Пушкин и пушкинский миф в современном российском литературоведении

Полный текст

Введение

Произведения А.С. Пушкина, «схваченные» в ассоциативном поле представлений о его личности и эпохе, – один из основополагающих компонентов русской национальной культуры, русского самосознания. «Омифотворение» (термин М.В. Загидуллиной) Пушкина, начавшееся еще при его жизни, продолжается и в наши дни и проявляется в формах как массового сознания (анекдоты, шутки, сетевая микропоэзия, блогосфера), так и сознания индивидуально-авторского (литературные произведения, комиксы, анимационное и художественное кино). Сохраняя базовые оппозиции «мой – наш», «поэт – толпа», «поэт – власть», «вечное – временное», «сакральное (идеальное) – профанное (неидеальное)», пушкинский миф конца XX – начала XXI в. в его индивидуальных и в массовых формах стремится выйти за свои пределы, посмотреть на себя со стороны, обрести новую эмоционально-феноменологическую близость с Пушкиным – человеком с неповторимым абрисом личности, автором классических текстов русской литературы, поэтом-гением, ставшим символом глубокой человечности и духовной тонкости русской культуры.

Стремление выйти за пределы мифа, полемически оттолкнуться от обыденного или же общепринятого научного суждения о пушкинском творчестве характерно и для современного российского литературоведения. Исходя из устоявшегося уже в первой половине XX в. (многократно подтвержденного результатами научных изысканий) представления о том, что русскому поэту невозможно не отозваться Пушкиным, что русская литература развивается по путям, во многом проложенным уже им, современные исследования соотносятся в целом с четырьмя векторами «пушкинского проблемного поля». Представляется, что эти векторы объединены перспективой новой точки зрения на пушкинское творчество и результаты его воздействия на русскую и мировую культуру, – перспективой, которая позволяет обнаружить нечто, до настоящего времени ускользавшее от взора исследователя.

Актуальные направления исследований  в российской пушкинистике

В качестве основных направлений современной российской пушкинистики целесообразно выделить несколько.

1. Поэтика и проблематика пушкинского творчества в контексте традиции и эпохи, в том числе образно-стилевых признаков речевых и литературных жанров.
2. Поэтика русской литературы в контексте восприятия личности и творчества Пушкина.
3. Пушкинский миф (в том числе его творческое осмысление и деконструкция) как способ идентификации и самоидентификации в массовой культуре и индивидуально-авторской картине мира.
4. «Другой» Пушкин: его восприятие в иных национальных культурах, включая фильмографию, музыкальные формы рецепции его творчества, академический дискурс.

Значимость выделенных аспектов для современной российской гуманитаристики подтверждается тематикой докладов, представленных к обсуждению в последние годы, в первую очередь на традиционной для пушкинистов конференции «Болдинские чтения» (ННГУ им. Н.И. Лобачевского) и на относительно новой, но показавшей себя вполне состоятельной конференции «Рецепция личности и творчества А.С. Пушкина в русской и мировой культуре (XIX–XXI вв.)» (НГЛУ им. Н.А. Добролюбова).

Новые наблюдения и значимые научные результаты в отношении первого из выделенных аспектов были представлены, в частности, в докладах Л.А. Карпушкиной – о пародии на шекспировский экфрасис в «Графе Нулине» («Болдинские чтения», 2024 г.), М.Ю. Елеповой – о литературных и автобиографических контекстах и аллюзиях пушкинских переводов из Андре Шенье («Рецепция личности и творчества А.С. Пушкина в русской и мировой культуре (XIX–XXI вв.)», 2025 г.), Н.А. Карпова – о смысловой противоречивости пушкинского «Памятника», связанной с ориентированностью художественного слова на сложно организованные образно-символические аспекты значений («Рецепция личности и творчества А.С. Пушкина в русской и мировой культуре (XIX–XXI вв.)», 2023 г.).

Обсуждение индивидуальных свойств пушкинского слова, начавшееся (как и пушкинский миф) при жизни поэта, несомненно, не исчерпано и будет продолжаться в новых исследованиях. Значимым остается вопрос взаимодействия разностилевых компонентов пушкинского стиха, взаимонаправленность произаизации поэзии и поэтизации прозы (включая прозу жизни и быта) в его творчестве. На материале неопубликованных посланий А.С. Пушкина этот «лотмановский» и одновременно «бахтинский» и «виноградовский» вопрос в ракурсе вхождения бытового слова в слово поэтическое освещается в статье Е.Н. Григорьевой и В.Т. Золотухина, представленной в этом выпуске журнала.

Не менее актуальным для современного литературоведения остается и вопрос компаративно-поэтологического характера – о «переозначении» в пушкинском творчестве заимствуемых литературных мотивов, образов, идейно-тематических рядов. В частности, требует глубокого изучения вопрос о диалоге Пушкина с Байроном как об одном из значимых полемических контекстов «Медного всадника». Венецианский текст Байрона^[1] в четырех его наиболее значительных воплощениях: четвертой песне «Паломничества Чайльд Гарольда» (Childe Harold’s Pilgrimage, 1818), «Оде к Венеции» (Ode on Venice, 1818), шутливой поэме «Беппо» (Beppo, 1817) и особенно трагедии «Марино Фальеро» (Marino Faliero, Doge of Venice, 1820), – имеет несомненное значение для пушкинской поэмы.

Немаловажен для размышлений о характере взаимодействия пушкинского «Медного всадника» с байроновским венецианским текстом тот факт, что образы Петербурга и Венеции в сознании пушкинской эпохи, в представлениях тех, кто составлял круг общения поэта, были потенциально соотнесены. Эта соотнесенность проявилась несколькими десятилетиями позже, в частности в «венецианских» стихотворениях П.А. Вяземского 1850–1860 гг. Однако уже в «Прогулке в Академию художеств» (1814) К.Н. Батюшкова, на которую Пушкин полнозвучно отозвался во «Вступлении» к «Медному всаднику» (Джанумов, 2020), тема творчества и красоты, размышления о шедеврах и гениях античной и европейской культуры, о прелести петербургского ландшафта и перспективах развития русской культуры прокладывали путь к формированию устойчивой ассоциации Петербург – Венеция.

Во «Вступлении» к поэме Пушкина «венецианская» вуаль как бы наброшена на создаваемый образ Петербурга, при этом через нее просвечивают «свои», пушкинско-петербургские смыслы. Основные приметы этой вуали- ореола – «золотые небеса» и «прозрачный сумрак» петербургских ночей^[2] (ср.: «ночей Италии златой» – «Евгений Онегин», гл. I^[3]; «Венеция златая» – «Близ мест, где царствует Венеция златая…»^[4]; «блеск прозрачных облаков» – «Венецианская ночь»^[5]); уединенное творческое бдение поэта ночью (ср.: «Когда я в комнате моей / Пишу, читаю без лампады»^[6] – «Один, ночной гребец, гондолой управляя, / … / Ринальда, Годфреда, Эрминию поет…»^[7] – «Близ мест, где царствует Венеция златая…»); «блеск, шум и говор балов», «пирушка холостая» (ср.: «пышные забавы», «пир ночной» в «Венецианской ночи»^[8]). Имплицитное уподобление Петербурга Венеции в этой части поэмы основано в первую очередь на том литературном образе итальянского города, который был задан Байроном в четвертой песне «Чайльд Гарольда» и отчасти в «Беппо». При этом между «золотыми небесами» петербургских белых ночей – образом, в котором символика божественного избранничества крепко спаяна с реалистичностью воспроизводимой детали, с одной стороны, и «златой Венецией», с другой, равно как между автобиографическим «Я», изображенным уединенно читающим и пишущим в своей комнате, и условно-литературным образом поющего в ночи гондольера есть значительная дистанция.

Заключительные строки «Вступления», как и основная часть «Медного всадника», отсылают к другому «венецианскому» произведению Байрона – трагедии «Марино Фальеро» (ср.: о рецепции «Марино Фальеро» в другом произведении Пушкина писал И. Коган^[9]). Кульминацией этой трагедии является предсказание о падении Венеции – предсказание-проклятие, интонационно сближенное с ветхозаветными пророчествами, замешанное на обличении преступлений власть имущих перед Богом, на разрушительном призывании Высшего возмездия. С этой интонацией Пушкин контрастно соотносит свой созидательный призыв, обращенный к городу: «Красуйся, град Петров, и стой / Неколебимо как Россия…»^[10]. Призыв, совершаемый в утопически-поэтическом ключе (Маркович, 2023, с. 133), нацелен на «вызывание» благополучного будущего города и всей воплощенной в его образе державы силой поэтически-пророческого слова. Сопровождающее его уточняющее пожелание поэта «Да умирится же с тобой / И побежденная стихия…», – снова отсылает к байроновским строкам^[11]. В нем перифраза, именующая Венецию «повелительницей вод и движущими их силами» (A ruler of the waters and their powers – «Паломничество Чайльд Гарольда», IV)^[12], пересоздается в формулу пророчески-поэтического пожелания – и при этом не абсолютного доминирования города над стихией (как у Байрона), но доминирования-примирения.

Контекст «Марино Фальеро», скрепляя «Вступление» и основную часть пушкинской поэмы, освещает ее историософскую направленность. Отсылки к байроновской трагедии, реализуемые в сюжете и образности «Медного всадника» (образы львов, конной статуи и ее мистическая связь с городом и героем; мотив потери рассудка мятежным гордецом; тема родства, сплетенная с темами власти и истории и т.п.), актуализуют в пушкинской поэме тот идейно-тематический комплекс венецианского текста Байрона, который полнее всего воплотился в его «Оде к Венеции» и который окрасил в медитативно-элегические тона и другие его художественные высказывания о «морской Кибеле». Разносторонний образ этого города у английского поэта вмещает в себя, помимо всего прочего, признаки бесславного увядания мощного государства – свободной республики, превратившейся в могучую империю, постепенно клонившейся к упадку и, наконец, окончательно утратившей свое историческое лицо (Kelsall, 2024). Через отсылки к венецианскому тексту Байрона этому общему пониманию истории как повторяющихся безуспешных попыток человечества создать благодатную империю, Пушкин противопоставляет одновременно пророчески-поэтическое призывание благополучного будущего Петербурга и России и глубокое осмысление неустойчивых оснований не империй вообще, но «послепетровской государственности», в которой размах политического развития и культуростроения соседствует с «пресечением родовых связей» и умалением человека (Виролайнен, 1999, с. 208, 213).

Ко второму из выделенных направлений изучения Пушкина и «пушкинского мифа» можно отнести результаты исследований, представленных в докладе А.В. Кулагина о литературной судьбе пушкинских «Бесов» и рецепции этого шедевра в песне Высоцкого «Открытые двери…» («Рецепция личности и творчества А.С. Пушкина в русской и мировой культуре (XIX–XXI вв.)», 2023 г.), И.И. Цвик – о пушкинской традиции в творческом наследии М. Цветаевой и А. Ахматовой («Болдинские чтения», 2024 г.), Н.Н. Подосокорского – о произведениях А.С. Пушкина как источника рассказа генерала Иволгина в романе Ф.М. Достоевского «Идиот» («Рецепция личности и творчества А.С. Пушкина в русской и мировой культуре (XIX–XXI вв.)», 2025 г.).

С этим направлением современной пушкинистики соотнесены две статьи этого выпуска: о рецепции Л.Н. Толстым пушкинских произведений в осмыслении народной войны (статья А.И. Иваницкого и К.А. Нагиной) и о роли цитаты из пушкинской маленькой трагедии «Каменный гость» в романе «Братья Карамазовы» Ф.М. Достоевского (статья О.Н. Турышевой).

Будучи одним из направлений российской пушкинистики, сам по себе научный диалог о восприятии личности и творчества А.С. Пушкина в поэтике «послепушкинской» русской литературы представляется не имеющим обозримых границ. Можно с уверенностью утверждать, что не только классическая русская литература XIX в. по-прежнему хранит нераспознанные следы прямого или опосредованного воздействия пушкинского творчества, но и поэзия А. Блока, О. Мандельштама, М. Кузьмина, Н. Гумилёва, Д. Самойлова, А. Кушнера, А. Галича, Б. Окуджавы, В. Высоцкого (ряд может быть продолжен), как и поэзия наших современников М. Ватутиной, И. Караулова, А. Долгаревой, Е. Заславской.

Пристального внимания заслуживает вопрос о «русском векторе» интерпретации мифа о Дон Жуане, заданном в пушкинском «Каменном госте». Известно, что Пушкин отталкивается от традиционно комедийной обработки сюжета о Дон Жуане (в том числе у Мольера) и, развивая высокое, трагедийное начало, заложенное в мифе и высвеченное в опере Моцарта, приходит к проблеме борьбы вечного и временного, высшей и обыденной реальности не только в большом пространстве культуры, общества, истории, но внутри «большого» человека (Королева, 2025).

Гораздо менее изучены послепушкинские образы Дон Жуана в русской литературе XIX–XX вв. Между тем «пушкинскому вектору» отчасти следует уже А.К. Толстой в своей драматической поэме «Дон Жуан». В начале XX в. образ-миф становится предметом лирико-философских размышлений о человеке в символистской и пост-символистской поэзии (К. Бальмонт, В. Брюсов, З. Гиппиус, Н. Гумилёв, А. Блок, М. Цветаева). В этих произведениях в целом тоже проявлен «пушкинский вектор» Дон Жуана. Так, центральной темой стихотворения Брюсова являются не любовные похождения и сексуальные победы, но любовь как пограничное состояние души, которое способно подвести ее через прикосновение к женским душам («новым мирам») к «святой глубине» – Вечности^[13]. В сонете Н. Гумилёва «Дон Жуан» герой раздроблен между инстинктом вечного стремления, движения, победы, размышлением о будущем и редкими прозрениями («вдруг опомнюсь»), обнажающими пустоту и ложную «наполненность» его бытия^[14].

Онтологическая и трагическая (Пушкиным заданная) глубина сюжета о Дон Жуане в советский период истории русской литературы сохраняются не в драме (комедия С. Алешина «Тогда в Севилье» (1948), пьеса Л. Жуховицкого «Последняя женщина сеньора Хуана» (1981)), а в поэзии. В частности, речь идет о поэме-фарсе Д. Самойлова «Старый Дон Жуан» (1976) и стихотворении В. Сосноры «Дон Жуан» (1979). Эти тексты объединяет образ героя, синтезирующий признаки героя экзистенциального и романтического, символистского и авангардного, как и явная его соотнесенность с позицией автора: и для Сосноры, и для Самойлова Дон Жуан есть героическая проекция себя – не отступающего ни перед смертью, ни перед проклятием, ищущего истину и смысл.

С третьим из выделенных направлений современной пушкинистики соотносятся наблюдения, которые были представлены в докладах Г.Л. Гуменной – об образах памятников Пушкину в поэзии Б. Садовского («Рецепция личности и творчества А.С. Пушкина в русской и мировой культуре (XIX–XXI вв.)», 2023 г.), И.С. Юхновой – о стратегиях биографического повествования в пушкинской дилогии В.П. Авенариуса (эта же конференция), Ю.Е. Павельевой – о «пушкинской линии» в творчестве А.И. Солженицына («Рецепция личности и творчества А.С. Пушкина в русской и мировой культуре (XIX–XXI вв.)», 2024 г.), А.Г. Коваленко – об отсылках к Пушкину в поэзии и прозе русского постмодернизма («Рецепция личности и творчества А.С. Пушкина в русской и мировой культуре (XIX–XXI вв.)», 2025 г.). Это направление отражено в трех статьях этого выпуска журнала: о пушкинском мифе в литературных манифестах 1920-х гг. (А.Ю. Овчаренко, Е.А. Шапринская), о роли отсылок к Пушкину в юмористических текстах сатириконцев (Н.А. Карпов) и о формах и смысле «пушкинского текста» в зрелых произведениях А. Галича (М.А. Александрова).

В сопоставлении с пушкинским мифом в русской культуре примечательным представляется факт внимания английских критиков к «пушкинскому мифу Достоевского». Уже в 1916 г. в работах Дж.М. Мерри (одного из наиболее авторитетных английских литературных критиков этого времени) в «пушкинской речи» Достоевского была выделена интенция самоидентификации (в отношениях с Пушкиным). В предисловии Мерри к изданию «Достоевский. Страницы из дневника автора» (Dostoyevski. Pages from the Journal of an Author) предлагалось увидеть в Пушкине центральную фигуру русской литературы и alter ego писателя (Murry, 1916). Предисловие последовательно и аргументированно убеждало читателя в том, что «пушкинская речь» – это в первую очередь разговор великого писателя о самом себе, его самых сокровенных чаяниях, его вере в Россию и в чудо перерождения человечества.

Четвертое из обозначенных направлений нашло отражение в статье А.В. Ямпольской, публикуемой в этом выпуске, – об итальянских переводах произведений Пушкина, представленных в «Антологии русской поэзии» Гардзонио-Карпи (2004)^[15]. О значительном месте изучения рецепции личности и творчества А.С. Пушкина в иных национальных культурах в современном российском (и не только) пушкиноведении красноречиво свидетельствуют доклады И.А. Тарасовой, Р. Божич и др. Представляется необходимым обозначить аспекты, вызывающие живой научный интерес.

В первую очередь это исследования переводов из Пушкина в разные эпохи и на различные языки, включая изучение таких вопросов, как роль переводческой концепции в переводческих интерпретациях, значение для выбранных переводческих вариантов общего (инонационального) восприятия Пушкина и русской литературы в целом, принципиальные различия в системах стихосложения и в самих языковых системах, выбор переводчиков и редакторов (особенно это касается антологий), расхождение национальных концептосфер и идейно-эстетические признаки эпохи, находящие воплощение в переводе. Этим вопросам были посвящены доклады А.В. Кафановой – о тургеневских переводах произведений А.С. Пушкина на французский язык («Болдинские чтения» в разные годы, 2024 г.) и А.И. Тарасовой – о Милораде Павиче как переводчике А.С. Пушкина и главном редакторе собрания его сочинений на сербском языке («Рецепция личности и творчества А.С. Пушкина в русской и мировой культуре (XIX–XXI вв.)», 2024 г.).

Актуальными остаются исследования воздействия творчества Пушкина на инонациональные литературы. Несмотря на ограниченность (по сравнению с влиянием творчества Достоевского) степени этого воздействия, случаи непосредственной рецепции и адаптации пушкинской поэзии и прозы, особенно его «Капитанской дочки» и «Евгения Онегина», встречаются, и многие из них заслуживают научного внимания как значимые продукты межнационального диалога. Пример такого рода – роман в стихах современной французской писательницы К. Бове «Ужель та самая Татьяна» (Songe à la douceur, 2016). Способы пересоздания в нем сюжета, образов и поэтики «Евгения Онегина» были концептуально описаны в докладе М.И. Николы («Рецепция личности и творчества А.С. Пушкина в русской и мировой культуре (XIX–XXI вв.)», 2024 г.). В докладе В.Е. Угрюмова («Болдинские чтения», 2024 г.) был проанализирован не менее значимый продукт межкультурного диалога с Пушкиным – пьеса английского драматурга П. Шеффера «Амадей» (1979).

Особый интерес для современной гуманитаристики представляет вопрос об интерпретации пушкинского творчества в академической науке за рубежом. В частности, мало исследован вопрос о проникновении имагологического мифа о России в зарубежные исследования личности и творчества Пушкина. Основания для постановки этого вопроса изложены в моих докладах (конференции 2024–2025 гг.), посвященных англо-американскому литературоведению первой половины XX в. В них было доказано, что особая этнокультурная интерпретация творчества А.С. Пушкина (шире – русской литературы XIX в., которая была выработана в трудах М. Бэринга (M. Baring) в 1910-е гг.), стала продуктивной моделью толкования принципиальных черт пушкинского творчества. Основу этой модели составило соотнесение реализма как ментальной установки на «близость природе и факту», смягченной «всечеловечностью», с такими чертами русского национального характера, как здравомыслие, верность факту, адаптивность, милосердие (Королева, 2024). Получив общее «одобрение» Д.С. Мирского, она повлияла на концепцию пушкинского творчества в трудах таких видных литературоведов и литературных критиков, как Я. Лаврин (Y. Lavrin), Дж. Бейли (J. Bayley) и Э. Бриггс (A. Briggs).

Этнокультурная интерпретация предопределила проникновение в англо- американскую пушкинистику XX в. имагологического мифа о России: его воздействие сказалось в трактовках идейного содержания поэмы «Медный всадник», соотносивших его со стереотипами о деспотизме природы власти в России и склонности русского народа к насилию (Э. Уилсон), о благоговении русского народа перед энергичными тиранами (Дж. Бейли) и вопросом о выборе между русской автократией и западной демократией (Э. Бриггс).

Другой путь мифологизации научного дискурса, по моим наблюдениям, сопряжен с методом «нового историзма». Социологизированный подход с акцентом на изучении политических взглядов автора особенно ощутим в современных англоязычных статьях, посвященных полемике пушкинской «Полтавы» с байроновским «Мазепой». Так, в статье Poltava at 300: Re-reading Byron’s Mazeppa and Pushkin’s Poltava in the Post-Soviet Era К. Доука, преподавателя русской литературы и компаративистики в Бристольском университете, утверждается, что основная цель Пушкина в «Полтаве» – пародировать «Мазепу» Байрона – the poem’s primary function is to parody Byron (Doak, 2010, p. 88). Основным же выводом исследователя является утверждение, что байроновский Мазепа если и не более верный в историческом плане образ, то, по крайне мере, менее опасный, чем пушкинский. Его мужественное, стоически-спокойное принятие поражения при том, что воля к жизни побуждает его продолжать движение, рекомендуется автором статьи в качестве примера для подражания любому современному читателю, особенно русскому и украинскому.

В схожем русле проблема полемики пушкинского текста с байроновским решается и в другой современной англоязычной статье – The literary portrayals of Ivan Mazepa in Byron’s Mazeppa and Pushkin’s Poltava. A comparative analysis Татьяны Крол, преподавателя Дублинского городского университета. Отмечая, что Пушкин прекрасно знал поэму Байрона и ориентировался на нее, исследователь выдвигает предположение, что русский поэт имел намерение «бросить вызов великому романтику» (the challenge the Great Romantic) (Krol, 2023, p. 12). Основанием же для этого вызова, по мнению Т. Крол, стало несогласие Пушкина с политическими взглядами Байрона. Соответственно, и образ Мазепы – центральный для обоих поэтов – трактуется как способ отстоять свою политическую позицию. К концу статьи автор приходит к выводу, что любовь Мазепы и Марии для Пушкина только «отправная точка в изображении гетмана как негодяя, в то время как подлинный гнев поэта направлен на предательство Мазепой русского царя» (a point of departure for Pushkin’s portrayal of the Hetman as a villain, while the body of the poet’s indignation is aimed at Mazepa’s treachery of the Russian Tsar) (Ibid., p. 17). И обобщает: Пушкин «переформатировал Мазепу в фигуру злодея в соответствии со своими империалистическими убеждениями» (reshaped Mazepa into a villain figure in line with his imperialist beliefs) (Ibid., p. 21).

В этих статьях поэма Пушкина, равно как и поэма Байрона, исследуется в аспекте политических взглядов автора; внимание нацелено на выявление идеологического плана художественного текста как глубинной содержательной структуры текста, способной бороться с общественным мнением и формировать его. В итоге от наблюдений над некоторыми несоответствиями пушкинской поэмы исторической действительности эти работы неизменно двигаются к выявлению несуществующих (мифических) «колонизаторских», «империалистических» убеждений поэта.

Заключение

Таким образом, тематика и содержание докладов, представленных на профильных («пушкинских») международных конференциях последних лет, дают твердое основание для выделения в современной российской пушкинистике четырех основных направлений научной работы: поэтика и проблематика пушкинского творчества в контексте традиции и эпохи; поэтика русской литературы в контексте восприятия личности и творчества Пушкина; пушкинский миф (в том числе его творческое осмысление и деконструкция); восприятие личности и творчества поэта в иных национальных культурах.

Выделенные направления и отдельные их аспекты, охарактеризованные как наиболее актуальные (в первую очередь речь идет о компаративно- рецептивном аспекте), не претендуют на полноту описания всей палитры вопросов в «пушкинских» исследованиях последних лет. Однако они дают объективное представление о современном ландшафте «пушкинского проблемного поля». Разнообразие этого ландшафта, очевидная преемственность по отношению к методологической и содержательно-практической традиции российской науки о литературе в целом и о пушкинском творчестве в частности, равно как и глубина и оригинальность исследовательского взгляда, о которых мы можем судить по представленным в этом выпуске «Вестника РУДН» статьях. Все это свидетельствует как о неисчерпаемости диалога российской и мировой культуры с поэтом, так и о бесконечности перспективы научных открытий на путях пушкиноведения.

 

 

^{1 О венецианском тексте как понятии и о венецианском тексте русской литературы см.: Меднис Н.Е. Венеция в русской литературе. Новосибирск : Новосибирский гос. пед. ун-т, 1999. 391 с.}

^{2 Пушкин А.С. Медный всадник // Полное собрание сочинений : в 10 томах. Т. 4. Поэмы. Сказки. Л. : Наука. Ленингр. отд-ние, 1977. С. 275.}

^{3 Пушкин А.С. Евгений Онегин : Роман в стихах // Полное собрание сочинений : в 10 томах. Т. 5. Евгений Онегин. Драматические произведения / А.С. Пушкин. Л. : Наука. Ленингр. отд-ние, 1978. C. 25.}

^{4 Пушкин А.С. Близ мест, где царствует Венеция златая… // Полное собрание сочинений : в 10 томах. Т. 3. Стихотворения, 1827–1836 / А.С. Пушкин. Л. : Наука. Ленингр. отд-ние, 1977. С. 24.}

^{5 Козлов И. Венецианская ночь // Стихотворения / И. Козлов ; под ред. Е.Н. Купреяновой. М. : Советский писатель, 1948. С. 51.}

^{6 Пушкин А.С. Медный всадник // Полное собрание сочинений : в 10 томах. Т. 4. Поэмы. Сказки / А.С. Пушкин. Л. : Наука. Ленингр. отд-ние, 1977. С. 275.}

^{7 Пушкин А.С. Близ мест, где царствует Венеция златая… // Полное собрание сочинений : в 10 томах. Т. 3. Стихотворения, 1827–1836 / А.С. Пушкин. Л. : Наука. Ленингр. отд-ние, 1977. С. 24.}

^{8 Козлов И. Венецианская ночь // Стихотворения / И. Козлов ; под ред. Е.Н. Купреяновой. М. : Советский писатель, 1948. 196 с. С. 52.}

^{9 Коган И. Тайна Венецианского стихотворения А.С. Пушкина. СПб. : КОСТА, 2008. 117 с.}

^{10 Пушкин А.С. Медный всадник // Полное собрание сочинений : в 10 томах. Т. 4. Поэмы. Сказки / А.С. Пушин. Л. : Наука. Ленингр. отд-ние, 1977. С. 276.}

^{11 Там же.}

^{12 Byron Lord. Childe Harold’s Pilgrimage // The Major Works / Lord Byron ; ed. by J.J. McGann. New York : Oxford University Press, 2008. P. 149.}

^{13 Брюсов В. Дон Жуан. Избранные сочинения : в 2 томах. Т. 1. М. : Художественная литература, 1955. C. 101.}

^{14 Гумилев Н.С. Дон Жуан. Полное собрание сочинений : в 10 томах. Т. 1. М. : Воскресение, 1998. С. 272.}

^{15 См.: Antologia della Poesia Russa / a Cura di Stefano Garzonio e Guido Carpi. Roma : La Repubblica, 2004. 985 p.}

Об авторах

Светлана Борисовна Королева

Нижегородский государственный лингвистический университет им. Н.А. Добролюбова

Автор, ответственный за переписку.
Email: svetlakor0808@gmail.com
ORCID iD: 0000-0002-7587-9027
SPIN-код: 8621-0051

доктор филологических наук, профессор кафедры романо-германских языков, перевода, зарубежной литературы и межкультурной коммуникации, заведующая НИЛ «Фундаментальные и прикладные исследования аспектов культурной идентификации»

Российская Федерация, 603155, Нижний Новгород, ул. Минина, д. 31а

Список литературы

Дополнительные файлы