The Phenomenon of Identity Stratification in the Poetics of Modernism

Full Text

Введение

В искусстве начала ХХ в. тема самопознания и исследование границ личности в целом приобретает основополагающее значение. Если в истории предыдущих эпох внутренние и внешние проблемы «Я» в пределах художественного пространства укладывались в привычную схему конфликтов психологических, социальных, политических, то ХХ в. вышел на совершенно иной уровень, связанный с подсознанием, суггестивностью и разладом внутри самого себя. Ощущение такого «нового» человека точно определяет Ф. Кафка – эталонный представитель эпохи модернизма: «каждый человек безвозвратно потерян в самом себе» (Кафка, 1994, с. 423), «подобен овце, потерянной ночью в горах, или овце, бегущей вслед за этой овцой» (Там же, с. 419). Личностные проблемы, конфликты извне переместились внутрь человеческого сознания. В стремлении воссоединиться с истинной идентичностью саморефлексия индивида ХХ в. – это движение по бесконечному коридору со множеством дверей, каждая из которых ведет все глубже и глубже в собственную психику.

Результаты и обсуждение

Повышенное внимание к внутреннему миру пришло в модернизм из культуры XIX в.: романтизма (байронический герой, тема двойничества в произведениях Р.Л. Стивенсона, А. фон Шамиссо) и реализма (тончайший психологизм и галерея типичных образов в шедеврах У. Теккерея, Ч. Диккенса, Ф.М. Достоевского, Л.Н. Толстого). Несомненная культурная преемственность в разработке теории самопознания является одним из факторов для появления целой галереи модернистских персонажей, уникальных в своей индивидуальности и одновременно безликости (некто К. из кафкианских реальных кошмаров, посторонний Мерсо из повести А. Камю с его экзистенциальным восприятием мира и человека).

В эстетике модернизма личность потеряла опору в собственном сознании. Понятие целого вытеснялось дробным, когда субъект ощущает себя как сращение множества определяющихся и невыявленных «Я».

Модернизму как направлению свойственно переосмысление уже имеющихся норм и правил, разрушение законов традиционного познания, эксперименты с образом и словом. Границы между реальностью, сном, галлюцина­циями и бредом стирались, все пласты восприятия становились одновременно важными и бессмысленными. Исследование собственного «Я» для людей искусства явилось универсальным путем познания вечного абсолюта, истины. Тема нового лирического героя ХХ в., который разбивает свою личность на сегменты в попытке найти целостность, разрабатывается в творчестве двух представителей различных национальных культур – мексиканского поэта, эссеиста-культуролога, исследователя цивилизаций Запада и Востока Октавио Паса (1914–1998) и осетинского поэта, писателя Г.Г. Малиева (1886–1942).

Сочетание традиции собственного этноса и вбирание философско-эстетического наследия всей истории мировой цивилизации – отличительная черта идеосферы мексиканского и осетинского поэтов. О. Пас в равной степени принадлежал как латиноамериканской, так и европейской культуре: «уни­версализм – характернейшая черта мышления Октавио Паса, равно как и его поэзии» (Кофман, 1991, с. 238). Малиев писал на русском и на дигорском диалекте осетинского языка, освещал актуальные темы осетинской, русской и мировой литературы. Общность восприятия прослеживается в поэтике мексиканского и осетинского авторов, так как «некоторые идеи вызревают в разных умах и географических местностях почти одновременно, они „носятся в воздухе“» (Резник, 2001, с. 10), и только истинный талант может уловить и адекватно выразить их в своем творчестве. Сходство трактовок проблемы дробности личности проявилось в двух поэтических текстах – «Улица» (La calle) Октавио Паса и «Неведомый» (1913) Г.Г. Малиева.

Оба произведения отличаются сюжетным (одиночество лирического героя, улица как источник странного, измененного пространства и времени) и идейным тождеством (поиски внутреннего «Я», раздвоение лирического субъекта).

Стихотворение «Улица» О. Паса относится к 1930 гг. ХХ в. и является квинтессенцией идей романтизма, экзистенциализма и сюрреализма: Es una calle larga y silenciosa. / Ando en tinieblas y tropiezo y caigo / y me levanto y piso con pies ciegos / las piedras mudas y las hojas secas / y alguien detrás de mí también las pisa: / si me detengo, se detiene; / si corro, corre. Vuelvo el rostro: nadie. / Todo está oscuro y sin salida, / y doy vueltas y vueltas en esquinas / que dan siempre a la calle / donde nadie me espera ni me sigue, / donde yo sigo a un hombre que tropieza / y se levanta y dice al verme: nadie. – «Это длинная и тихая улица. / Я иду во тьме, спотыкаюсь и падаю, / и встаю, и слепыми ногами ступаю / на немые камни и сухие листья, / и кто-то за мной тоже наступает на них: / если я останавливаюсь, он останавливается; / если бегу, бежит. Оборачиваюсь: никого. / Все темно и без выхода, / и я кружу и кружу на углах, / которые всегда ведут к улице, / где никто меня не ждет и не следует за мной, / где я иду за человеком, который спотыкается, / встает и, увидев меня, шепчет: никого»^[1] (Paz, 1960, pp. 143–144).

Цикличность композиции, ее закольцованность демонстрирует принцип Эшера (лестница, переходящая в новую лестницу, и так в бесконечность) или парадокс уробороса (вечное кружение по кругу). Лирический герой слышит шаги за спиной, которые оказываются в итоге его собственными, а все действо разворачивается либо во сне, либо в некой пространственно-временной петле. Раздвоение лирического героя Паса это и игра в романтическое двоемирие в калейдоскопе вероятностей, и сюрреалистический словесный кубик Рубика. Два «Я» в стихотворении «Улица» – это и рецепция картины типичной раздробленности человека ХХ в. в глубинах собственного сознания, когда поиски идентичности приводят в лабиринты темных улиц, выхода из которых нет. Другие возможные трактовки определяются сферой возможных теорий путешествий во времени, демонстрируя доказательство причинно-следственной петли или временного парадокса, когда повторяющаяся последовательность событий является взаимной причиной друг друга. А невозможность прикоснуться к самому себе – это еще и иллюстрация принципа запрета Паули: «две частицы никогда не могут находиться в одном и том же состоянии» (Паули, 1947, с. 13). Другими словами, два объекта никогда не занимают одно и то же место в одно и то же время, а если нарушить это положение, то при их приближении друг к другу они будут взаимоотталкиваться. Оттого лирический субъект уходит от себя самого при движении к самому себе.

Одно из самых известных эссе О. Паса называется «Лабиринт одиночества», в нем демонстрируются основные идейные маркеры: «Одиночество – глубинный смысл человеческого бытия. <…> Человек – это всегда тоска и поиск сопричастности. <…> Одиночество нас раздваивает: обретая самосознание, мы в то же время стараемся от себя уйти» (Пас, 2000, с. 103–104).

Если у Паса анализируемое произведение представляет собой своеобразную эстетическую игру со смыслами и условностями, то у Малиева – это элегическое размышление, тоска по утраченному. Разделение лирического героя в стихотворении «Неведомое» предполагает варианты, ни один из которых его не удовлетворяет («призрак», «некто родной», «скиталец», «мертвец», «чародей», «леший»): «За окном моей темницы / Точно призрак роковой, / Осторожно, осторожно / Ходит кто-то в час ночной. <…> Но лишь к двери направляюсь, / Чтоб впустить скитальца в дом, / Он уходит, расплываясь / В тихом сумраке ночном. / Кто же он – мертвец воскресший, / Иль бездомный чародей, / Что блуждая, точно леший, / По ночам страшит людей?» (Малиев, 1996, с. 107–108). Возникает предположение, что ночной неуловимый гость – это воплощение самого лирического субъекта, являющегося загадкой для себя: «Лишь заслышу приближенье / Тихих сказочных шагов, / От тоски и сожаленья / Разрыдаться я готов. / Что-то близкое, родное / Уловлю в том госте я, / И встает тогда былое / В ярких красках для меня» (Малиев, 1996, с. 107). В эзотерике соприкосновение с потусторонним вызывает приступы ностальгии и тоски, что в свою очередь может играть важную роль, помогая людям соединиться со своим прошлым, своей культурой и своим внутренним «Я». У Малиева за маской трансцендентной тайны скрывается пустота внутренней потерянности героя в бесконечно повторяющемся ночном кошмаре.

Любым поэтом движет поиск истины и красоты вечной. Для Паса и для Малиева в их творческих изысканиях важно стремление к обретению неизменного, вечного, настоящего. Когда воцарится здесь и сейчас в своей нерушимой стабильности, тогда все страдания-старения-умирания и расслоение идентичности станут неактуальными химерами. Ведь извечный казуатор эволюции художественного познания – это борьба с линейным течением времени, отсюда «все алчут возвращения общества к первозданной свободе, а человека – к изначальной чистоте. И тогда Истории больше не будет. И пытка временем – сомнения, вечная необходимость выбирать между добром и злом, справедливым и несправедливым, реальным и иллюзорным – прекратится. Вновь воцарится непрестанное настоящее, всеобщее единение; вещи и люди сбросят маски, и мы узрим наконец их истинные лики» (Пас, 2000, с. 120). Именно к обретению единственно верного лица стремятся лирические герои О. Паса и Г. Малиева. В условном лабиринте Паса тень человека – это сам человек, его двойник, копия, стремящаяся объединиться с оригиналом. У Малиева, несмотря на намеренно мистическую атмосферу, семантическое поле все то же – поиск самогармонии в попытке настичь неведомого гостя, чтобы найти внутреннее спокойствие и перестать, наконец, вспоминать потерянное и забытое. В тотальном царствовании Хроноса личность в поэтическом пространстве текстов Паса и Малиева все сильнее погружается в катакомбы одиночества и отдаляется от своей инвариантной сущности.

Заключение

Одна из актуальных тем всего ХХ в. – поиски самоидентичности субъекта в стремительно меняющемся мире, потеря собственного «Я», раздробленность и стремление постичь истину, представлены в творчестве Паса и Малиева. Для мексиканского поэта в закольцованности лабиринта мрачных улиц отражена суть человеческого сознания в бесконечной попытке понять самого себя. Внешний мир также источник страданий героя Малиева, там за стенами дома обитает тайный визитер, мистический двойник героя, нечто глубоко родное и навсегда утерянное. Невозможность догнать себя у Паса и увидеть ускользающего гостя для Малиева – суть их личной поэтической временной петли, когда именно семантика движения – бег по темной улице и открывание входной двери в пустую ночь – единственно возможное смысловое ядро обоих текстов.

 

^{1 Стихотворение приводится в подстрочном переводе Дз.К. Хетагуровой.}

About the authors

Dzerassa K. Khetagurova

Vladikavkaz Scientific Center of the Russian Academy of Sciences

Author for correspondence.
Email: dze-khe@yandex.ru
ORCID iD: 0009-0004-2399-763X
SPIN-code: 9413-7991

PhD in Philology, Senior Researcher of the Research Department, Center for Scythian-Alan Studies

1 Vil’yamsa St, vill Mixajlovskoe, Prigorodny district, 363110, North Ossetia - Alania, Russian Federation

References

Supplementary files