The Imaginary Sirius of a Ridiculous Man: The Possibility of Multiple Worlds in the Later Works of Fyodor Dostoevsky

Full Text

Введение

Доминантный мотив творческой и мыслительной деятельности Ф.М. Достоевского – стремление к обнаружению глубинных тайн мироздания, поиску ответов на «проклятые вопросы» о возможности достижения «мировой гармонии» на земле, о значимости антропологического измерения при конструировании социально-политических проектов. В этом контексте, несмотря на неослабевающий интерес исследователей к метафизическим граням мира автора «Дневника писателя» и наличие соответствующих изысканий (Баршт 2024; Касаткина 2019), «фантастический рассказ» «Сон смешного человека» (1877) по-прежнему считается одним из самых проблематичных для интерпретации и дискуссионных в плане оценок предлагаемых нарратором – Смешным человеком^[1] – финальных решений.

Предметом изысканий стала реализация концептуального построения «множественность миров» (см. Баршт, 2018, с. 138) в произведениях Ф.М. Достоевского, написанных в 1870–1880-х гг. ХIХ в., и проявленность этой идеи в точке экзистенциального выбора героя-рассказчика. Репрезентации концепции множественности миров зачастую связываются с «эвдемоническими» (по характеристике К.Н. Леонтьева), хилиастическими (соответственно, эсхатологическими) аспектами мировоззрения писателя. В настоящей работе укажем на экзистенциальную, религиозно-этическую, физико-геометрическую стороны философии «многомирия» Достоевского. Художественное отражение развертывания онтологического маршрута Смешного к иным, потенциально существующим мирам, выявляется в свете религиозно-философских представлений и физико-геометрических моделей, легитимированных поздним Ф.М. Достоевским. Движение же по космической траектории к идиллии, утопическому благоденствию и инопланетной «Истине» («…я видел истину, – не то что изобрел умом, а видел, видел, и живой образ ее наполнил душу мою навеки...»^[2] (Достоевский, 1972–1990, т. 25, с. 118)), происходит под светом некой «звезды» (мнимого Сириуса), которая становится своеобразным маркером перехода между мирами и пуантом экзистенциального решения героя, проблематизирующего вопрос возможности «обнуления», нейтрализации греха либо его искупления. Мотивные и образные нити, тянущиеся от стройной смысловой структуры этого небольшого, но философски сгущенного «травелога», закономерно проступают в концептуальной ткани ряда крупных произведений Ф.М. Достоевского – классических романов, написанных 1870-х: «Бесы», «Подросток», «Братья Карамазовы».

«Множественность миров» как философско-утопический концепт

Допущение возможности существования множества миров появляется еще в «досократический» период античной философии, в частности в представлениях Левкиппа и Демокрита (Визгин, 2007). Затем спекулятивные положения о «многомирии» обнаруживаются в околофилософских текстах раннего Средневековья (в частности, у греческого теолога и основателя библейской филологии Оригена) и эпохи Возрождения (у Н. Кузанского, Д. Бруно и др.). В период Нового времени эти идеи подхватил и развил французский астроном Б. де Фонтенель, в контексте же развития просветительской этики и новых открытий в космологии «века разума» важными представляются околонаучные изыскания К. Фламмариона (Визгин, 2007). Мыслительные конструкты некоторых из названных авторов были знакомы и небезынтересны Достоевскому: в одном из источников космологических штудий и представлений Достоевского о «золотом веке» – программной статье философа и критика Н.Н. Страхова «Жители планеты» (2007, с. 208–269) – предлагается спектр мнений различных ученых-естествоиспытателей и мыслителей (П.-С. Лапласа, О. Конта, Г. Гейне, И. Канта, Х. Гюйгенса и др.) о вероятности существования космического «многомирия», обоснованности и легитимности такого рода планетарных построений. Тем не менее в научной литературе сформировалось представление о рассказе как о некой рецепции идей французских социалистов-утопистов: Ш. Фурье, А. Сен-Симона их последователей В. Консидерана и Б. Анфантена, упоминается социально-фантастический роман Э. Кабе «Путешествие в Икарию», фиксировалась связь с утопическим трактатом «Город солнца» итальянского богослова Т. Кампанеллы (Комарович, 1924; Хмелевская, 1963).

По мнению К. Баршта, в своем тексте Достоевский «переворачивает» сюжет философской повести Вольтера «Микромегас»: «Если вольтеровский герой прилетает из гармоничного ˂…˃ общества на погрязшую в пороках Землю, то Смешной улетает с невыносимой для него Земли на планету, где воочию видит подлинный „Золотой век“ ˂…˃ Смешного, помимо его воли, силы Мирового Духа заставляют разувериться ˂…˃ в том, что „на свете везде все равно“ ˂…˃» (Баршт, 2024, с. 95).

Мнимый Сириус: «ошибка» Смешного человека

Однако вернемся к сюжету рассказа. Итак, герой, замысливший совершить самоубийство, возвращаясь домой, видит некую звезду: «Вдруг я заметил в одном из этих пятен звездочку ˂…˃ эта звездочка дала мне мысль: я положил в эту ночь убить себя ˂…˃ А почему звездочка дала мысль – не знаю» (Достоевский, 1972–1990, т. 25, с. 105–106). Затем этот стихийный «звездочет» совершает свой главный грех: отгоняет от себя взывавшего о помощи ребенка. Собственно, все последующее повествование и есть завуалированное развертывание ответа на вопрос, почему появление именно «этой звездочки» стало переломным моментом и почему именно она «дала мысль». Во время путешествия по бескрайним космическим пространствам герой – уже межзвездный странник! – опять видит ту же звезду: «Я помню, что вдруг увидал в темноте одну звездочку» (Достоевский, 1972–1990, т. 25, с. 110). «Самоубийца», не выдержав напряжения, вопрошает своего таинственного спутника: «Это Сириус?». На что получает в некотором роде двусмысленный ответ: «Нет, это та самая звезда, которую ты видел между облаками, возвращаясь домой» (Достоевский, 1972–1990, т. 25, с. 110). Как показано, принципиальная интенция героя-повествователя – желание атрибутировать увиденную звезду, назвать ее, а значит, и определить «существо» этого небесного тела. Но атрибуцию производит несущий Смешного «властитель», будто бы опровергая предложенную первым астрономинацию («Сириус»): та «звезда», что дала сигнал (спровоцировала суицидное решение), и та «звезда», к которой совершается космическое путешествие, – суть одно и то же.

Ошибся ли Смешной в идентификации этого небесного тела? С одной стороны, он себя позиционирует в качестве «плохого зна<ток>а в астрономии» (впоследствии это самоопределение было исключено из окончательной версии рассказа (Достоевский, 1972–1990, т. 25, с. 234)), а с другой – именно Сириус изначально связывается с той символической «звездой», «двойником» Солнца, излучающим свет благоденствия на планету-двойника Земли (по форме и расположению), в «галактической» локации которых уже не работают механизмы классической модели трехмерного измерения, но проявляются рассчитанные по «формулам» неевклидовой геометрии пространственно-временные парадоксы («золотой век» – да еще на новообретенной планете! – в целом мыслится в известной степени как парадоксальный конструкт). В этом смысле перед путешественником предстает именно «Сириус» – небесное тело, маркирующее идиллию повернутого вспять времени («до грехопадения»), теоретически допустимого только в неевклидовой метрике.

Важно, что герой-рассказчик – «современный русский прогрессист» и «гнусный петербуржец» (Достоевский, 1972–1990, т. 25, с. 113) – сам дает характеристику своему поступку: «Я оскорбил ребенка» (это заявление читаем в подготовительных материалах к тексту (Достоевский, 1972–1990, т. 25, с. 234)). Тем самым «плохой астроном» (Достоевский, 1972–1990, т. 25, с. 234) как бы подводит черту под своей жизнью, и возможное раскаяние, как ему представляется, не может и не должно его мучить.

Космологическая утопия: логика «разумного эгоизма» и проблема «обнуления» греха

Внимательно посмотрим на контуры «звезды». В энциклопедии Брокгауза и Ефрона можно прочесть такое определение «светила»:

Самая яркая звѣзда всего небесного свода, находится въ созвѣздiи Большого Пса (α Canis majoris); видна у насъ зимой на югѣ. Названiе произошло отъ греч. σειριος – знойный, сверкающiй^[3].

В достоевистике стало общим местом указание на изыскания французского ученого, астронома, популяризатора науки К. Фламмариона как на один из главных источников знаний Достоевского о Сириусе (Достоевский, 1972–1990, т. 25, с. 406–407). В частности, упоминается «трактат» французского ученого «История неба» (Histoire du ciel), увидевший свет 1872 г.^[4] Правда, в примечаниях к тексту рассказа в академическом собрании сочинений ошибочно указывается 1873 г. (Достоевский, 1972–1990, т. 17, с. 367) и 1875 г., когда этот текст впервые был опубликован на русском языке в переводе Б.М. Лобача-Жученко. Впрочем, писатель мог познакомиться с этим трудом еще до появления русского перевода (Достоевский, 1972–1990, т. 17, с. 367). Интересующая нас звезда на страницах книги К. Фламмариона характеризуется довольно подробно: «Сириус был замечен как самое блестящее светило на эфирном своде ˂...˃ самая яркая на Небе звезда ˂…˃ Египтяне, наблюдавшие по утрам, назвали Сириуса пламенным, потому что за его ˂…˃ появлением следовали ˂…˃ жара и зной» (Достоевский, 1972–1990, т. 25, с. 407).

Отметим, что некоторые отсылки к изысканиям французского популяризатора астрономии появляются еще в четвертом романе «великого Пятикнижия» (1875): «...когда Земля обратится ˂…˃ в ледяной камень и будет летать в безвоздушном пространстве с бесконечным множеством таких же ледяных камней ˂…˃ Вот ваше учение! ˂…˃ зачем я непременно должен быть благороден ˂…˃ если все продолжается одну минуту» (Достоевский, 1972–1990, т. 13, с. 49). Множественность миров здесь фиксируется уже в «ледяном», погибшем состоянии, а процитированные слова Аркадия (характерно имя героя: «Аркадия» – «золотой век» в пространственной развертке) становятся своеобразной рефлексией Достоевского на ставшую популярной в 1860-х и упоминаемую в работе Фламмариона теорию «тепловой смерти Вселенной», связанную с открытиями Р. Клаузиуса в области термодинамики: «Солнце охлаждается. Унося Землю и планеты по ледяным пустыням пространства, оно медленно теряет свою теплоту и свой свет ˂...˃ Солнце сделается красным, затем черным, и планетная система будет не что иное, как собрание черных шаров, вращающихся вокруг такого же черного шара» (Достоевский, 1972–1990, т. 17, с. 367).

В контексте семантики имени «заглавного» персонажа романа его слова (травестирование перспективы наступления царства «разумной выгоды», идиллии в отдаленном будущем, да и в целом концепции «разумного эгоизма»), направленные, как представляется, против утопических конструктов Ш. Фурье, становятся своеобразным реализованным оксюмороном и одновременно утверждением «самостийного» счастья здесь и сейчас: «…если я нахожу все эти разумности неразумными, все эти казармы, фаланги? ˂…˃ я самым преневежливым образом буду жить для себя, а там хоть бы все провалились!» (Достоевский, 1972–1990, т. 13, с. 49)^[5]. Таким образом, воззрения Аркадия как бы рифмуются с руководящими помыслами Смешного, которому «все все равно»: «везде все равно ˂…˃ мне все равно было бы, существовал ли бы мир или если б нигде ничего не было ˂…˃ Но мне стало все равно, и вопросы все удалились» (Достоевский, 1972–1990, т. 25, с. 105). Доведенная до предела логика «разумного эгоизма», в свою очередь, оборачивается необходимостью скорейшего решения вопроса о возможности дальнейшего существования.

Собственно, похожие дискурсивные стратегии развертывают и другие романные герои Достоевского: в «Бесах», опубликованных на пять лет раньше «фантастического рассказа», Ставрогин постулирует: «…если бы сделать ˂…˃ позор ˂...˃ смешной, так что запомнят люди на тысячу лет и плевать будут тысячу лет, и вдруг мысль: „Один удар в висок, и ничего не будет“. Какое дело тогда до людей…?» (Достоевский, 1972–1990, т. 10, с. 187). Однако через мыслительные практики своих героев Достоевский моделирует ситуацию «ответственности за поступки» в еще более экстремально-наглядном ракурсе: размыкая привязку к конкретному космическому телу, носители «этических изъянов» переносят себя на другие планеты: «…если б я жил прежде на луне или на Марсе и сделал бы там какой-нибудь самый срамный и бесчестный поступок ˂…˃ и если б, очутившись потом на земле, я продолжал бы сохранять сознание о том, что сделал на другой планете, ˂…˃ знал бы, что уже туда ни за что и никогда не возвращусь, то, смотря с земли на луну, – было бы мне все равно или нет? Ощущал ли бы я за тот поступок стыд или нет?» (Достоевский, 1972–1990, т. 25, с. 108). Подобный же лунный «маршрут» предлагается и центральным персонажем «Бесов»: «Положим, вы жили на луне ˂…˃ вы там, положим, сделали все эти смешные пакости ˂…˃ вы здесь и смотрите на луну отсюда: какое вам дело здесь до всего того, что вы там наделали и что тамошние будут плевать на вас тысячу лет…?» (Достоевский, 1972–1990, т. 10, с. 187), а в рукописных редакциях к роману нетрудно обнаружить, как Верховенский-старший отсылает себя также на «луну», пытаясь показать этическую пропасть (мнимую!), отделяющего его от поколения «детей»: «…Да, я почти как на луне ˂…˃ И признаюсь, на луне недурно» (Достоевский, 1972–1990, т. 12, с. 93).

При этом гипотеза Смешного о невозможности влияния поступков, совершенных в иных мирах, на актуальное самосознание инициатора, а следовательно, и бессмысленности искупления, и их восприятие «инопланетным» окружением оборачивается и другой – радикально-субъективистской – стороной: в своих умозаключениях он доходит до гносеологического экстремума, солипсических суждений: «…ни для кого ничего не будет после меня, и весь мир, только лишь угаснет мое сознание, угаснет тотчас как призрак, как принадлежность лишь одного моего сознания, и упразднится, ибо, может быть, весь этот мир и все эти люди я-то сам один и есть…» (Достоевский, 1972–1990, т. 25, с. 108). Герой «через два часа» должен обратиться «в нуль абсолютный». Значит, как уже было сказано выше, раскаяние невозможно, его персональный грех будет нейтрализован и «обнулен»: ожидаемое обращение в ничто не может не повлиять ни на «чувство жалости к девочке», ни на «чувство стыда после сделанной подлости» (Достоевский, 1972–1990, т. 25, с. 108). Но отчего же Смешной пронзительно ощущает, что ему «не все равно», остро осознает эту парадоксальную жалость к девочке (до невероятного раздражения)? Это экзистенциально заостренное вопрошание развертывается в оптике идеи множественности миров.

«Соприкосновение мирам иным»: неевклидова геометрия

В рукописных вариантах романа «Братья Карамазовы» старец Зосима, поучавший о взаимовлиянии светил («…все океан, все течет и соприкасается, в одном месте тронешь, в другом конце мира отдается» (Достоевский, 1972–1990, т. 14, с. 290)) и «соприкосновении мирам иным» материализуется в начинающемся бреду Ивана в виде «созвездия или мира», которые суть (может быть!) «химические молекулы своего рода ˂…˃ где-нибудь на Сириусе…» (Достоевский, 1972–1990, т. 15, с. 324). Однако умозаключения Ивана о «схождении» параллельных прямых, возможном в аксиоматике неевклидовых систем геометрии (по Ивану – «в бесконечности») и отвергаемом им в нашем «земном» трехмерном бытии («созданном лишь по эвклидовой геометрии» (Достоевский 1972–1990, т. 14, с. 314)) как раз наоборот – глубоко рассудочны^[6], и будто демонстрируют попытку «бегства от безумия». Тем не менее у самого Достоевского в записной тетради (1880–1881) четко артикулируются представления о «несомненности» соприкосновения «миру другому»: «Параллелизм линий ˂…˃ В бесконечности же параллельные линии должны сойтись ˂…˃ Если б сошлись параллельные линии, кончился бы закон мира сего. Но в бесконечности они сходятся ˂…˃ Ибо если б не было бесконечности, не было бы и конечности, немыслима бы она была. А если есть бесконечность, то есть Бог и мир другой, на иных законах, чем реальный (созданный) мир» (Достоевский 1972–1990, т. 27, с. 43).

Исходный тезис Смешного о бессмысленности нравственных терзаний после совершения «срамного поступка» на Луне (этическая «равнозначимость» планет как бы дополняется еще и двойственностью звезд: «совершенно такое же солнце, как и наше, повторение его и двойник его» (Достоевский 1972–1990, т. 25, с. 111)), невозможности его искупления теряется, а значит, в известной степени опровергается – в декорациях гармонии мироздания, достигаемой «восполнением земной радости», духовным единением «всех со всеми»: «У них не было храмов, но у них ˂…˃ единение с Целым вселенной ˂…˃ когда восполнится их земная радость ˂…˃ тогда наступит ˂...˃ для живущих и для умерших, еще большее расширение соприкосновения с Целым вселенной» (Достоевский 1972–1990, т. 25, с. 114)^[7]. Впрочем, парадоксальность этой идиллии определяется «двойничеством» этой планеты: «немыслимость» рая на Земле как бы компенсируется цветением «райских кущ» на просторах ее «двойника». Важно, что религиозное миросозерцание у обитателей «рая» и соответствующие институции появляются только после их «развращения». Можно предположить, что описанный в рассказе «эдем» в системе Достоевского представим только при нарушении «традиционных» параметров осуществления законов тривиальной действительности – в условной модели «сближения параллельных линий» (понимаемой как метафизическая «невозможность» и физико-геометрический парадокс), – а целостность Вселенной возможна только как допущение, «идеально-мыслимое» состояние («золотой век») до предстоящего интеллектуально-рационалистического грехопадения.

Развертывание такого рода неевклидовых «схождений» и собственно космофизических построений (в нашем случае они конституируют положение планеты-двойника во Вселенной) связывают в первую очередь с открытиями Н.И. Лобачевского (при всей спорности «приписывания» русскому математику такой метрики; см. (Кийко, 1985)). Соотносим ли «воображаемый» идиллический мир сновидений Смешного с миром пространственных деформаций геометрии Лобачевского? Напомним, что казанский ученый, разрабатывая аксиоматику «новой геометрии», в работе «О началах геометрии» (1829), а позднее (1835) в труде с «говорящим» названием «Воображаемая геометрия»^[8] дает оценку отклонению в меньшую сторону суммы углов треугольника от 180° (константы). В одном из опытов математик «вычерчивает» фигуру – воображаемый треугольник – через две точки земной орбиты и точку, фиксирующую статичное небесное тело, – звезду. Имя этой звезды – Сириус. На появление «неподвижной звезды» в работах геометра обратил внимание В. Губайловский, делая оговорку, что отклонения от евклидовой суммы (константы) в этом эксперименте оказались «меньше, чем погрешность измерения», но постулируя тезис Лобачевского о «глубоком различии между геометрией как логической структурой и геометрией как отражением физической реальности» (2007, с. 45). Таким образом, математик экспериментально запечатлел Сириус в своих рассуждениях о «воображаемой геометрии», которая важна для нас как легитимация возможности опровержения евклидовых аксиом: за границами трехмерного (евклидова!) пространства лишь и мыслимо обретение «рая» – «мировой гармонии», если не в физической, то в «воображаемой» метрике.

Знал ли автор рассказа об экспериментальных моделях казанского профессора? В достоевистике по данному поводу сложилось следующее представление: «Достоевский был знаком с основными принципами геометрии Н.И. Лобачевского, по-видимому, еще в Инженерном училище» (Достоевский 1972–1990, т. 15, с. 551). К. Баршт отвечает на этот вопрос еще более определенно, указывая на возможные источники проникновения такого рода идей: «…с концепцией [Лобачевского] Достоевский мог познакомиться по мемуарно-биографическим изданиям, вышедшим после смерти Лобачевского в 1856 г. ˂…˃ Возможно, он мог видеть работы Лобачевского и ранее, в студенческие годы…» (Баршт, 2018, с. 138).

Заключение

«Идеальный» мир, обрисованный в рассказе Ф.М. Достоевского в неевклидовой («воображаемой») метрике, выстраивается и разрушается в сознании Смешного, однако объективируется автором в потенциях нравственного преображения его изначально нигилистического сознания. Анализ этого «спрессованного» текста через призму экзистенциально-антропологических парадоксов позволил осмыслить развертывание идеи множественности миров, увидеть ее как концептуальный инструмент для препарирования сущности греха (феномен его персонального «обнуления»), изучения возможности искупления и вероятности «мировой гармонии» (при всей проблематизации «разумно-
эгоистических» форм утопии). При этом образ мнимого Сириуса очерчен не просто как космическое тело и астрономическая данность, но как элемент перехода между мирами и пуант экзистенциального выбора героя. Гипотеза о возможности существования множественности миров, а значит, и возможности искупления греха, увязывается писателем с концептами геометрической бесконечности (системами неевклидовых аксиоматик) и обусловленностью «нравственного чувства» логикой вероятности «послесмертного» существования. Таким образом, создатель «полифонического романа» предлагает модель спасения, в которой фиксация «со-переживания» и чувство онтологической связи с «мирами иными» становятся узловыми точками на пути к этическому возрождению.

 

 

^{1 Смешной человек» – это и самоидентификация героя рассказа («Я смешной человек... Я всегда был смешон…» (Достоевский, 1972–1990, т. 25, с. 104)), и своеобразная кристаллизация типа героя (ср. самоопределение главного персонажа «Записок из подполья»: «Я человек больной… Я злой человек...» (Достоевский, 1972–1990, т. 5 с. 99)), и в какой-то мере самопозиционирование автора «Дневника писателя» (Ермошин, 2009), на страницах которого был опубликован интересующий нас текст. Таким образом, под эту номинацию попадают собственно центральный персонаж, от лица которого ведется повествование, и сам создатель текста – шире всего проекта «Дневник писателя». Здесь не место для анализа состоятельности такого обобщения и уместности выделения отдельного типа «смешного человека». Примем эту формулу («Смешной») инструментально для оперирования оптикой героя в его «онтологическом» путешествии к иным мирам.}

^{2 Здесь и в других цитатах, кроме оговоренных случаев, курсив автора – М.Г.}

^{3 Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона : в 86 томах. Т. 30. СПб. : Семеновская Типолитография (И.А. Ефрона), 1900. С. 75.}

^{4 Flammarion C.N. Histoire du ciel. Paris : Editè par Bibliothèque d’éducation et de recreation, J. Hetzel, 1872. 467 p.}

^{5 Ср. реплику «подпольного человека»: «Свету ли провалиться, или вот мне чаю не пить? Я скажу, что свету провалиться, а чтоб мне чай всегда пить» (Достоевский, 1972–1990, т. 5, с. 174).}

^{6 О метафизических следствиях, которые выводимы из вероятности иной метрики «малосильным и маленьким, как атом, человеческим и эвклидовским умом» см. (Баршт, 2018; Ганин, 2024).}

^{7 Ср. мысль Зосимы о всеобщей сопричастности: «Всякий пред всеми за всех виноват» (Достоевский 1972–1990, т. 14, с. 270).}

^{8 Лобачевский Н.И. Полное собрание сочинений по геометрии. Т. 1. Казань : Издание Императорского Казанского Университета, 1883. 561 с.}

About the authors

Maksim V. Ganin

Chuvash State Pedagogical University named after I.Ya. Yakovlev

Author for correspondence.
Email: isaaa@ya.ru
ORCID iD: 0000-0001-9050-6715
SPIN-code: 1908-0660

PhD in Philology, Associate Professor at the Department of National and General History

38 K. Marksa St, Cheboksary, 428000, Russian Federation

References

Supplementary files