NEOMYTHOLOGICAL TENDENCIES IN CONTEMPORARY PROSE: STORIES BY LEV NAUMOV

Abstract


This article is devoted to neomyphological aspects of the creative work of contemporary writer Lev Naumov. It includes a brief overview of his biography and key artistic achievements. In the research dominant attention is paid to the specifics of Naumov’s creative method, which can be determined as metaphysical parables, philosophical prose with the elements of science fiction and metanarration. Article proves that stories from the author’s book “Whisper of Forgotten Letters” represent a solid supertext, in which the neomyphological tendencies are strong and vital. These tendencies are notable in the arrangement of the space-time continuum, subjectival area and plots composition. Matrix semantic structure of Naumov’s texts is arranged by sacred codes, which have typological affinity with texts of protoreflective traditionalism. At the same time, there are traces of postmodern game poetics in author’s texts.

Лев Наумов известен больше как современный драматург, пьесы которого ста- вятся не только в России, но и в дальнем зарубежье. По произведениям писателя поставлено несколько радиоспектаклей на «Радио Культура» и «Радио России». Он лауреат Всероссийского драматургического конкурса «Действующие лица» (2009) за пьесу «Однажды в Манчжурии», международного конкурса драматургии«ЛитоДрама» (2011) за пьесу «…Ergo Sum». Таким образом, до недавнего времени Наумов работал в основном в области драматургии, и вот в 2014 г. он выпустил сборник «Шепот забытых букв», куда входит 21 рассказ.В предисловии к изданию Дмитрий Быков отмечает: «Пьесы и рассказы На- умова - в первую очередь умные, а это сегодня самый редкий и драгоценный комплимент». В том же году «Шепот забытых букв» был номинирован на Цар- скосельскую художественную премию, в итоге став ее лауреатом. Творческий ме- тод Льва Наумова так был охарактеризован Юрием Арабовым (также в предисло- вии к изданию): «Наумов проводит медицинскую реанимацию текста с помощью истории, философии и географии, вторгающихся в его художественную ткань».Если же говорить о творческом методе, который использует Лев Наумов, то прямые влияния здесь не так-то просто объективировать. По сути, любая корот- кая проза с трансцедентально-притчевым и отчасти фантастическим сюжетом (Гофман, По, Одоевский… - вплоть до Борхеса) имеет свои точки пересечения с тем, что делает Лев Наумов. Однако это тот случай, когда гораздо удобнее им-78Гавриков В.А. Неомифологические тендении в современной прозе: рассказы Льва Наумоваманентно типологизировать художественный мир, чем встраивать его в уже име- ющиеся парадигмы и схемы.Мы еще будем говорить о следах постмодернизма в рассказах Наумова, но сразу бросается в глаза, что при некоторых внешних сходствах (на уровне «эф- фектов»), произведения Наумова все-таки нельзя назвать в чистом виде литера- турой постмодерна. И в первую очередь дело здесь в некоем неосакральном, не- омифологическом коде, присутствие которого выявляется на самых разных уров- нях текста: от жанровых до мотивно-изотопических. Более того, по моему мнению, Наумов балансирует где-то на грани неомифологизма (который, в общем-то, без- болезненно может быть освоен и постмодернистской эстетикой) и мифологизма в его лосевском понимании: «Обыкновенно полагают, что миф есть басня, вы- мысел, фантазия. Мы понимаем этот термин как раз в противоположном смыс- ле. Для нас миф - выражение наиболее цельное и формулировка наиболее раз- носторонняя того мира, который открывается людям и культуре, исповедующим ту или иную мифологию» [3. С. 71].Рассказы, включенные в «Шепот забытых букв», несмотря на свою широкую морфологическую амплитуду, обнаруживают четкую изотопическую матрицу и онтологическое единство. И в этом смысле произведения могут быть уподоблены частям единого сверхтекста, который по ключевым параметрам совпадает с пред- ставлениями о целостном, замкнутом творении: «Внутренний мир произведения имманентен, довлеет к себе, относительно автономен и живет благодаря множе- ственным и разнообразным внутренним связям на разных уровнях содержания и формы» [1. С. 6].Такая «сверхтекстуальность» в некоторой степени соотносится с архаически- ми представлениями, где «все отражается во всем»: здесь действуют в корне сво- ем трансцендентальные, далеко не всегда открытые рассудочному уму законы. Так же и у Льва Наумова: нередко используется «мифологическая разгадка» не- понятных явлений с использованием особых нерациональных, в какой-то степе- ни даже недиалектических средств - «странных соответствий» и мотивировок.Так, главный герой рассказа «Каллиграф», остановивший цунами с помощью безупречно выведенной буквы, при этом исчезает, растворяется в своем творении.«Мать взяла этот лист, прижала последнюю букву к сердцу и заплакала», - такой фразой завершается рассказ. Однако приведенная выше «разгадка» необъясни- мого дана с точки зрения рефлективного, воспитанного в традициях аристоте- левской логики сознания. Художественное же пространство Наумова существует по другим законам, и нет гарантии, что именно превращение главного героя Вид- жея в безупречную литеру есть причина спасения города от цунами; нельзя ут- верждать и то, что Виджей все-таки превратился в букву: он мог просто «раство- риться в меоне», а жест матери - лишь дань скорби и памяти… Мы уже не гово- рим об интерпретации этого притчевого образа: многовариантность трактовок здесь очевидна.Следует отметить и экзотичность художественного пространства: Наумов слов- но пытается вместить все многообразие видимого мира, перед взором читателя предстают то Индия, то Китай, то Чехия, то Британия, то вообще какие-то тайные локусы, не соотносимые с реальной географической точкой. Собственно, даже79Вестник РУДН, серия Литературоведение. Журналистика, 2016, № 4эксплицированные страны несут на себе печать некой если не условности, то универсальности, что, скорее всего, объясняется притчевым характером наумов- ских текстов. Таким образом, несмотря на то, что автор называет определенные места и даты (а Наумов вообще тяготеет к локализационной и темпоральной кон- кретике), сюжетные особенности текста и его хронотоп указывают, что события разворачиваются скорее в некоем идеальном времени и идеальном пространстве, которые являются как бы «обратной стороной» наличного бытия.Именно пространственно-временной континуум во многом обуславливает специфичность мифа, и одним из важнейших признаков мифологического уни- версума является цикличность. Художественный хронотоп Льва Наумова - это пространство, организованное двумя базовыми принципами, среди них: циклич- ность и изоморфизм (о втором мы скажем ниже). Дискретные пространства в художественном мире писателя постоянно расширяются - в пределе - беско- нечно, т.е. мир имманентно наделен мощнейшим креационистским потенциалом, способным наращивать количество при неизменности качества, т.е. порождать своеобразные онтологические концентрические «круги» («рост мифа непрерывен в отличие от его структуры, которая остается прерывистой») [2. С. 241]).По принципу «матрешки» (разумеется, с вариациями) выстроен целый ряд рассказов: «Странный анекдот», «Бессмертный», «Перерождение», «Война». По- вторяемость и потенциальная бесконечность дискретных пространств и ситуаций свидетельствуют о глубинных мифологических корнях поэтики Наумова: «Лежа- щие в основе миропорядка “первые” события не переходят в призрачное бытие воспоминаний - они существуют в своей реальности вечно. Каждое новое со- бытие такого рода не есть нечто отдельное от “первого” его прообраза - оно лишь представляет собой обновление и рост этого вечного “столбового” события» [4. С. 108]. А такие «столбовые» события порождают и множественную инкарниру- емость героев, реализующуюся в череде не всегда морфологически точных, но сущностно идентичных воплощений (см., например, «Перерождение»).Иногда эта внутренняя составность оборачивается бинарными мотивами, од- нако бинарность чаще всего оказывается мнимой, с потенциальной перспективой к дальнейшему росту (в этой связи показательные рассказы: «Два в одном», «При- звания», «Во сне»). Двойничество у Наумова - особое. Так, текст «Два в одном» представляет собой даже не описание отношений между «оригиналом» и «копи- ей», а отношения двух «копий», возможно, не имеющих «оригинала». Поясним: герой, думающий, что создает своего литературного двойника «на бумаге», узна- ет о его реальном существовании, при этом сам исчезает, и неизвестно: или это воплощение ментального двойника повлияло на онтологический статус «автора», или он сам является лишь фикцией, порожденной чужим сознанием.Важнейшей характеристикой художественного хронотопа у Льва Наумова ста- новится проницаемость границ текста и действительности, что, на первый взгляд, указывает на типологическую включенность произведений в постмодернистский дискурс («Каллиграф», «Сонет», «Два в одном», «Роман»). Однако - не без апел- ляций к архаическим воззрениям: как известно, дорефлективный разум не видел различия между словом и денотатом, между именем и его обладателем. Таким80Гавриков В.А. Неомифологические тендении в современной прозе: рассказы Льва Наумоваобразом, мотив изоморфизма человека и текста у Наумова имеет глубокую ре- ликтовую подоснову и несводим только к современным игровым формам «мета- литературы», хотя и, безусловно, коррелирует с ней.В плане неомифологизма показательны и субъектные характеристики текста: нередко он написан от Я некоего трансцендентального персонажа, самый яркий пример - таинственная сущность из рассказа «Бессмертный»: «Нас называют не только духами. Простаки именуют нашего брата ветром. Те, кто поумнее, назы- вают нас временем». Здесь присутствует любопытный архаический маркер - оду- шевление абстрактного понятия (времени), ведь и дорефлективное сознание во всем видит живое, наделяет его особыми онтологическими свойствами. Еще Шел- линг отмечал тотальную персонификацию в мифологических текстах, которая способна «одушевлять» (хотя этот термин не вполне релевантен) фактически лю- бой объект действительности: «Для Гомера он <Эреб - В.Г.> тоже беспол - не что иное, как место подземного мрака. Безличность не служит для поэта помехой, и Эреб соединяется у него с Никтой и рождает детей… Собственное выражение попало в число несобственных, так здесь обычное именование примешалось к олицетворениям, т. е. абстрактное понятие искусственно мифологизируется» [5. С. 195]. Примерно то же происходит и в рассказе «Учитель», о котором будет ска- зано ниже.Кроме того, тексты Наумова - пространство легендарных вещей, часто это книги или другие «резервуары» для информации: «На той полке, в сторону кото- рой вы изволили пренебрежительно махнуть рукой, находится пергамент с “Или- адой”. Тот самый, который Александр Македонский клал под голову…» (рассказ«Магазин Фортуны»). Взыскание легендарного (идеального) текста вообще яв- ляется лейтмотивом короткой прозы Наумова. Неуловимый сонет, за оригиналом которого всю жизнь охотится главный герой («Сонет»); «мифическая библиоте- ка», где как в микрокосме, скрыто тайное знание, которое преображает героя (рассказ «Аскет»); бездарный король, чья жизнь благодаря таланту гениального фальсификатора-историографа остается в веках как образец совершенного мо- нарха («Учитель») - таковы некоторые из ипостасей данного мотива.В последнем рассказе показательна мотивировка, которой руководствуется летописец: «Сделав совершенный миф непосредственным прошлым, историк дарит государству шанс на эпическое будущее!» Здесь уже речь нужно вести ско- рее о неомифологизме, который в некотором роде подвергается внутренней де- конструкции. Такая фальсификация вроде бы уводит текст к «чистому постмо- дерну», но на деле все оказывается гораздо сложнее. Завершающий «пуант» рас- сказа опрокидывает его сюжет в бездну интерпретаций: повествователь развоплощается, называя все написанное выше плодом трудов не то самого Учи- теля, не то его ученика, не то короля, не то королевы… Задавая вопрос, «кто по- ведает и поведает ли вообще» кто-то об этой истории, повествователь тут же от- вечает: «Все это решит сама книга…», т.е. в текст вводится сакрализованный «пер- сонаж», причем узуально неодушевленный, который берет на себя ключевые креационистские функции. И здесь мы снова видим характерный для Льва На- умова мотив изоморфизма текста (книги) и человека (макрокосма) (см. также рассказы «Каллиграф», «Сонет», «Tabula rasa», «Роман»).81Вестник РУДН, серия Литературоведение. Журналистика, 2016, № 4Говоря о традициях, необходимо отметить и элементы фантастики: например, в рассказе «Странный анекдот» речь идет о планете, похожей на нашу, предста- вители которой много веков проводят социальный эволюционный эксперимент: пытаются «воспитать» более духовное и гуманное человечество, но в итоге ока- зывается, что история развития цивилизации жестко детерминирована… Из со- держания ясно, что речь идет о некотором относительно отдаленном будущем. Рассказ «Аттракционы», напротив, содержит точное время событий: 2188 г. Од- нако даже в своих «фантастических» вещах Наумов не отходит от притчевости, просто по-иному разворачивает художественное пространство, расширяя его эсте- тические потенции.Итак, можно констатировать, что художественный метод Льва Наумова сле- дует определить как метафизическую притчево-философскую прозу с элемента- ми фантастики и метаповествования. Большую роль здесь играет концепт «мир как текст», данный с явными мифологическими коннотациями. Матричная се- мантическая структура во многом организована сакральными кодами, имеющи- ми типологическое сходство с текстами дорефлективного традиционализма. Хотя (в строгом смысле) перед нами все-таки неомифологический хронотоп, хотя и усиленно мимикрирующий под реликтовые словесные образования.

V A Gavrikov

Bryansk branch of The Russian Presidential Academy of National Economy and Public Administration under the President of the Russian Federation

Gorky str., 18, Bryansk, Russia, 241050

Views

Abstract - 94

PDF (Russian) - 227


Copyright (c) 2016 Гавриков В.А.

Creative Commons License
This work is licensed under a Creative Commons Attribution 4.0 International License.