The Theme of Fate in Anna Matveeva’s Novel Dyatlov Pass, or The Mystery of the Nine

Full Text

Введение

В современной русской литературе продолжается процесс смешения жанров, диктуемый не столько стремлением к эксперименту, сколько интуитивным желанием любого художника не повторяться и прислушиваться к фактуре выбранного материала (Крылова, 2015; Пономарева, 2024; Романова, 2021). Анна Матвеева в романе «Перевал Дятлова, или Тайна девяти» (2001) затронула трагическую историю гибели молодых туристов в феврале 1959 г., одновременно используя несколько жанровых стратегий, главная из которых – синтез документальной и вымышленной линии (Колесникова, 2020). Смерть опытных путешественников, юных, сильных, дружных, целеустремленных, потрясла свердловцев и долгое время была скрываема властями. Вот почему за основу взят сюжет документального расследования, которое ведет молодая писательница Анна, случайно ставшая наследницей различных документов, бережно собираемых ее покойным соседом Эмилем Сергеевичем.

Матвеева уверена, что любой текст должен быть интересным, живым^[1]. Личная история Анны (отношения с изменившим ей, но раскаявшимся мужем) помогает преодолеть известную мозаичность документального материала, требующего аналитической работы. И анализ, и эмоциональная реакция возложены автором на рассказчицу, постепенно знакомящуюся с выписками, допросами, отчетами, дневниками – своего рода «прецедентными текстами» хрущевской эпохи (Горбунова, 2014, с. 124). Матвеева осуществила рискованный микс строгой документалистики и беллетристики – двух стратегий, которые в ХХ в. резко противопоставляли В. Шаламов и его интерпретатор Н.Л. Лейдерман: «…для Шаламова документальность – это прежде всего выстраданность автором того, о чем он пишет, это отказ от беллетристических условностей и украшений» (1992, с. 172). Матвеева же намеренно оставляет беллетристические украшения в параллельной вымышленной линии, давая своей героине и читателю перевести дух, осмыслить очередную порцию трагических фактов. Воспринимающее сознание Анны оказывается максимально чутким, отзывчивым. Это отражено и в немногочисленных комментариях, которые дает героиня сведениям из документов, и в ее размышлениях о личностях этих девяти, и в ее ощущении времени до и после трагедии. По справедливому утверждению Е.Ю. Шестаковой, «актуальным направлением современного литературоведения является рассмотрение художественного текста с точки зрения его миромоделирующих закономерностей» (2024, с. 18). Авторское миромоделирование проступает в том, что героиня Матвеевой (ее тезка, что вряд ли можно назвать случайным) неизбежно выходит на проблему судьбы. Почему смерть выбрала именно этих замечательных ребят – семерых юношей и двух девушек? Почему пощадила сошедшего с дистанции десятого – Юрия Юдина? Попытки найти ответы на эти вопросы вводят в роман еще один мотив – мистический^[2].

Результаты и обсуждение

Мистические элементы в сюжете как знаки судьбы

Еще не зная о дятловцах, Анна видит странный, навязчивый сон: суровый зимний пейзаж, свист ветра и «тихий подголосок ему – тяжелое дыхание замерзающего человека. Снежные крошки на красном лице. Несгибающиеся ладони. Закрытые глаза»^[3]. Накануне получения архива Эмиля Сергеевича она наблюдает в глазок собственной квартиры странную группу лыжников, которые затем исчезают. Непонятные вещи творятся и до, и во время работы над расследованием. На экране компьютера вдруг появляются строки, которые Анна не набирала:

«Зина, – говорилось во фрагменте, – довольно крупная брюнетка с большущими карими глазами, а Люся – стройная белокурая девушка, похожая на умную лисичку».
Сравнение действительно было моим, но ко всему остальному я отношения не имела!^[4]

Как и положено в роковых античных сюжетах, это «бог из машины», появляющийся в начале и в конце повествования. На Анну выходят люди, занимающиеся дятловской темой много лет, ей присылают информацию о других трагедиях, детали которых совпадают с загадочными подробностями смерти туристов. Судьба дятловцев вторгается в ее судьбу.

Понятие «перевал» в русском языке означает пороговое состояние, столкновение с неким пределом. В случае дятловской группы это оказался не просто перевал мансийской Горы мертвецов (Холат-Сяхыл), но и личное вхождение каждого из туристов в иную реальность, в посмертие. Таким образом, каждое событие, отраженное в документах и дневниках еще живых участников похода, становится шагом к неминуемой судьбе. Читая милые девичьи записи из дневника Люси Дубининой, Анна делает предположение, что девушка была влюблена в одного из «блиновцев» (члена параллельной туристической группы, с которой временно совпал маршрут дятловцев). О расставании с ними Люся написала с грустью. Комментарий Анны: «Может, сердце чуяло, что с любимым больше не встретиться, что судьба уже разыграна»^[5]. Или, например, Люсина запись от 26 января заканчивается: «Настроение плохое и, наверное, будет еще дня два. Зла как черт». Комментарий Анны: «Еще три-четыре дня и...»^[6].

Роман состоит всего из двух частей. Часть первая – «При дневном свете и солнечном дне» – посвящена исследованию документов и дневников еще живых дятловцев. Заканчивается эта работа героини символично – 31 декабря 1999 г., накануне очередного тысячелетия. Часть вторая – «Сломанная свеча» – это анализ документов, написанных после смерти дятловцев: протоколы вскрытия, допроса патанатома Возрожденного (!), заключение радиолога о загрязненности одежды туристов радиоактивными веществами и др.

Нераскрытая тайна смерти девяти словно привязывает Анну к их душам. Важным эпизодом романа становится посещение храма, где героиня, не знающая, были ли крещены девять советских туристов, ставит за них заупокойные свечи на канун. Стремление раскрыть тайну превращается для молодой писательницы в глубоко личную задачу. Это отражено и на символическом уровне, и в заголовочном комплексе. После девяти заупокойных свечей Анна ставит свечу о здравии своего мужа Вадика, и она ломается пополам, что воспринимается героиней как дурной знак.

Название второй части («Сломанная свеча») внутренне связывается читателем с образом мужа героини. Но сюжет Вадика заканчивается благополучно: после написания романа раскаявшийся муж прощен и возвращен в семью. Более того, из сумочки Анны исчезает и сломанная свеча. Значит, труд расследования, добровольно взятый на себя героиней, мистическим образом вознагражден благополучием ее личной жизни. Тревожный образ сломанной свечи вновь ассоциируется с судьбой девяти. Им много дано было Богом: здоровье, молодость, располагающая внешность. За свои короткие жизни они существенно вырастили себя и сами. О мужестве, порядочности, остроумии и целеустремленности всех девяти говорят документы и воспоминания. Почему была сломана свеча именно их жизней? Анна ищет подсказки даже среди мансийских мифов, но находит только несколько историй о встрече с душами умерших. После знакомства с мифами в сознании героини остается лишь навязчивый мотив: «Дорога, по которой мы шли, до середины не пройдена»^[7]. Мансийская мифология косвенно укрупняет самое главное в судьбах дятловцев – обрыв пути, неосуществленность, неполноту.

Сакральность чисел и своеобразие рамочного комплекса

Повествование Матвеевой оживляет целую эпоху спортивного туризма в СССР с ее эстетикой (ведение путевых дневников, пение песен, записывание их, ведение личных дневников, разносторонность интересов, интеллектуализм, интерес к книгам, музыке, кино). У дятловцев был насыщенный, богатый образ жизни, сочетающийся с сознательным аскетизмом. Горный туризм, как и альпинизм, – это высшая категория сложности. Дятловцы готовились взять эту высоту в том числе и из амбициозных соображений повышения разряда. Сами же Уральские горы заставляют Матвееву прибегать к мистическим элементам в сюжете. Основу этому посылу составляет и нераскрытая тайна гибели, и мистика топонима (Гора мертвецов), и сакральность некоторых чисел: девять жертв трагедии – «По мифологии манси, во время Великого потопа на горе Холат-Сяхыл погибли девять человек»^[8]; на момент начала работы героини над романом после трагедии прошло сорок лет. Как евреи в пустыне не могли выйти к Земле обетованной, так и дятловцы сорок лет ждут правды о себе; Анна работает над своим текстом на «перевале» между двумя тысячелетиями. Роман А.А. Матвеевой после долгого перерыва сорвал печать молчания о трагедии. Вслед за ней темой занялись писатели, журналисты, блогеры.

Матвеева использует монтажную технику не только при работе с документами. Вся вводная часть книги – искусно составленный коллаж из предисловия другого известного уральского писателя и этнографа Алексея Иванова, личное предисловие автора, благодарности с перечислением в том числе имен родственников погибших, посвящение и эпиграф – это рамочный комплекс, составленный опытным редактором (вторая профессия автора) и воздействующий на читателя точно и остро. Главная мысль предисловия А. Иванова – об уникальности погибших туристов и точности выбранного Матвеевой метода, совмещающего реальное и вымышленное, эмоциональное и рациональное, драму и трагедию: «…трагедия – она для тех девятерых, что в далеком 1959 г. ушли в хмурые и мистические горы Северного Урала, ничего не зная о своей судьбе. А драма – она для тех, кому до сих пор жалко ушедших» (2017, с. 8). Основная мысль предисловия Матвеевой – о чудовищности материала, с которым столкнется читатель, о его мистическом воздействии на души тех, кто пытается постичь тайну девяти– «с ними начинают происходить странные события. Никакой мистики – возможно, это всего лишь совпадение»^[9]. Недаром О.Н. Турышева заметила в «метаромане» А. Матвеевой «интенцию обострения у читателя ужаса и боли» (2022, с. 617). Но самым точным попаданием является эпиграф: «Говорящий не знает, а знающий не говорит»^[10]. Фраза взята из афоризмов древнекитайского философа Лао-цзы, но никак не атрибутирована в романе.

Монтаж рамочного комплекса создал правомерность включения мистической подсветки в мотив судьбы. Он заставляет героиню пристальнее всматриваться в звенья давней истории, удивляться некоторым сближениям. Например, поисковики с трудом нашли тела четверых туристов только к маю 1959 г. Они находились в ручье, в четвертом притоке Лозьвы. Когда в личном дневнике Люси Дубининой Анна наткнется на прилежно записанные мансийские слова, ее поразит одна мысль: «Геологи знали много мансийских слов – Люся исписала почти три странички... Но у меня так и не уходило из головы это странное совпадение: я – ручей. Я – в ручье»^[11].

Непредсказуемость и многослойность жизни будут поражать Анну до самого конца ее работы над романом. Так, когда она увидит в документах «говорящую» фамилию «до смерти запуганного» патанатома Возрожденного, производившего экспертизу найденных тел, то удивленно прокомментирует: «Ни одному писателю не выдумать. Жизнь всех нас, писателей, опередила, все Букеры-Нобели получила. Ты сюжет придумываешь, а жизнь на ту же тему – тысячи, и только остается записывать за ней: изобретательной, страшно изобретательной, иногда – просто страшной»^[12].

В финале Матвеева выводит свою версию гибели девяти – испытание секретного оружия (неслучайно поисками и причинами трагедии вплотную интересовался сам Хрущев). Финал несколько занижает высоту мистической линии, сводя ее к советской конспирологии. Неслучайно предпоследняя и последняя фразы романа звучат так: «Сколько же еще людей погибло в темных лесах во имя науки и военной мощи страны, которой больше нет? Вот и все, что известно мне о перевале Дятлова»^[13]. Однако загадка названия и мощная смысловая энергия эпиграфа сопротивляются такому приземленному концу. «Говорящей не знает, а знающий не говорит», – говорящим в романе оказывается Анна, а знающим – некто из советской засекреченной оборонной сферы. Но ведь и этот некто не может сказать, почему судьба выбрала для гибели этих девятерых. Значит, над этим молчащим знающим есть Некто, который не говорит и не объясняет свой выбор. Или говорит только языком знаков и символов. Именно этот язык на протяжении всего романа пытается разгадать Анна. Энергия размышления составляет существенную черту поэтики данного произведения. Гибридный вымышленно-документальный текст можно истолковать как интуитивную или, наоборот, «тщательно продуманную авторскую эвокационную программу» (Дзюба, Рябова, 2023, с. 36). Это не языковая, а композиционная эвокация, порождающая полифонизм восприятия.

Заключение

Исходя из вышесказанного стоит сравнить сравнить современный и древний тексты о судьбах людей. Глава 15 «Древнего патерика» называется «О смиренномудрии» и повествует о философском вопрошании к Богу кроткого подвижника: «Авва Антоний, проникая в глубину судеб Божиих, вопросил, говоря: „Господи! Почему одни немного живут, – и умирают; а другие живут до глубокой старости?“ <…> Тогда был к нему глас, глаголющий: „Антоний! себе внимай! То – суды Божии, и тебе нет пользы знать их“»^[14]. Героиня Матвеевой сталкивается с этой же проблемой. Однако именно поиск причин задает ее художественно-документальному повествованию высокий и трагический регистр. Сам процесс работы над романом становится восхождением к причинам смерти, перевалом горя, требующим от читателя встречного движения к смыслам, даже если объяснить их рационально никак нельзя.

^{1 Рахаева Ю. Анна Матвеева: «Перевал Дятлова» – мой первый опыт большого произведения // Российская газета. № 139. 2013. 27 июня. URL: https://rg.ru/2013/06/28/matveeva.html?ysclid=mai4e5i245798152999 (дата обращения 10.05.2025).}

^{2 Чрезвычайно популярный, когда речь заходит о причинах смерти дятловской группы (Кочемасов, 2020; Назарова, 2022; Турышева, 2022; Iskhakova, Yarina, 2023).}

^{3 Матвеева А.А. Перевал Дятлова, или Тайна девяти : роман. М. : ACT ; Редакция Елены Шубиной, 2017. С. 20.}

^{4 Матвеева А.А. Перевал Дятлова, или Тайна девяти : роман. М. : ACT ; Редакция Елены Шубиной, 2017. С. 40.}

^{5 Там же. С. 173.}

^{6 Там же. С. 174. Курсив автора – С.К.}

^{7 Матвеева А.А. Перевал Дятлова, или Тайна девяти. С. 186.}

^{8 Там же. С. 120.}

^{9 Матвеева А.А. Перевал Дятлова, или Тайна девяти. С. 10.}

^{10 Там же. С. 17.}

^{11 Там же. С. 176.}

^{12 Там же. С. 193–194.}

^{13 Там же. С. 313.}

^{14 Древний патерик, изложенный по главам / пер. с греч. М. : Типо-Литографiя И. Ефимова, 1899. С. 142.}

About the authors

Snezhana V. Krylova

Author for correspondence.
Email: sv.krylova@guppros.ru
ORCID iD: 0000-0002-4071-2884
SPIN-code: 7849-3534

PhD in Philology, Associate Professor at the Department of Russian and Foreign Literature

References

Supplementary files