• ослабление Калмыцкого ханства. Казахские старшины могли воспользоваться этим обстоятельством для нападения на калмыцкие улусы в зимнее время;
• прямые дипломатические контакты между калмыцкими и казахскими владельцами без ведома России могли привести к складыванию казахско-калмыцкого военного союза;
• при содействии казахов калмыки могли откочевать в Джунгарию.

Оренбургскому губернатору И.И. Неплюеву были даны разъяснения по всем указанным пунктам. Перед уполномоченными чиновниками ставилась задача «удержать» переписку между казахскими и калмыцкими владельцами. Задержанных казахских послов к Дарма-Бале предписывалось после допросов ссылать на жительство в Архангельск. Этим решением российское правительство рассчитывало между «наместником Ханства и киргис кайсацкой старшиной некоторую холодность произвесть, и, чтоб впредь другим с такими делами ездить было неповадно»^[44]. Саму же возможность военного партнерства между казахами и калмыками «по их древним и непримирительным междоусобным злобам» члены Коллегии сочли маловероятной, но для страховки предписали «иметь пристойную предосторожность»^[45].

Также под сомнение была поставлена возможная откочевка калмыков в Джунгарию самого наместника или кого-либо из владельцев. Ведь калмыцкой знати было известно о самовластии джунгарского правителя^[46]. К тому же еще были живы воспоминания об откочевке 1701 г., закончившейся закабалением калмыцких переселенцев джунгарскими феодалами. Учитывался также менталитет кочевого народа. Предполагалось, что если даже казахские ханы и старшины дадут согласие калмыкам на переход через их степи, то рядовые казахи обязательно воспользуются своим численным превосходством для нападения на переселенцев^[47].

Указ завершало предписание пограничным властям иметь предосторожность от возможных прорывов к Волге казахских группировок и к принятию мер по защите калмыцких улусов^[48].

В русле представленных разъяснений были удовлетворены или скорректированы прошения наместника Калмыцкого ханства. «Калмыцкие дела» были переданы в распоряжение генерал-лейтенанта Еропкина. Дарма-Бала отправлена на жительство в Саратов. Река Яик объявлялась границей между казахскими жузами и Калмыцким ханством. Их правителям запрещалось обмениваться посольствами и вступать друг с другом в переписку. Для предосторожности от казахских нападений наместнику было дозволено отправить на Яик 30 наблюдателей и расположить их на форпостах совместно с яицкими казаками^[49].

Выводы

Изучение юго-восточного направления внешней политики России свидетельствует о том, что вхождение в ее состав Калмыцкого ханства и казахских жузов в рассматриваемый период еще носило формальный и в основном декларативный характер. Достигнутые договоренности часто нарушались «ветреными» кочевниками. Запрет на дипломатические сношения их правители легко обходили, пользуясь открытостью степных границ и недостаточными военно-административными ресурсами пограничных губерний России. Положение осложнялось стремлением Джунгарского ханства возбуждать сепаратистские настроения среди степных народов, близких им по языку или образу жизни.

Объективным препятствием для турецко-казахского и джунгаро-калмыцкого сближения выступали нередко случавшиеся конфликты между казахами и калмыками. Поводом для раздоров обычно становились инициированные одной из сторон угоны лошадей, скота или захват пленных. В свою очередь, и российское правительство старалось поддерживать казахско-калмыцкие отношения в состоянии «холодного мира», не допускать возникновения крупных военных конфликтов между ними и в то же время пресекать любые попытки к их сближению. Для обеспечения своего верховенства Российская империя стремилась поддерживать пророссийски настроенных представителей феодальной знати, «умиротворять», а в случае упорного неповиновения задерживать и наказывать ссылкой сепаратистов. Несомненным достижением российской дипломатии к середине XVIII в. стало восприятие императорских особ их степными подданными в качестве высших арбитров во внутренних спорах и сюзеренов, взявших на себя обязательство обеспечивать им защиту от внешних врагов. В то же время при совпадении интересов представители калмыцкой и казахской элит успешно взаимодействовали. Примером такого взаимодействия в первой половине 1740-х гг. стала посредническая миссия казахских правителей по установлению контактов калмыцкой ханши Дарма-Балы с ее джунгарскими родственниками. В целом, в 30–40-е гг. XVIII в. Коллегии иностранных дел и исполнявшим ее указания астраханским и оренбургским губернаторам удавалось находить способы к отслеживанию и противодействию турецко-казахским и джунгаро-калмыцким дипломатическим связям.

_{¹ Аполлова Н.Г. Экономические и политические связи Казахстана с Россией в XVIII – начале XIX в. М., 1960; Басин В.Я. Россия и казахские ханства в XVI–XVIII вв. Алма-Ата, 1971; Ерофеева И.В. Хан Абулхаир: полководец, правитель, политик. Алматы, 2007; Васильев Д.В. Вступление казахов в подданство Российской империи как результат региональной дипломатии // Научное обозрение. Серия 2. Гуманитарные науки, 2015. № 2. С. 123–128. EDN: UCOMOR; Болдырева О.Н. Калмыцкое ханство в восточной политике России с начала XVIII в. и до 1771 г. // Наука и современность. 2016. № 1. С. 256–269. DOI: 10.17117/ns.2016.01.256. EDN: WYGTSZ}

_{² Моисеев В.А. Джунгарское ханство и казахи в XVII–XVIII вв. Алма-Ата: Гылым, 1991. 238 с. ISBN: 5-628-00769-2. EDN: BMQFBU; Кундакбаева Ж.Б. «Знаком милости Е.И.В…»: Россия и народы Северного Прикаспия в XVIII веке. М.; СПб., 2005; Гуломов Х.Г. Дипломатические отношения государств Средней Азии с Россией в XVIII – первой половине XIX века. Ташкент, 2005.}

_{³ Кундакбаева Ж.Б. «Знаком милости…; Торопицын И.В. 1) Оборона калмыцких улусов в 30–40-х гг. XVIII в. // Материалы международной научной конференции «Единая Калмыкия в единой России: через века в будущее», посвященной 400-летию добровольного вхождения калмыцкого народа в состав Российского государства (г. Элиста, 13–18 сентября 2009 г.). Элиста: Джангар, 2009. С. 345–346. EDN: TIQCYZ; 2) Несостоявшийся альянс: казахско-крымские отношения и политика России во второй четверти XVIII в. // Тюркоязычный сборник 2013–2014. Памяти Сергея Григорьевича Кляшторного. М., 2016. С. 307–319.}

_{⁴ Курапов А.А. Российское государство и буддийская церковь на юге России: этапы эволюции социально-политического взаимодействия в XVII – начале XX вв. Астрахань, 2018. С. 217; Торопицын И.В. Ханша Дарма-Бала – сторонник воссоединения калмыков с Джунгарией // Desertum Magnum: studia historica. 2020. № 1. С. 5‒11.}

_{⁵ Китинов Б.У. Буддийский фактор в политической и этнической истории ойратов (середина XV в. – 1771 г.). Дис. … док. ист. наук. М., 2020. С. 401–402.}

_{⁶ Васильев Д.В. Вступление казахов в подданство Российской империи как результат региональной дипломатии… С. 125.}

_{⁷ Батырев В.В. Участие калмыков в Русско-турецкой войне 1735–1739 гг. // Востоковедные исследования в Калмыкии. Элиста, 2006. С. 27–34.}

_{⁸ Объединенный государственный архив Оренбургской области (далее – ОГАОО). Ф. 2. Оп. 1. Д. 3. Л. 39 об. – 40 об.}

_{⁹ Там же. Ф. 1. Оп. 1. Д. 5. Л. 19 об.}

_{¹⁰ ОГАОО. Ф. 2. Оп. 1. Д. 10. Л. 40 об. – 41.}

_{¹¹ Казахско-русские отношения в XVI–XVIII веках: Сборник документов и материалов. Алма-Ата, 1961. С. 138.}

_{¹² Там же. С. 138.}

_{¹³ ОГАОО. Ф. 3. Оп.1. Д. 8. Л. 208–209.}

_{¹⁴ Там же.}

_{¹⁵ Басин В.Я. Россия и казахские ханства в XVI–XVIII вв… С. 165–166.}

_{¹⁶ Там же. С. 166.}

_{¹⁷ Ерофеева И.В. Хан Абулхаир – полководец, правитель, политик... С. 339.}

_{¹⁸ Моисеев В.А. Джунгаро-казахские отношения в XVII–XVIII веках и политика России // Вестник Евразии. 2000. № 2. С. 34–36.}

_{¹⁹ Басин В.Я. Россия и казахские ханства... С. 168.}

_{²⁰ Из истории Казахстана XVIII в. // Красный архив. 1938. № 2. С. 137.}

_{²¹ Торопицын И.В. Несостоявшийся альянс... С. 313–314.}

_{²² Казахско-русские отношения... С. 195.}

_{²³ Бакунин В.М. Описание калмыцких народов, а особливо из них торгоутского, и поступков их ханов и владельцев. Сочинение 1761 года. Элиста: 1 Калмыцкое книжное издательство, 995. С. 28. ISBN: 5-7539-0274-X. EDN: WLKIHV}

_{²⁴ Моисеев В.А. Джунгарское ханство и казахи… С. 62.}

_{²⁵ Там же. С. 80.}

_{²⁶ Болдырева О.Н. Н.Н. Пальмов о роли Калмыцкого ханства в восточной политике России в XVIII веке // Вестник Дагестанского государственного университета. 2013. № 4. С. 14–20. EDN: RBAGQT}

_{²⁷ Курапов А.А. Российское государство и буддийская церковь на юге России: этапы эволюции социально-политического взаимодействия в XVII – начале XX вв. Астрахань, 2018. С. 215.}

_{²⁸ Цюрюмов А.В. Калмыцкое ханство в составе России: проблемы политических взаимоотношений. Элиста, 2007. С. 150.}

_{²⁹ Цюрюмов А.В. Начальный этап династийной войны в Калмыцком ханстве в 20–30-е гг. XVIII в. // Вестник Калмыцкого университета. 2018. № 40. С. 54-61. EDN: YSHOMX}

_{³⁰ ОГАОО. Ф. 3. Оп. 1. Д. 6. Л. 185.}

_{³¹ Там же. Л. 184 об.}

_{³² Курапов А.А. Российское государство и буддийская церковь... С. 216.}

_{³³ Санчиров В.П. История Хо-Орлока. Письменные памятники по истории ойратов XVII–XVIII веков. Элиста, 2016. С. 26.}

_{³⁴ Болдырева О.Н. Н.Н. Пальмов о роли Калмыцкого ханства… С. 18.}

_{³⁵ ОГАОО. Ф. 3. Оп. 1. Д. 6. Л. 176–176 об.}

_{³⁶ Там же. Л. 164–164 об.}

_{³⁷ Болдырева О.Н. Н.Н. Пальмов о роли Калмыцкого ханства... С. 19.}

_{³⁸ ОГАОО. Ф. 3. Оп. 1. Д. 6. Л. 172, 175–175 об.}

_{³⁹ Там же. Л. 173 об.}

_{⁴⁰ Казахско-русские отношения в XVI–XVIII веках… С. 289.}

_{⁴¹ ОГАОО. Ф. 3. Оп. 1. Д. 6. Л. 165, 177.}

_{⁴² Там же. Л. 171 об. – 172.}

_{⁴³ Торопицын И.В. Влияние внешнеполитических факторов на судьбу наместника Калмыцкого ханства Дондука Даши в 1740-х гг. // Каспийский регион: политика, экономика, культура. 2012. № 3. С. 32–33. EDN: PJOYBB}

_{⁴⁴ ОГАОО. Ф. 3. Оп. 1. Д. 6. Л. 161 об.}

_{⁴⁵ Там же. Л. 162.}

_{⁴⁶ Там же.}

_{⁴⁷ Там же. Л. 162 об.}

_{⁴⁸ Там же. Л. 161–163.}

_{⁴⁹ Там же. Л. 185–187.}

About the authors

Stepan V. Dzhundzhuzov

Author for correspondence.
Email: kaf_rushistory@ospu.su
ORCID iD: 0000-0001-8937-5690
SPIN-code: 7192-3702

Dr. Habil. Hist., Professor of the Russian History Department

References

Supplementary files