TRANSLINGUAL AND TRANSCULTURAL ASPECTS OF STYLISTIC FOREGROUNDING IN THE LITERARY TEXT (based on O. Suleymenov’s poetry). Article 1

Abstract


The article investigates the foregrounding devices in Olzhas Suleymenov’s poetry which are determined by the poet’s natural translinguocultural thinking and bilingual consciousness. Generally, different types of linguistic deviation actualised in O. Suleymenov’s works aim to produce the foregrounding effect in creating the Russian-language poetic text under the influence of his native Kazakh language. The two types of linguocultural reflection of reality in the text of a translingual poet - subconscious and special (intentional) are being analysed. The merging of Kazakh and Russian cultural factors in O. Suleyme-nov’s poetry is viewed as an integration of different images, concepts and values expressed by means of the Russian language. The complex semantic-stylistic analysis of foregrounding devices is carried out using the verse (“Айтыс”) which is initially charged by the Kazakh cultural images and values. By analogy with the Kazakh figurative expression «Иттің баласы» (“Son of a dog”) the author creates his own individ-ual expression «Сын волка» (“Son of a wolf”). Following from this the intertextual basis of the verse is being analyzed: according to the Turkic mythology, Sky wolf Kokbori is considered to be an ancestor of the Turks, so a wolf is traditionally associated with the first mother of all the Turkic people. The use of this kind of foregrounding devices in the text shows that various knowledge structures about ethnic images and cul-tural values tend to be activated in the process of the author’s creative interpretation of sociocultural reality.


ВВЕДЕНИЕ На современном этапе развития социума текст приобретает все большую значимость как своим полиаспектным характером, так и способностью оказания информационного и эстетического воздействия на индивида. В этом плане особая роль принадлежит художественному тексту. Художественный текст, как прозаический, так и поэтический, нередко становится сплавом би- и полилингвального мышления писателя, поэтому объем анализа художественного текста расширяется, углубляется и, следовательно, появляются новые проблемы в области лингвистики текста как самостоятельного направления современного языкознания. Вместе с тем это связано также с проблемой контактирования языков и культур. Контактирование языков и культур оставляет свой отпечаток как в системе языка, так и в содержании национальных культур (понятия, концепты, константы, традиции и т.д.). Процессы взаимовлияния языков и культур имеют важное значение как в монолингвальном, так и полилингвальном отношениях, их результаты отражаются практически во всех сферах социальной деятельности индивида: национальные ценности могут обогащаться или обедняться. В истории человечества мы видим в большей степени примеры положительного влияния языков и национальных культур друг на друга. Результаты такого положительного взаимовлияния отражаются и в художественном творчестве поэтов и писателей, как монолингвов, так и би- и полилингвов [Dagnino 2012; Leech 1969; Steinitz 2013]. В творчестве писателя-билингва в целом и в его конкретном художественном произведении могут функционировать средства выдвижения с различной степенью языковой девиации, исходящие из его билингвального мира, лингвокультурных психообразов, сформированных в его сознании (в отдельности как два национальных психообраза или как сплавленные в единые транскультурные психообразы). Процесс выдвижения [Douthwaite 2000; Lvovich 2015; Mukarovsky 1964; van Peer 1986; van Peer 2007] в художественном тексте характеризуется сложным набором языковых явлений, специфика которых в отдельных случаях определяется владением или невладением писателем вторым, третьим и т.д. языками, а также таким серьезным художественным фактом, как: на каком языке художник оформляет свои произведения - на генетически родном языке или на неродном языке, но который (неродной) является языком его профессиональной деятельности, основным языком маркирования предметов и явлений окружающей действительности в его сознании и в художественном тексте, который он создает [Джусупов 2013]. Итак, в художественном тексте выдвижение может проявляться и как следствие влияния генетически родного языка и культурных традиций на неродной язык, на котором создается художественное произведение писателем-транслингвом. Данное явление может иметь две основы. 1. Недостаточно совершенное владение писателем-транслингвом художественными средствами генетически неродного языка, который является языком его художественной деятельности. В этом случае выдвижение в художественном тексте является следствием «отрицательного» влияния особенностей генетически родного языка. 2. Совершенное владение художественными средствами генетически неродного языка - языка профессиональной деятельности писателя-транслингва. В таком случае средства выдвижения в художественном тексте являются результатом положительного влияния особенностей генетически родного языка. Реализация выдвижения в этом случае может быть: а) неспециальной, т.е. подсознательной, так как в сознании писателя произошло слияние образов, категорий и явлений двух языковых систем, что породило одну индивидуально-авторскую художественно-стилистическую систему и динамику образного мышления, в котором для него не существует противопоставления на свое и чужое, а существует только свое. Однако в этом «писательском своем» читатель различает (например, в поэзии О. Сулейменова) русское и казахское, казахское и русское, русско-казахское и казахско-русское; б) специальной, осознанной, когда писатель-транслингв преднамеренно (т.е. сознательно) использует генетически родные образы и стилистические средства для выдвижения в художественном тексте, оформленном им на генетически неродном языке, но которым он владеет в совершенстве, т.е. на уровне художественной деятельности; В целом в процессе выдвижения в тексте писателя-транслингва плавно сочетаются четыре лингвистических фактора: - генетически родной, но не язык его художественной деятельности и генетически неродной, но язык его художественной деятельности; - подсознательное (неспециальное) и специальное (сознательное, преднамеренное) использование особенностей генетически родного языка в художественном тексте, оформляемом писателем-транслингвом на генетически неродном языке - языке своей художественной деятельности. ТРАНСЛИНГВОКУЛЬТУРНЫЙ ХАРАКТЕР ВЫДВИЖЕНИЯ В ПОЭТИЧЕСКОМ ТЕКСТЕ Ниже мы приведем пример из поэзии Олжаса Сулейменова, в котором на высоком художественном уровне сочетаются все вышеотмеченные лингвистические факторы, характерные для поэта, в совершенстве владеющего русским художественным словом, но в тексте которого проявляется сочетание специального и неспециального выдвижения, основанного на казахском мировосприятии, на казахских образах, их лингвокультурных и стилистических свойствах, что свидетельствует о присутствии в русской поэзии казахского стихослога. В произведениях О. Сулейменова мы можем наблюдать языковые девиации разных уровней, обусловленных влиянием родного языка и сознательным, и бессознательным намерением автора использовать или не использовать их в своей художественной деятельности. Так, у О. Сулейменова языковые девиации - осознанные, они определяются его авторским заданием на оказание эффекта выдвижения под влиянием казахского (генетически родного) языка для создания русского поэтического текста. Например, отрывок из его стихотворения «Айтыс», написанного на русском языке в традициях казахских эпических произведений, сочетании поэзии и прозы [Джусупов 1976: 113 -114]: Сын волка, хоть и тощ, но похож на волка, сын собаки, хоть и толст, но похож на собаку! С отрезанными ушами 1 . [Джусупов 1976: 114]. Выдвижение в данном контексте, как результат влияния генетически родного языка, определяется тем, что автор, исходя из содержания казахского выражения «иттiң баласы» (дословно «сын собаки»), в русском языке создает нестандартное сочетание слов «сын волка», «сын собаки». Этот прием выдвижения как лексическая девиация объясняется транслингвальным характером контекстуальной смены фрейма, т.е. межъязыковым перемещением определенного образа и стереотипа мышления в новый когнитивный контекст интерпретации. В данном случае активизируется сакральный характер символа «волк» («бөрi») в культуре казахов и в целом тюркских народов [Джусупов 2011; Кляшторный 1992], и вместе с тем, что собака в позитивном аспекте значения в казахском сознании входит в состав семи национальных ценностей («Жетi қазына»). Также в результате рефрейминга в данных выражениях на первый план выдвигается когнитивный фрагмент знания, основанный на персонификации сакральных образов - «генетическая связь сына и родителей». В данном случае выдвижение - это результат и подсознательного, и специального (преднамеренного) вкрапления в русский поэтический текст казахских психообразов, переданных средствами русского языка. Объясняется это тем, что фрагменты картины мира (Көкбөрi - небесная волчица, вскормившая тюрка; ит (собака) - одна из семи ценностей казахского народа) в сознании О. Сулейменова сформированы в виде казахских психообразов, которые в языковом, культурном и собственно художественном отношениях сплелись в одно целое в его индивидуально-авторском восприятии. В данном отрывке из поэтического произведения, созданного писателемтранслингвом, сплелись в одно целое: а) подсознательное, т.е. неспециальное, непреднамеренное использование, когда окончательно сформированные казахские психообразы проявляются в русскоязычном художественном творчестве на подсознательном уровне; б) специальное, т.е. преднамеренное введение казахских реалий и соответствующих психообразов, сформированных в сознании писателя-транслингва в художественный текст на генетически неродном языке, на языке своей профессиональной художественной деятельности. В данном случае очень сложно определить, что доминирует в процессе авторского внедрения в русский текст казахских понятий и образов - подсознательное, что является характеристикой внутреннего содержания (духовного, культурологического, традиционного и нового), или же специальное, преднамеренное, которое может не предполагать обязательного присутствия в сознании писателятранслингва понятий и образов из мира генетически родного языка, из мира генетически родного видения и восприятия как картины мира в целом, так и ее фрагментов в частности. На наш взгляд, в данном случае доминирует первое - подсознательное, а не второе - специальное, преднамеренное, так как: - во-первых, если бы во внутреннем мире поэта-транслинга не были сформированы психообразы этих понятий, присущих генетически родному языку, генетически родной культуре, то выражение не было бы таким естественным, эффективным, вместе с тем неожиданно образно-художественным, поэтому в данном случае доминирует подсознательное, то есть спонтанное внедрение такого средства выдвижения в художественный текст на генетически неродном языке, но на языке художественной деятельности писателя. Результат такого выдвижения и в целом использования языковых средств генетически родного языка, культурных реалий - обогащение языка художественной деятельности писателя (генетически неродного языка), в данном случае - русского языка, русской культуры. Такое использование понятий и образов генетически родного языка и культуры в процессе художественной деятельности на генетически неродном языке свидетельствует о совершенном владении писателем-транслингвом языком своей профессиональной деятельности, владением им изнутри. В конечном итоге это плавное высокохудожественное слияние двух языковых и культурных стихий, в котором доминируют язык оформления художественного произведения; - во-вторых, выдвижение в художественном тексте, созданное на основе понятий и образов из другого языка, культуры, может быть оформлено и писателем с монолингвальным сознанием. Например, в русском художественном тексте выдвижение, основанное на использовании особенностей языка и культуры других народов. В этом случае, например, для русского писателя это будут понятия и образы из инофонной среды, из другой (иной) культуры, так как в его сознании они не сформированы в виде психообразов, определяющих его бытие, его внутренний национально-языковой мир, с которым он живет как само собой разумеющееся. Такое выдвижение в подавляющем большинстве случаев - результат специального, преднамеренного действия писателя (как правило, носителя монокультуры, владеющего одним языком, т.е. с монолингвальным сознанием). ВЫДВИЖЕНИЕ КАК РЕЗУЛЬТАТ ТРАНСЛИНГВАЛЬНОГО МЫШЛЕНИЯ И СОЗНАНИЯ («СЫН ВОЛКА» И «СЫН СОБАКИ») Ниже рассмотрим некоторые детали, анализируемого контекста, способствующие выдвижению в целом, а также сами средства выдвижения: Сын волка, хоть и тощ, но похож на волка, сын собаки, хоть и толст, но похож на собаку! С отрезанными ушами. Выражение «с отрезанными ушами» в данном контексте выдвигается за счет дистрибуции в сильной позиции, что способствует оказанию эффекта неожиданности (стилистический прием парадокса). Как правило, в степных, кочевых условиях щенку в первые месяцы после появления на свет укорачивают уши и хвост, т.е. отрезают. Укорачивание ушей делается в санитарно-гигиенических целях и в целях самообороны, так как длинные уши могут быть легко поранены в противостоянии с другими псами или хищниками. Хвост укорачивается, чтобы собака (овчарка, волкодав) в погоне за хищниками, нападающими на отары овец, была свободной и ее задняя часть тела, прежде всего хвост, не цеплялись за высокорастущие колючки и другие растения, чтобы уши не были длинными и не могли быть откусанными противником, чтобы собака была свободна в беге и не чувствовала дискомфорта. О. Сулейменов использует слово отрезанный в выражении «с отрезанными ушами», а не с отрубленными. В казахском языке, как правило, говорят об отрезанных или срезанных, т.е. укороченных ушах собаки: құлағы қырқылган (с отрезанными ушами); құлағы кесілген (с отрезанными ушами); құлағы қысқартылған (с укороченными (с подрезанными) ушами). То же самое и с «с отрубленным хвостом». Итак, в казахском языке относительно этой процедуры - процедуры укорачивания ушей не употребляется выражение «отрубленные уши». Когда речь идет об «отрубленности», на первый план выходит топор и его действие, а не нож, не ножницы. Поэтому, когда в казахском языке по отношению к хвосту собаки употребляют выражения «қыркып тастаған» или «кесіп тастаған», то прежде всего имеется в виду - отрубленный топором. Это выражение обязательно употребляется в сочетании со словом (глагольной формой) тастаған (брошенный, выброшенный), т.е. выражения «қыркып тастаған» и «кесіп тастаған» или «қыскартып тастаған» дословно на русский язык переводятся как «отрубленный и выброшенный», «укороченный и выброшенный», «отрезанный и выброшенный». Эти выражения в казахском языке могут употребляться и в значении «отрезанный ножом, срезанный ножом», но в отношении факта укорачивания хвоста собаки в составе этих выражений не употребляется слово нож «пышақ». Слова «пышақ» (нож) или «қайшы» (ножницы) употребляются в отношении укорачивания (подрезания) ушей собаки. Итак, О. Сулейменов в данном случае в качестве средства выдвижения использует выражение «...с отрезанными ушами», что усиливает мгновенность, экспрессию действия и в той или иной степени экзотичность его результата. Поэт использовал казахский образ, элемент казахской картины мира, казахский обычай, а средством передачи избрал лексико-семантически и стилистически емкое выражение русского языка. Выражение «...но похож на собаку с отрезанными ушами» неординарное для русского восприятия, для русского сознания, когда как для казахского восприятия собака с отрезанными ушами - явление обычное. Такое словоупотребление усиливает стилистический колорит художественного контекста, точно и броско выражает авторский замысел, основанный на переносе понятий и образов, сформировавшихся в сознании автора исходя из восприятия окружающего мира и национальной культуры и в итоге выразившихся в русском художественном тексте, но с казахским содержанием. Для восприятия читателем образ собаки «с отрезанными ушами» - действенный, красочный. Автор в качестве средства выдвижения использует образ отрезанных ушей, что в большей степени воздействует на русского или на русскоязычного читателя. Эффект выдвижения и стилистическое воздействие на читателя в данном случае отличаются емкостью и неожиданностью самого образа, его красочностью и вместе с тем парадоксальностью. Итак, казахское образное выражение - «иттiң баласы» (сын собаки). Бала - ребенок мужского пола, т.е. сын. Ит - собака, т.е. в целом сын собаки. Но в данном случае это выражение нельзя переводить на русский язык словами собачий сын или сучий сын, так как: - во-первых, уходит на второй план возвышенный характер значения слова сын как мужчины, продолжателя рода, как воина, защитника, т.е. обедняется смысловая нагрузка как слова, так и в целом выражения. Сравним: сын отца - отцовский сын; сыны отечества - отечественные сыны; сын собаки - собачий сын; - во-вторых, это приводит к снижению стилистического регистра, выражение приобретает нейтральную окраску (в лучшем случае) или стилистически сниженную окраску и тем самым на первый план выдвигается пейоративная оценка всего выражения; - в-третьих, в казахском языке невозможно оформление таких выражений с использованием имени прилагательного, то есть если в русском языке возможны два варианта передачи, например, значения чей-то сын - сын отца - отцовский сын, то в казахском языке один инвариант, а вариантов и вариаций нет: əке (əкенің) баласы (сын отца). Итак, использование О. Сулейменовым выражения «сын собаки» (а не «собачий сын») сохраняет сакральность смысла и высокий стилистический регистр коннотации языковой единицы, присущего казахскому оригиналу. Слово бала в собирательном значении употребляется по отношению всех детей, независимо от их половой принадлежности. Например: Балалар, үйге кіріңіздер (Дети, войдите в дом); балабақша или балалар бақшасы (детский сад). Итак, слово бала характеризуется положительной стилистической окраской, поэтому его употребление возможно во всех стилях речи, так как его первоначальное значение «ребенок». В зависимости от ситуации общения и речевого контекста в целях дифференциации детей по половой принадлежности употребляются такие лексико-семантические выражения, как: ұл бала (ребенок-мальчик), қыз бала (ребенок-девочка). В данном случае общее бала - ребенок, а конкретизирующее, различающее ұл - сын (мальчик), қыз - девочка, девушка. В этих выражениях слово бала (ребенок) не является антонимом слова қыз (девочка), т.е. не передает значение сын, мальчик, а, как уже выше отмечено, имеет в целом значение ребенок, дети. Но слово бала может употребляться и в значении мальчик, т.е. в значении ребенок мужской принадлежности. Это зависит от ситуации общения. Например: Менің балам, қызым бар (У меня мальчик и девочка). Эй, балақай, бері кел (Эй, мальчик, иди сюда). Баланың аты бала ғой, атқа қонса дана ғой (Мальчик есть мальчик, но на коне он личность). Итак, слово бала прежде всего связано с понятием ребенок мужского пола, так как в казахском языке присутствует и такое противопоставление, как бала - қыз (мальчик - девочка), а не только - ұл бала - қыз бала (ребенок-мальчик - ребенок-девочка). Слово ұл (сын) во многих случаях характеризуется возвышенной стилистической окраской, как слово сын, например, в русском выражении сыны Отечества. В выражении «Иттiн баласы» слово бала обозначает ребенка мужского пола, т.е. мальчика, сына, и ни в коем случае не обозначает ребенка женского пола (девочку). Это обстоятельство является еще одним подтверждением, что слово бала выступает и в противоположенном значении слова қыз, т.е. употребляется и в значении слова мальчик. В казахском языке непринято использовать (за редким исключением) выражение «иттің қызы» - «дочь собаки». Использование такого выражения возможно, но исключительно в обиходно-бытовой речи, исключительно редко, в совершенно отчаявшемся случае родителей или взрослых в оценке мальчишеского или плохого поведения девочки или девушки. В этом случае выражение «иттің қызы» характеризуется отрицательной коннотацией. Образное же выражение «иттің баласы» в зависимости от ситуации речи может обладать и отрицательной, и положительной коннотациями. Например: 1. При возмущении лицами старших по возрасту поведением ребенка, мальчика или в целом человека мужского пола. В этом случае выражение ««иттің баласы» характеризуется отрицательной коннотацией: Əй, иттің баласы, бəрін бүлдірді (Эх, собачий (сучий) сын, все испортил), (т.е. человек с собачьими отрицательными повадками). 2. При восхищении поведением, силой, ловкостью, бесстрашием ребенка, мальчика или в целом человека мужского пола. В этом случае выражение «иттің баласы» характеризуется положительной коннотацией: «Əй, иттің баласы, кереметсін ғой» (Эй, сын собаки, ты великолепен, прекрасен!), т.е. мальчик, мужчина (сын собаки) такой же выносливый, живучий, как собака и т.д. В данном контексте О. Сулейменов использует выражения сын волка и сын собаки в положительном значении, но с долей стилистической минусовости, которая не снизила, а, наоборот, украсила семантико-стилистическую значимость контекста. Выражение «сын волка» в казахском языке будет «қасқырдың баласы» или «бөріңің баласы» (қасқыр, бөрі - слова-синонимы). В казахском языке такое образное выражение по отношению к человеку не употребляется. Оно может употребляться по отношению к волчонку (детенышу волчицы). Однако в казахском языке волчонок в зависимости от возраста (от рождения до двух лет) именуется специальными словами: бөлтірік (волчонок в возрасте до одного года), қарақұлак (волчонок в возрасте одного года), көксерек (волчонок-самец, достигший возраста двух лет, молодой, сильный волк). Поэтому сулейменовское выражение «сын волка» - индивидуально-авторское, созданное по аналогии казахского выражения «иттің баласы» («сын собаки», по О. Сулейменову). В казахском языке это дословно «детеныш собаки», т.е. щенок, а в переносном, образном значении - человек, характеризующийся повадками, «похожими» на повадки собаки (и в отрицательном, и в положительном значениях). Итак, в русском тексте О. Сулейменова функционирует выражение «сын волка» как эффективное средство выдвижения, появление которого связано с казахским выражением «иттің баласы». В данном случае имеет место процесс образования аналогичных выражений не внутри родного языка, а в другом (русском) языке, что является результатом контактирования двух лингвокультурных миров в поэтическом сознании писателя. Аналогия в одном языке (в казахском) в результате фацилитации породила стилистическое выдвижение в другом (русском) языке. Весь этот контекст (Сын волка, хоть и тощ, но похож на волка, сын собаки, хоть и толст, похож на собаку! С отрезанными ушами) является индивидуально-авторским. Внутри этого контекста присутствуют несколько индивидуальноавторских словоупотреблений, которые выделяются как средства выдвижения и создают общую казахско-русскую и русско-казахскую поэтическую картину фрагмента мира: 1) сын волка; 2) сын волка, хоть и тощ; 3) хоть и тощ, похож на волка; 4) сын собаки; 5) сын собаки, хоть и толст; 6) хоть и толст, похож на собаку; 7) на собаку с отрезанными ушами. Все эти сулейменовские индивидуально-авторские словоупотребления, и соответственно, средства выдвижения - результат сплава генетического (казахского) и негенетического (русского), но функционально доминирующего билингвального сознания писателя, что сформировало единое поэтическое начало. В сознании писателя-транслингва две языковые стихии, две национальные картины мира не конфликтуют, а глубинно взаимообогащаются, сливаются в одно целое - сулейменовское видение мира, в сулейменовское когнитивно-стилистическое содержание. Көкбөрі - это символ-архетип [Кляшторный 1992]. Согласно древней легенде, Көкбөрі - небесная волчица, которая вскормила своим молоком единственного оставшегося в живых мальчика из племени, безжалостно истребленного вражескими силами, и впоследствии, став его женой, родила от него детей, которые продолжили род и стали называться тюрками [Кляшторный 1992]. Слово Көкбөрі - это имя небесной волчицы, прародительницы тюркского племени, потому это слово следует писать с прописной буквы. Бөрі (волков) много, а Көкбөрі (Небесная волчица - одна). Слово көк, употребляется в значении «небо», «небесный» и «синий», «голубой». Это подтверждается многими выражениями казахского языка, в которых слово «көк» используется в значении «небо» или «небесный». Например: көктен көрінді (видно в небе, показалось в небе); көкке ұшты (улетел в небо); көктен түсті (спустился, опустился с неба); көк тəңірі (бог неба, всевышний) и т.д. Синонимом слова көк (небо) является слово аспан, заимствованное из фарси, т.е. это слово в тюркских языках (в том числе и в казахском языке) более позднего периода употребления, чем слово көк (тюркского происхождения). Слово бөрi (волк) - синоним слова қасқыр (волк). Слово бөрi, как правило, употребляется с нейтральным стилистическим оттенком, так же, как слово қасқыр. В этом смысле они синонимы, как слова, обозначающие дикое животное, хищника по натуре. Но слово бөрi может употребляться с высокой стилистической окраской как символ-архетип: в этом значении оно не является синонимом слова қас- қыр (волка как хищника), а означает символ-архетип, т.е. становится синонимом слов Көкбөрi (мифологическая небесная волчица - прародительница всех тюрков). Итак, в казахском языке выделяются три ключевых слова, обозначающих волка: а) қасқыр - волк, обычный хищник; б) бөрі - волк, обычный хищник. Как правило, говорят: Малға қасқыр шапты (Волк задрал скотину); Қойды қасқыр жепті (Овец съел волк). Но, как правило, не говорят или редко говорят: Малға бөрі шапты. Қойды бөрі жепті; в) Көкбөрi - волчица (небесная волчица), прародительница всех тюрков. ЗАКЛЮЧЕНИЕ Когда О. Сулейменов пишет: «Сын волка, хоть и тощ, но похож на волка...», что он имеет в виду? Конечно же, прежде всего, он имеет в виду, что потомок волка, каким бы ни был - сытым или голодным, ослабленным и измученным, он всегда остается хищником, диким зверем, что его хищническое, звериное начало проявляется, в каком бы он физическом состоянии ни был. Эта мысль открыто и выпукло просматривается и прочитывается в художественном контексте, а следовательно, настраивает читателя именно к такому пониманию и восприятию его содержания. Сравнение с потомком собаки (который, каким бы они ни был вскормленным, но похожим на собаку, в любом случае является собакой и не может быть похожим на волка, т.е. быть волком, хоть и вскормленный) усиливает восприятие читателя о том, что волк есть волк, что потомок (детеныш) волка во всем похож на волка, т.е. также является волком (хищником). Имплицитный смысл данного контекста заключается в том, что «сын волка, хоть и тощ, но похож на волка», т.е. волк в образе Көкбөрi - всегда начало тюркского рода; каким бы ни был потомок (детеныш, сын) волка (волчицы Көкбөрi), он (она) похож (похожа) на Көкбөрi, она - прародитель тюркского рода, бесстрашная и молниеносная. «...сын собаки, хоть и толст, но похож на собаку с отрезанными ушами», т.е собака (детеныш, сын собаки) при всех своих достоинствах, являясь одной из семи ценностей казахского народа, в любом случае есть собака, а не волк, не Көкбөрi. Поэтому собака, хоть и генетически близка волку, она, ее потомки - «дети», «сыны», щенки, не могут быть прародительницей тюркского народа: она (собака) не выкормила своим молоком мальчика - генетического начала тюрков, поэтому «сын собаки, хоть и толст, но похож на собаку! С отрезанными ушами». Сын собаки тоже собака. Собака (сын собаки) - прирученное домашнее животное, доказательством тому является отрубленный хвост, отрезанные уши руками человека (тюрка) - потомка Көкбөрi (Небесной волчицы). Итак, имплицитный смысл контекста, созданный поэтом билингвального мышления и сознания, поэтом транслингвокультурного (казахско-русского) образа жизни, требует своего особого глубинного чтения, которое предполагает, что читатель обладает или должен обладать определенным набором знаний как монолингвального и монокультурного, так и билингвального и межкультурного характера.

Nursultan uly Dzhusupov

“Syrdariya” University

Author for correspondence.
Email: nursultan79@mail.ru
11, M. Auezov str., Zhetysay, Kazakhstan, 160500

Dzhusupov Nursultan Mahanbet uly, PhD in Philology, Senior Lecturer of Department of Languages, “Syrdariya” University; Scientific Interests: cognitive linguistics, stylistics, cognitive stylistics, comparative linguistics, translation theory, comparative stylistics, German studies

  • Dzhusupov, M. (2013). The Five-volume edition “The Russian Poetry of the 20th Century” and Russian-language foreign-born poets. RUDN Journal of Language Studies, Semiotics and Se-mantics, 4, 10—19. (in Russ).
  • Dzhusupov, N.M. (2011). Turkic Symbol in the Literary Text (linguocognitive aspect). Astana: Publishing house “Saryarka”. (in Russ).
  • Klyashtornyy, S.G. & Sultanov, T.I. (1992). The Chronicle of Three Millenniums. Alma-Ata: Rauan. (in Russ).
  • Suleymenov, O.O. (1976). Feeling the Riverside. Selected verses and poems. Almaty: Zhazushy. (in Russ).
  • Dagnino, A. (2012). Transcultural Writers and Transcultural Literature in the Age of Global Modernity. Transnational Literature, 4(2), URL: http://fhrc.flinders.edu.au/transnational/home.html (accessed: 25.03.2016).
  • Douthwaite, J. (2000). Towards a Linguistic Theory of Foregrounding. Alessandria, Edizioni dell'Orso.
  • Leech, G.N. (1969). A Linguistic Guide to English Poetry. London and New York: Longman, 1969.
  • Lvovich, N., & Kellman, S.G. (2015). Introduction to Special Issue: Literary Translingualism: Multilingual Identity and Creativity. L2 Journal, 7(1), 3—5. URL: https://escholarship.org/ uc/item/9tp862z8 (accessed: 25.03.2016).
  • Mukarovsky, J. (1964). Standard Language and Poetic Language. A Prague School Reader on Esthetics Literary Structure and Style. Ed. and trans. Paul L. Garvin. Washington, D.C., George¬town UP, 17—30.
  • Steinitz, T. (2013). Translingual Identities: language and self in Stefan Heym and Jakov Lind. Rochester, NY: Camden House.
  • van Peer, W. (1986). Stylistics and psychology: investigations of foregrounding. London, Croom Helm, 1986.
  • van Peer W., Hakemulder F. & Zyngier S. (2007). Lines on Feeling: foregrounding, aesthetics and meaning. Language and Literature, 16(2), 197—213.

Views

Abstract - 169

PDF (Russian) - 87


Copyright (c) 2017 Dzhusupov N.u.

Creative Commons License
This work is licensed under a Creative Commons Attribution 4.0 International License.