Рассказ Леонида Андреева «Чемоданов» как житие «нижечеловека»

Полный текст

Введение

Одной из центральных тем литературы начала XX в. является изображение обыкновенного человека. Объектом рефлексии становится вопрос о границах возможности личности. В традиции, предшествующей модернизму, Ф.М. Достоевский, например, обращается к типу мечтателя, чудака; Л.Н. Толстой создает понятные, социально очерченные характеры. Позднее А.П. Чехов изображал обыкновенного человека в обычных обстоятельствах, и, наконец, объектом внимания Л.Н. Андреева становится обыкновенный человек в необычных обстоятельствах либо в обстоятельствах, которые прочитываются как необычные («Большой шлем», 1899). Разница восприятия зависит от позиции автора или героя, которого он изображает.

В связи с этим замечанием нам кажется необходимым обратиться к классификации Нортропа Фрая (1987, c. 232), в основе которой лежит способность героя к действию. Исследователь выделяет пять типов произведений: герой превосходит людей по качеству, он – божество; герой превосходит людей по степени, характеру силы, духа, он – герой; герой превосходит других по степени, но зависит от земных условий существования, он – вождь; герой не превосходит ни свое окружение, ни других людей, он – один из нас; герой уступает читателю в силе, уме, читатель занимает позицию превосходства над героем. Последний тип произведений для нас наиболее интересен.

Леонид Андреев, создавая образ современного человека-обывателя, ставит читателя «над» героем, однако для изображения используется «высокий инструментарий»: столкновение с Роком, коллизии, ранее порождающие трагическую картину мира, теперь создают контраст, при котором герой принадлежит «ироническому модусу» (Фрай, 1987, с. 233).

Эксперименты как с формой, так и с проблематикой художественных произведений не позволяют отнести творчество Леонида Андреева ни к одному из направлений, существующих на рубеже XIX–XX вв., на это указывают исследователи, называя место, занимаемое писателем, «промежуточным» (Келдыш, 1975, с. 211). Об этом качестве пишет Т.Я. Ганжулевич (1908, с. 209), в дальнейшем эту мысль развивают И.И. Московкина и Г.Н. Боева. В монографии Г.Н. Боева (2016, с. 7) отмечает, что при «стилевой и жанровой полиморфности», которая характеризует творчество Леонида Андреева, писатель переосмысливает существующие сюжеты и идеи предшествующих эпох.

Другой исследователь, Ю.В. Бабичева, обращает внимание на развитие Л. Андреевым одних и тех же коллизий, но представленных в разных модальностях. Ю.В. Бабичева (1982, с. 71–72) пишет об этом так: «Подобно античному драматургу, который считал необходимым смеховым травестийным вариантом („четвертой драмой“) уравновесить высокую важность трагедийной трилогии, Андреев кривым зеркалом иронии все время контролировал сам себя, измерял глубину и важность волновавших его вселенских „проклятых“ вопросов». Одним из таких вопросов, по мнению И.И. Московкиной (2005, с. 219), является конфликт «Человека и Судьбы, или Рока», «смеховой» вариант которого представлен в рассказе «Чемоданов».

Стремление к созданию произведений на стыке жанров, десакрализация евангельских сюжетов, игра с интертекстом дают основание обнаружить в творчестве писателя «предпостмодернистский комплекс» (Бабичева, 1982, с. 71–72), чертами которого являются «значительное усиление иронии и игрового начала, имеющих трагифарсовый характер; важная роль метатекста; сопряжение мифотворчества с демифологизацей – игрой с мифом, ироническим переосмыслением символистских, христианских, идеологических мифов и своих собственных, созданных прежде; „мерцание“ смыслов, приводящих к множественности интерпретаций произведений», а Леонида Андреева назвать предпостмодернистом (Бабичева, 1982, с. 77). В этом отношении творчество писателя совпадает с векторами развития литературы рубежа веков. Ироническое обыгрывание существующих художественных систем, демифологизация, эксперименты с жанром – появление антисвяточных рассказов (Душечкина, 1995, с. 229), обращение к «антижитию» (Давыдова, 1998, с. 20–25) – характерны также и для творчества Евгения Замятина («Уездное», «Житие Блохи»), Федора Сологуба («Сказочки»), Михаила Кузмина («Пример ближним»).

Результаты и обсуждение

Обращение к системе антижанров как попытке осмыслить происходящее и найти сообразную ему форму выражения объясняется кризисной ситуацией рубежа веков, наполненной предчувствиями катастроф. Проза Леонида Андреева, по мнению Е.И. Петровой (2010, с. 15), формируется в окружении предсюрреалистических тенденций. Это объясняет обращение к библейским мотивам и сюжетам, которые писатель «выворачивает наизнанку». В данном случае наше внимание обращено к «антижитию», которое строится на обыгрывании существующих черт «породившего» его жанра, где узнаваемые признаки формы искажаются и наполняются противоположным содержанием.

Примером тому может послужить рассказ «Чемоданов», опубликованный в журнале «Огонек» от 3 января в 1916 г. № 1 с иллюстрациями С.П. Лодыгина.

Рассказ представляет собой жизнеописание Егора Егоровича Чемоданова от рождения до смерти. В младенчестве он был подброшен на крыльцо к купцу Егорову, а после гибели приемных родителей вместо приюта попадает в колонию для несовершеннолетних преступников. На протяжении жизни судьба испытывает Чемоданова бедами и лишениями, но герой, не предаваясь размышлениям о смысле происходящего, продолжает существовать. Погибает он по нелепой случайности, приехав на родину с целью найти свою мать.

И.И. Московкина (2005, с. 243) определяет жанр «Чемоданова» как новеллу-миф, объясняя такой выбор обращением к легенде об Агасфере, трагедии «Эдип», философской повести ХVIII в. типа «Кандида», а также ироническим философским обыгрыванием конфликта «Человек – Судьба». Мы предлагаем посмотреть на новеллу «Чемоданов» как на житие «нижечеловека», где архетипическая коллизия «Человек – Судьба», ранее разрабатываемая в творчестве писателя, представлена в иронической модальности и не только демонстрирует несостоятельность «нижечеловека»^[1], но и раскрывает бессмысленность существования современного человека вообще. Эта идея подкрепляется как на уровне хронотопа, который несмотря на использование конкретных деталей, носит универсальный характер, так и на уровне персонажа.

Время действия относится к современности, на что указывает упоминание о революции (ближайшая к моменту написания рассказа – революция 1905–1907 гг.). Соответственно годы жизни Чемоданова приблизительно могут быть определены следующим образом: с 1875/77 по 1905/07 год (Чемоданова казнят по ошибке во время революции). Однако, несмотря на конкретику времени, описание жизни Егора Егоровича воспринимается как вневременное.

То же касается географии, которая охватывает события: Сибирь, Тифлис, Африка, Каир, Неаполь, Швейцария, Франция, Сибирь. Так, местом действия является весь мир, мир «вообще». При этом пространство десакрализируется: оно не спасает героя от злого Рока, герой постоянно испытывается судьбой. Наконец, самым опасным для жизни героя и гибельным местом становится Сибирь – родина Чемоданова. Испытания, выпавшие на долю Егора Егоровича, лишены причины и цели: герой так и не приобретает новое качество, его преображения не происходит. Мотив «преследования и защиты святого сакрализованным пространством» (Шатин, 1996, с. 28) последовательно деконструируется, опрокидывая представление о родной земле как месте спасения.

Сюжет новеллы строится на метаморфозе, не имеющей ни причины, ни цели: на долю человека-обывателя («нижечеловека») выпадает ряд испытаний. В предисловии рассказчик задает вектор восприятия жизни Чемоданова, называя его «странным избранником» Рока^[2]. Начало пребывания Чемоданова в этом мире интерпретируется как чудо: он был рожден «в одном из сибирских городов и подброшен на парадное к купцу Егорову»^[3], который своих детей не имел. Стоит заметить, что на протяжении всей жизни Чемоданов продолжает находиться в роли «подкидыша»: по воле случая он попадает в обстоятельства, в которых иной должен погибнуть, однако добрые силы каждый раз спасают Егора Егоровича. Испытания, выпавшие на его долю, перечисляются в произведении беспристрастно, по принципу каталога: пожар в доме купца Егорова – пребывание в колонии для малолетних преступников – пожар в приюте – три побега в Сибирь – работа младшим телеграфистом в Тифлисе – смерть возлюбленной – служение на флоте – дезертирство и жизнь в Африке (прочитывается как удаление в пустыню – значимый элемент сюжета для житийного жанра здесь представлен буквально) – три железнодорожных крушения – жизнь в Италии, Швейцарии, Франции – кораблекрушение у островов Майорки – слава «самого счастливого человека в мире» – возвращение в Россию в годы революции – казнь в Сибири. Однако герой в силу своей ограниченности не способен оценить масштаб событий, выпавших на его долю.

Леонид Андреев перекодирует сюжет о мученике: перед нами «последовательный рассказ, отражающий основные события» жизни^[4] Егора Егоровича Чемоданова. Описание каждого испытания строится как «относительно самостоятельный микросюжет»^[5], обладающий композиционной законченностью. Однако объектом изображения «высокого» образца становится «нижечеловек», что приводит к разрушению границ существующего канона и созданию травестированного варианта жития («антижития»), соответствующего времени.

Л.А. Черная (2008, с. 140–141) выделяет следующие стержневые положения жития и выстраивает с ними зеркальные пары: «Благое рождение – Подлое рождение; Боголюбие – Безбожие; Милосердие – Немилостивость; Смирение – Гордыня (ярость); Нищелюбие – Алчность; Доброта – Злоба; Красота внутренняя – Уродство; Чудеса – Злодеяния; „Свой“ (христианин, „знаем людьми“) – „Чужой“ (поганый, „незнаем меж людьми“); Посмертное благоухание – Смрад от могилы; Подобен Богу – Одержим дьяволом».

При этом исследователь отмечает, что святой представляет собой образец «внутреннего человека», обращенного к Богу, а антигерой – пример «внешнего» человека, попавшего под влияние дьявола. Егора Егоровича Чемоданова сложно назвать антигероем, этому препятствует само составляющее определения «герой», предполагающее наличие в человеке исключительных качеств, однако характеристика «внешний человек» достаточно точно описывает персонажа. То же касается и второй части тезиса о влиянии дьявола на жизнь человека: несмотря на то что в произведении нет упоминания о нечистой силе, жестокий Рок, под чье влияние попадает Егор Егорович, противопоставляется неким добрым силам и сущностно сопоставим с дьяволом. Более того, именно ему и покоряется судьба Чемоданова: добрые силы не спасают Егора Егоровича от казни.

Заурядность Чемоданова подчеркивается и на уровне выбора имени: поскольку ребенком он попадает в дом купца Егорова, то приобретает имя и отчество – Егор Егорович. Чемодан, в котором обнаружили подкидыша, становится источником фамилии^[6].

Образ Егора Егоровича Чемоданова лишен психологической точности. Череда страданий, через которые приходится пройти герою, не отражается на его характере. Статичность образа подчеркивается автором еще в начале повествования: «вид не то засыпающего, не то еще не совсем проснувшегося человека он сохранил на всю жизнь вместе с остальными качествами своими: желтыми, мягкими младенческими волосиками и маленьким ростом»^[7]. Единственная черта, которую приобретает Егор Егорович, – болезненная худоба.

Перед нами «внешний человек», ценности которого ограничиваются трепетным отношением к белым воротничкам (близкий по функции мотив высоких каблуков и накрахмаленных воротничков ранее встречается в фельетоне «Тирания мелочей и преступность индивидуальности»^[8], затем в очерке «Смерть Гулливера», где он сопрягается со Свифтовскими высокими каблуками^[9] как привилегии и подчеркивание статуса его величества): «в добывании воротничка и приличного костюма, он обнаруживал дикую энергию и почти гениальность: голодный, последние три копейки он тратил на воротничок; преследуемый медведем, полумертвый от страха, он с таким расчетом бежал среди кустов, чтобы не порвать и не испортить костюма^[10]. Так, вообще, он был честен, но жилеты и воротнички крал всю жизнь, и – странно! – даже не почитал это за грех!»^[11]. Ироничное замечание рассказчика о честности Чемоданова определяет читательское отношение к герою как к простому человеку «не без греха», «человеку вообще». Служение Богу как истинное предназначение «внутреннего» человека, героя канонического жития, подменяется служению воротничкам, внешнему атрибуту значимости не только для героя, но и для окружающих. Подтверждение этому мы находим в тексте: «<…> успехом своим Чемоданов был обязан исключительно костюму <…> он так красноречиво носил свою форму, что это вполне заменяло самые возвышенные разговоры о цели и смысле жизни; по той же причине и нравственность его стояла вне сомнений»^[12]. Это же объясняет бессловесность героя, и может быть интерпретировано как искажение пророчества Исайи: «Как агнец пред стригущим его безгласен, так Он не отверзал уст Своих»^[13].

Руководствуясь классификацией Л.А. Черной (2008), в образе Чемоданова можно выделить некоторые черты антигероя: о его рождении ничего неизвестно, младенцем он подброшен в семью купца; веру в Бога Чемоданову заменяет любовь к белым воротничкам; он считает себя честным, хотя способен на кражу; он достаточно упрям (три раза убегает в Сибирь), но этот бунт совершается «во имя покорности»^[14]; он не проходит испытание искушением, хотя под искушением понимается немотивированное «опасное» желание вернуться в Россию и найти информацию о матери.

В то же время выделенные нами черты свидетельствуют о том, что перед нами обобщенный образ современного человека-обывателя, который в жизни выполняет роль «подкидыша», полагающегося на волю случая, статус «антигерой» кажется несоизмеримо больше самого персонажа.

Финал антижития также показателен: в канонической агиографии значительное место уделяется описанию чудес после смерти святого («кости наги» продолжали источать исцеления (Ключевский, 1988, 361 с.)), Леонид Андреев обрекает своего героя на забвение: «И так как не было у него ни друзей, ни родных и дел значительных он не совершал, то вместе со смертью исчезла и всякая память о нем, как будто и никогда он не жил на земле»^[15]. В художественном мире писателя смерть обывателя означает собой не больше, чем конец жизни: не поднимается вопрос о переосмыслении жизни на пороге смерти (в отличие от «Рассказа о семи повешенных»), «нижечеловек» не может претендовать на воскрешение (как, например, мы видим в «Елиазаре»), нет даже намека на загробную жизнь (как это сделано в рассказе «Покой»). В «Чемоданове» Леонид Андреев дает возможность обывателю прожить уникальную жизнь, словно реализуя желания других своих героев: Сергея Петровича («Рассказ о Сергее Петровиче», 1900), доктора Керженцева («Мысль», 1902). Однако Егор Егорович Чемоданов, обладая примитивным сознанием, не способен осознать своего странного избранничества.

Заключение

Леонид Андреев нарушает каноны агиографии, чтобы переосмыслить их и пересобрать в оригинальном тексте – сакральной пародии. Следуя принципам эстетического максимализма, писатель не только разоблачает суть жизни «нижечеловека», но и подсмеивается над самим роком, ставя ему в противники недостойного соперника.

Таким образом, в «Чемоданове» деконструкция жития осуществляется на идейно-тематическом уровне: перед читателем разворачивается стилизованная под традиционное, но сводящаяся лишь к ее сюжетной схеме система событий, в рамках которой действует герой нового жития – «нижечеловек». Внешнее сходство с житием на уровне сюжета сворачивается автором до уровня мотива, «описание пути к спасению»^[16] остается на уровне биографии; пунктирное обозначение характера делают образ героя условным, аллегорическим, поэтому страдания, выпавшие на долю героя, не осмысливаются как столкновения с жестоким роком, а обнаруживают бессмысленность жизни современного человека.

Обращение к жанру антижития объясняется игровой природой творчества Леонида Андреева: развивая одни и те же сюжеты в разных модальностях, автор отказывается от единичного варианта мира, придавая ему стереоскопичность, подчеркивая неустойчивость и подвижность существующей системы. Нацеленность на демифологизацию и превращение старых и новых мифов в литературные анекдоты позволяют назвать Леонида Андреева «человеком модерна» и очертить круг интертекстуальных связей с произведениями как «золотого века» литературы, так и эпохи постмодерна.

_{¹ Определение «нижечеловек» Л. Андреева, оно появляется на страницах фельетона «Актер» в 1901 г. В других произведениях писателя мы не встречаем самого определения, но видим носителей подобного типа сознания. «Нижечеловек» – обыватель, имеющий претензии на статус человека незаурядного. Чаще оригинальность мышления подменяется неадекватным представлением о себе («Ослы»), показным пессимизмом («Люди теневой стороны»), неспособностью к рефлексии («Чемоданов»). Для этого типа героя характерно «декоративное» осмысление жизни при полном равнодушии как к своей жизни, так и к жизни вообще.}

_{² Андреев Л.Н. Полное собрание романов, повестей и рассказов в одном томе. М. : Альфа-книга, 2021. C. 1215.}

_{³ Там же.}

_{⁴ Поэтика : словарь актуальных терминов и понятий / гл. науч. ред. Н.Д. Тамарченко. М. : Издательство Кулагиной, Intrada, 2008. С. 71.}

_{⁵ Там же. С. 72.}

_{⁶ Выбор имени и фамилии для героя Л. Андреева сопоставим с номинацией Акакия Акакиевича Башмачкина, героя повести «Шинель» Н.В. Гоголя. Андреев, в отличие от предшественника, не предлагает список возможных имен, сама логика называния через дублирование отчества в имени указывает на Акакия Акакиевича и актуализирует существующий анекдот. При выборе}

_{⁷фамилии Андреев отказывается от абсурда, предложенного Гоголем (Башмачкины при такой фамилии все-таки носят сапоги, а не башмаки), однако имеет ее в виду и заменяет ее прямой логикой, тем самым усиливая абсурд: Егор Егорович, подброшенный в чемодане, получает фамилию Чемоданов.}

 _{Андреев Л.Н. Полное собрание романов, повестей и рассказов в одном томе. М. : Альфа-книга, 2021. C. 1215.}

_{⁸ Андреев Л.Н. Полное собрание сочинений Леонида Андреева : в 8 томах. Т. 6. СПб. : Издательство товарищества А.Ф. Маркса, 1913. С. 168–172.}

_{⁹ Свифт Д. Путешествия Гулливера. Public Domain, 1727 ; 2010. С. 26.}

_{¹⁰ Линия семиотики одежды восходит к библейским текстам, в которых одежда признавалась предметом роскоши. В литературных произведениях внешний вид как невербальный посыл собеседнику о своем статусе мы находим. Например, у М.А. Булгакова в «Театральном романе» («Записки покойника»): Сергей Леонтьевич Максудов считает важным купить шесть сорочек и восемь галстуков, герой повести «Собачье сердце», доктор Борменталь стыдливо прикрывает горло без галстука при ночном обыске. Наконец, Акакий Акакиевич Башмачкин из повести Н.В. Гоголя был одержим покупкой новой шинели.}

_{¹¹ Андреев Л.Н. Полное собрание романов, повестей и рассказов в одном томе. М. : Альфа- книга, 2021. C. 1215.}

_{¹² Андреев Л.Н. Полное собрание романов, повестей и рассказов в одном томе. М. : Альфа- книга, 2021. С. 1216.}

_{¹³ Исайя, 53:7.}

_{¹⁴ Андреев Л.Н. Полное собрание романов, повестей и рассказов в одном томе. М. : Альфа- книга, 2021. C. 1216.}

_{¹⁵ Там же. С. 1220.}

_{¹⁶ Живов В.М. Святость. Краткий словарь агиографических терминов. М. : Гнозис, 1994. С. 10.}

Об авторах

Алиса Владимировна Мытарева

Автор, ответственный за переписку.
Email: amytareva@hse.ru
ORCID iD: 0000-0001-5323-7405
SPIN-код: 9220-0784

аспирант, старший преподаватель департамента литературы и межкультурной коммуникации

Список литературы

Дополнительные файлы