Языковая политика в полиэтнических странах: современные тенденции

Полный текст

1. Введение

Языковая политика служит основным инструментом управления многообразием, присущим современному глобальному миру. Наш современный многоязычный и многокультурный мир демонстрирует, что в основе многообразия, доминирующего в городах и организациях, находятся коммуникативные взаимодействия между различными социокультурными, этнолингвистическими и даже профессиональными группами. Это взаимодействие, погруженное в конкретные культурные контексты, часто связано с конфликтующими интересами. В результате языковой выбор может привести к сотрудничеству, конфликту или сложному проявлению того и другого. В полиэтничных странах и регионах необходимость принятия обоснованных решений в области языковой политики охватывает весь географический и социальный спектр — от мегаполисов до небольших городов и сельской местности. Принципы разработки разумной и эффективной языковой политики должны учитывать множественные идентичности ее участников, не только языковую или этническую, но и региональную, местную, а также формируемые мобильностью, миграционным статусом и профессиональным или образовательным опытом (Алпатов /Alpatov 2000, Ricento 2006). Современная языковая политика более не является монолитным, централизованным (top down) государственным проектом по формированию национальной идентичности. Скорее, это многоуровневая площадка борьбы, где официальная идеология сталкивается с неолиберальной коммерциализацией языка и органическим, зачастую протестным, многоязычием городских пространств. По этим причинам вопросы языковой политики и управления остаются в эпицентре современных социолингвистических исследований (Алпатов /Alpatov 2015, Savva 2024, Spolsky 2021).

Этот специальный выпуск, посвященный языковой политике в многоязычных, поликультурных и полиэтничных контекстах сверхразнообразия, организован вокруг вопросов, поднятых в докладах, представленных на социолингвистических сессиях Первого Евразийского конгресса лингвистов, состоявшегося в Москве 9–13 декабря 2024 г. Цель этого тома — объединить исследования конкретных языковых ситуаций и практик, в частности, касающихся поддержки исчезающих и миноритарных языков, с всесторонними теоретическими и методологическими исследованиями многоязычия. В представленных статьях отражены современные тенденции в исследованиях  языковой политики, управления языком, языковой экологии и языковых идеологий, а также тематические исследования многоязычного образования, сохранения языка и формирования этнической и языковой идентичности.

В вводной статье мы рассматриваем основные глобальные теоретические парадигмы на конкретных примерах из постсоветского пространства и за его пределами. Основное внимание уделяется синтезу структурных, критических, урбанистических и экологических подходов к языковому планированию и управлению. В России исследования в области управления языковым многообразием в настоящее время находятся в наиболее активной стадии.  Недавно Президент Российской Федерации подписал Указ об основах национальной языковой политики, основанный на конституционных гарантиях защиты языков и культур (Указ № 474, 2025), а Государственная дума  (по состоянию на май 2026 г.) работает над Федеральным законом о языках Российской Федерации (Федеральный закон). Таким образом, данный выпуск актуален и выходит в критически важный момент.

Хотя государство и его институциональные структуры остаются бесспорными главными действующими лицами в процессе принятия политических решений, реализация языковой политики наиболее заметна в школьной системе. В школах учителя и администраторы фактически выступают в роли лиц, принимающих политические решения, хотя их полномочия зависят от языковой идеологии родителей. Одновременно с этим важной заинтересованной стороной являются сами языковые сообщества, чья культурная и языковая поддержка обеспечивает противовес снизу (“bottom up”) государственным директивам (Pavlenko 2008, Matras & Robertson 2015). Современные теоретические подходы к языковой политике и планированию требуют анализа максимально широкого контекста, где к существенным факторам относятся география, климат, ресурсы, демография, технологии и даже системные вопросы, такие как коррупция или глобальные кризисы в здравоохранении (Spolsky 2021, Ricento 2000). Эта широта фактически увеличивает число заинтересованных сторон, включая в них сложные взаимодействия человеческих субъектов и природных и общественных факторов.

2. Эволюция исследований в области языковой политики

Изучение того, как общество справляется с языковыми различиями, эволюционировало от технократического проблематизирующего подхода к критическому исследованию политики власти, идентичности и глобальных  процессов. В этом разделе дается общая траектория развития этой области исследований через призму основных работ, заложивших ее фундамент. Мы прослеживаем эволюцию исследований в области языковой политики (ЯП) от ее истоков до современных критических и урбанистских концепций. Историческая перспектива позволяет нам проследить переход от идеалов «одна нация — один язык» XIX в. к сложному управлению языками меньшинств и исчезающими языками в XXI в. Этот переход сопровождается сдвигом парадигмы от классического языкового планирования к языковому управлению и критической языковой политике.

Первоначально термин «языковое планирование» был введен Уриэлем Вайнрихом в 1957 г. (см. Lo Bianco 2010), заложившим основу для языкового планирования, Kloss (1969) ввел принципиальное различие между корпусным планированием, которое нацелено на внутреннюю структуру и лексику языка, и статусным планированием, которое рассматривает положение и функцию языка в обществе. Эта бинарная оппозиция до сих пор остается основным инструментом анализа структурных механизмов законов о языке. Rubin & Jernudd (1971) развивали эти рационалистические взгляды, рассматривая язык как стратегический национальный ресурс, которым следует управлять так же, как и любым другим экономическим активом. Их подход подчеркивал целеориентированное планирование, направленное на оптимизацию коммуникации для национального развития. Fishman (1974) привнес в дисциплину социологию языка, явно связав лингвистическое планирование с более широкими моделями социальных изменений и идентичности. Он утверждал, что управление языком тесно связано с тем, как этнические и национальные группы определяют себя сами. С этим связана теория коммуникативной адаптации (CAT), которая объясняет, как люди неосознанно корректируют свое речевое поведение в межэтнических взаимодействиях. На ранних этапах своего развития CAT фокусировалась на том, как и в каких ситуациях говорящие изменяют свои речевые модели, чтобы адаптироваться к собеседникам (Giles 1973, Giles et al. 1973, Coupland 1984). Эта теория обеспечивает микроуровень в структурном подходе, высвечивая противоречия между индивидуальными практиками и официальным статусом.

Объединяя языковое планирование и общую социальную теорию, Cooper (1989) вывел данную область за пределы государственноцентричных моделей. Он подчеркивал, что негосударственные субъекты и низовые социальные движения часто являются основными движущими силами языковой трансформации. Опираясь на этот импульс, Tollefson (1991, 2013) разработал критическую языковую политику (CLP), в рамках которой утверждается, что государственное планирование редко бывает нейтральным и часто служит для  воспроизведения социального неравенства и государственной власти. В его критическом подходе задается вопрос о том, кто действительно выигрывает от языковых реформ, особенно в полиэтничных обществах. Bourdieu (1991) предложил теорию социального капитала, которая рассматривает язык как форму символической власти на конкурентном рынке. Эта перспектива необходима для понимания того, почему носители языка могут отдавать приоритет глобализированным языкам перед национальными, основываясь на их предполагаемой экономической ценности. Fishman (1991) позже представил шкалу градуированного межпоколенческого нарушения (GIDS) в качестве основы для обратного языкового сдвига (RLS). Она стала краеугольным камнем экологического подхода, предложив дорожную карту для сохранения исчезающих и миноритарных языков и их защиты от воздействия доминирующих языков. Skutnabb-Kangas (2000) добавила в эту область исследования акцент на права человека, введя термин «языковой геноцид» (лингвоцид), вызванный дискриминационной образовательной политикой. В своей работе она доказывает юридическую необходимость языковых прав человека для защиты наследия маргинализированных групп. Pennycook (2001) использовал критическую прикладную лингвистику для критики роли глобального английского языка как инструмента постколониального доминирования. Он утверждает, что распространение английского языка является политически заряженным процессом, который часто маргинализирует местные традиционные знания и индигенные языки. Hornberger (2003) представил «континуум двуязычия» для анализа разнообразных экологических ниш, где языки меньшинств могут  сосуществовать вместе с доминирующими языками. Данная модель помогает исследователям понять, как образовательная политика может либо ограничивать, либо расширять возможности многоязычия. Spolsky (2004, 2009) произвел революцию в этой области, предложив теорию управления языком, включающую триаду лингвистических практик, убеждений (идеологии) и эксплицитного управления. Его концепция стала основным инструментом анализа того, соотносятся ли законы и правила с реальным повседневным использованием языка или расходятся с ним. Shohamy (2006) обнажила скрытые цели языковой политики, сделав фокус на том, как тестирование, результаты которого имеют важные последствия для индивидуума, действует в качестве механизма контроля. Она продемонстрировала, что стандартизированные оценки часто используются для укрепления иерархии языков и исключения определенных социальных групп. Blommaert (2010) проанализировал  социолингвистику в условиях глобализации, сместив акцент на городское сверхразнообразие и многоуровневую коммуникацию. Его работа закладывает основу для урбанистского подхода, рассматривая город как динамичное место, где глобализация трансформирует традиционную политику. Wright (2016) проследила историческую траекторию языковой политики от национализма XIX в. до современной неолиберальной эпохи. Ее работа подчеркивает переход от идеалов «одна нация — один язык» к глобализированному рынку, где язык все чаще рассматривается как товар (см. также Muth 2017 и спецвыпуск журнала Russian Journal of Linguistics 2017, 21 (3), посвященный  коммодификации русского языка).

3. Теоретические основы: действующие лица, масштабы и контексты

Если история данной области показывает нам, что происходило, то теория объясняет, почему это продолжает происходить и как взаимодействуют различные переменные (государственная власть, идентичность сообщества и экономическое давление). Разрыв между исторической хронологией  и абстрактными теоретическими моделями преодолевается с помощью определенных ключевых положений (Johnson 2013). Например, в основополагающей концепции языковых ориентаций (Ruiz 1984) утверждается, что то, как государство воспринимает язык, определяет его политику. Мотивации, лежащие в основе любой языковой политики, делятся на три категории, или, как называет их Руис, ориентации — термин, указывающий на то, как государства выбирают ориентиры, чтобы сформировать направление политики:

• язык как проблема: восприятие языкового разнообразия как угрозы национальному единству или препятствия экономическому прогрессу (например, исторические школы «американизации» или ранняя советская «русификация»);
• язык как право: акцент на защите прав меньшинств на использование своего языка в судах и школах (например, Европейская хартия региональных языков или языков меньшинств);
• язык как ресурс: рассмотрение многоязычия как культурного и экономического актива для всей страны (например, современный Сингапур или Люксембург).

Для понимания текущего положения дел в языковой сфере в полиэтничных странах необходимо проанализировать отношения между законодательными устремлениями и социолингвистической реальностью. В этом разделе мы рассматриваем структурные основы языковой политики с помощью нескольких ключевых теоретических подходов, обобщенных в таблице 1.

Таблица 1. Теоретические основы языковой политики

Подход	Ключевой вопрос	Аналитический фокус
Структурный	Как законы соотносятся с реальной практикой?	Соотношение между статусом официального государственного языка и его функциональным использованием в деловом/частном секторах
Критический	Кому выгодна языковая реформа?	Элитное двуязычие vs. языковая изоляция сельских или маргинализированных регионов
Экологический	Как сохранить языковое разнообразие?	Механизмы поддержки языков коренных народов и меньшинств

3.1. Теория управления языком (LMT) и триада Спольского

В основе структурного подхода лежит взаимодействие трех компонентов, как их определил Spolsky (2004):

• языковые практики: фактические привычки населения (например, переключение кодов в постсоветских городских центрах);
• языковые убеждения (идеология): ценности, присваиваемые языкам (например, символический статус государственного языка по сравнению с полезностью языка межнационального общения);
• управление языком: целенаправленные усилия государства по влиянию на два других компонента посредством законов и образования.

Проявление этих трех компонентов можно проиллюстрировать на примере Сингапура, где, используя эту рамку, языковая ситуация может быть представлена следующим образом:

• управление: в государстве установлены четыре официальных языка (английский, китайский (мандарин), малайский и тамильский), а также проводится кампания «Говорите на китайском языке» (Speak Mandarin Campaign);
• идеология: английский — это язык «хлеба» (экономики), а остальные — языки «сердца» (культуры);
• практика: несмотря на действия властей, многие граждане говорят на сингапурском диалекте английского языка (креольском диалекте Singlish).

Столкновение между управлением (говорить на китайском языке) и практикой (сингапурский английский) прекрасно иллюстрирует противоречие, описанное Б. Спольски (Spolsky 2009).

3.2. Теория динамики языка и социализации

Этот подход моделирует конкурентное «выживание» языков в полиэтничных государствах. Языковая политика функционирует через социализацию языка (Scheiffelin & Ochs 1986), теорию, которая фокусируется как на социализации посредством использования языка, так и на социализации для использования языка. Образовательные системы и семейные ячейки могут воспроизводить официальные языковые иерархии или сопротивляться им. Это происходит в основном в школьной системе, где дети приучаются к определенным иерархиям языков. Однако существует теория языковой динамики, которая изучает языки как сложную адаптивную систему (De Bot et al. 2007). Вместо того, чтобы быть статичной структурой, язык представляет собой систему, которая меняется со временем, что предполагает нестабильность иерархий. Когда государственное управление вступает в конфликт с социальным капиталом, экономической ценностью языка (Bourdieu 1991), носители языка часто адаптируют свою практику к более «ценному» коду, независимо от официального статуса.

3.3. Аккомодация и адаптация в речи

Теория адаптации (или аккомодации) речи предлагает микроуровневое представление о механизмах власти, основанное на анализе того, как индивиды корректируют свою речь в межэтнических взаимодействиях (например, использование лингва франка в профессиональной среде) (Giles 1974, 2016, Giles et al. 1973). В полиэтничных странах говорящие используют конвергенцию или дивергенцию, чтобы сигнализировать о солидарности или социальной дистанции.

Гибридные модели применяются для описания ситуаций, когда официальная политика и фактическое доминирование сосуществуют в состоянии постоянной дисгармонии. Это часто наблюдается в крупных городах, где глобальные факторы усложняют государственное управление (Sassen 2001,  Vertovec 2007). В этих случаях официальное двуязычие существует наряду с доминированием одного языка и адаптация становится стратегией выживания на языковом рынке (Bourdieu 1991, Giles 2016).

Термин «центробежные модели» заимствован из политологии и связан с основополагающей работой Sartori (1976) о политических партиях. Центробежные модели используются для объяснения того, как различные силы могут подталкивать стороны к более экстремальным позициям или вбивать клин между силами, ориентированными на централизацию. В лингвистике эти модели могут использоваться для иллюстрации того, как пользователи отходят от стандартизированной языковой нормы, предпочитая ей локальные  варианты или отдают предпочтение одному языку перед другим. Например, активная национализация и систематическое вытеснение бывших языков межнационального общения могут выступать в качестве центробежных сил, как, например, на постсоветском пространстве, где национальные языки  активно продвигаются для замещения русского как языка широкого функционала (Smagulova 2008, Smagulova & Madiyeva 2021). Примерами активной национализации является изменение роли русского языка в Закавказье и странах Балтии.

4. Критические и социально-экономические перспективы: языковой рынок против документации и возрождения

В этом разделе мы обращаем внимание на противоречие между языком как инструментом государственной власти и языком как ресурсом для формирования идентичности сообщества. В то время как критическая языковая политика показывает, как государственные структуры воспроизводят неравенство, неолиберальный подход анализирует, как рыночные силы определяют так называемую ценность языка. В контексте исчезающих языков это означает, что акцент смещается с простого государственного планирования на активные усилия по документированию и возрождению языка. Теория социального капитала (Bourdieu 1991, 1986) рассматривает язык как форму символического и экономического капитала. Неолиберальный подход исследует, как рыночная ценность определяет выбор языка, часто подрывая усилия по возрождению коренных или миноритарных языков.

В центре внимания при этом подходе оказывается не языковое планирование, а вопросы власти и неравенства, особенно в сфере образования. Главный тезис всех критических подходов заключается в том, что языковая политика никогда не бывает нейтральной; она всегда служит интересам доминирующих групп и обществ. Маргинализация местных кодов глобальными языками (прежде всего английским, но и другими тоже) часто описывается как лингвистический империализм (см. статьи в Tollefson & Milans 2018). С точки зрения миграции и прав человека, это принимает форму институциональной изоляции посредством языкового тестирования как фильтра для рынка труда или гражданства (Skutnabb-Kangas 2000). Эти темы находятся в центре самых острых дискуссий в современной науке.

В рамках критического подхода документирование языка — это не нейтральный научный акт, а акт политический. Документирование как сопротивление бросает вызов понятию языкового геноцида (Skutnabb-Kangas 2000), подтверждая и узаконивая существование маргинализированных кодов. Этот подход проявляется в деколонизации архива (Senier 2014): документирование противостоит исторической невидимости меньшинств в полиэтничных государствах (Hughes-Watkins 2018), а сила признания, когда исследователи кодифицируют исчезающий язык, предоставляет сообществу  символические инструменты, необходимые для отстаивания языковых прав человека. Сила признания в работе с исчезающими языками — это многогранный, междисциплинарный инструмент, который действует на стыке лингвистики, психологии, политики, технологий и социальной справедливости (Sallabank 2011). Он относится к формальному или неформальному признанию ценности, легитимности и права языка на существование, что может  глубоко повлиять на его возрождение и жизнеспособность.

4.1. Экологические подходы, документирование и возрождение

Термин «языковая экология» отражает основную идею этого подхода: рассматривать языки как часть хрупкой экосистемы, нуждающейся в защите. Это влиятельное направление исследований (начинающееся с работы Haugen 1972) утверждает, что языки — это не просто инструменты коммуникации, а биологические и культурные ресурсы, хранящие уникальные экологические знания. Mühlhäusler (1996) обращает внимание на то, как распространение колониальных «языков-убийц» нарушает местную среду, стирая традиционные названия и жизненные практики, связанные с местными ландшафтами. Таким образом, стратегии поддержки исчезающих языков можно сравнить с усилиями по спасению исчезающих биологических видов, и обе эти стратегии направлены на сохранение разнообразия мира. В этой связи Fishman (1991, 2001) ввел концепцию обратного языкового сдвига (RLS), описывая стратегии поддержки исчезающих языков. Опираясь на глобальные примеры,  включая циркумполярный Север (Vakhtin 2005, Grenoble 2018, 2025), данный подход стремится к сосредоточению на роли субъектности, а именно на вопросах того, как языковые сообщества взаимодействуют с государственным строительством для восстановления языковой идентичности. Языковая политика здесь выступает инструментом для исцеления исторических травм.

Функциональное разделение между документированием и возрождением подчеркивает важнейшее различие между этими двумя процессами. Если документирование часто представляет собой академическую инициативу по сохранению языковых данных для будущих поколений, то возрождение — это скорее социальная инициатива по восстановлению межпоколенческой передачи и функционального использования языка в повседневной жизни. Полевые исследования по документированию с оставшимися носителями исчезающих языков, методы сбора лексики и составления грамматики дополняются сбором различных дискурсов и их организацией в корпуса данных (для дополнительной информации и дискуссии см. Austin 2016, 2021, Bowern 2008, Chelliah & de Reuse 2011, Gippert et al. 2006, Grenoble & Whaley 2006,  Himmelmann 1998, Kibrik 1977).

Возрождение языков — это гораздо более широкий и менее академический подход, который включает в себя информированных специалистов, языковых активистов и всех тех, кто мог бы внести вклад в государственное, централизованное участие, основанное на основательно проработанных программах возрождения (King 2001, Olko & Sallabank 2021, Zuckermann 2020). Тем не менее, первостепенную роль в этом процессе играет само языковое сообщество (См. также Perlin 2024 и обзор его книги в этом томе).

4.2. Систематическое возрождение: российский опыт

Теоретическая основа современной языковой политики в России базируется на необходимости активного институционального управления. Комплексная программа сохранения и возрождения языков России, предложенная Институтом языкознания Российской академии наук (Kibrik 2021), утверждает, что естественный ход языковой эволюции в XXI в., обусловленный влиянием средств массовой информации, урбанизацией и глобальной экономической интеграцией, ведет к утрате языков меньшинств. Центральная идея программы — способствовать межпоколенческой передаче языка везде, где это возможно. Три необходимых условия для возрождения языка включают в себя привлечение местных активистов, административную и финансовую поддержку, а также научную обоснованность методологии (Kibrik 2021).

Опираясь на экологические традиции (Fishman 1991, Horberger 2003), А.А. Кибрик (Kibrik 2021) подчеркивает, что документирование — это лишь первый шаг в сохранении исчезающих языков. Предлагается переход от лингвистики, ориентированной на архивы, к возрождению, ориентированному на говорящих, к программам и инициативам, возглавляемым сообществами, которые не зависят от традиционного управления сверху вниз.

Авторы данного выпуска разделяют этот подход: выживание языка зависит не только от количества носителей, но и от его социолингвистического здоровья, которое требует научно обоснованных, системных исследований, мониторинга и соответствующих активных мер, основанных на знаниях,  полученных в результате исследований. Успех возрождения зависит от того, смогут ли эти языки выйти за рамки статуса «музейных экспонатов» (документации) и восстановить свой социальный капитал на современном языковом рынке (Hinton et al. 2018).

Языки стремительно исчезают по всему миру. Россия не является исключением из этой тенденции. По последним оценкам, в России насчитывается от 150 до 160 языков. Работа Научного центра сохранения языков при Институте языкознания РАН представляет собой значительный конструктивный ответ на эти глобальные тенденции на российском и постсоветском пространстве. Проект «Лингвистическое разнообразие России», разработанный  в Центре (2024), фокусируется на систематической оценке жизнеспособности языков в полиэтническом ландшафте России. Это включает в себя социолингвистический мониторинг, выявление конкретных стадий утраты языка  в соответствии с обновленными шкалами нарушений, внедрение моделей возрождения (в частности, таких как модель «языкового гнезда»). Большое внимание уделяется распространению ценности многоязычия среди широкой  общественности.

5. Городская лингвистика и глобальные перспективы

Большие города представляют собой наиболее уязвимые места реализации языковой политики, в них наблюдается напряженность между директивным управлением языком и практикой языкового развития снизу-вверх. В то время как государственная политика часто направлена на создание гомогенности, современный мегаполис функционирует благодаря сверхразнообразию (Vertovec 2007), создавая языковые практики, которые часто обходят официальное законотворчество. Большой город уже не может восприниматься просто как объект или адресат государственной политики, но является динамичной лингвистической лабораторией, где сталкиваются глобальная миграция, историческое наследие и локальные акторы. Как демонстрирует  городская лингвистика, город — это не просто географическое место, а динамичный агент, где новые языковые варианты, такие как «новый русский» или «новый узбекский», возникают в ответ на глобализацию и городскую гибридизацию. Различные глобальные мегаполисы — Нью-Йорк, Москва, Манчестер, Гамбург, Монреаль и другие — реагируют на сверхразнообразную  реальность, будь то официальное двуязычие или фактическое доминирование, появление новых городских диалектов или практики переключения кодов (King & Carson 2016).

Миф о том, что Москва, столица высокоцентрализованной страны, является моноязычным центром, опровергается в (Bergelson & Zoumpalidis 2024), вскрывающей сложное «скрытое» многообразие, обусловленное миграцией из Центральной Азии и Кавказа. Город выступает в роли места языковой адаптации, где языки мигрантов сохраняются в частной и полуобщественной сферах, несмотря на официальную политику, ориентированную исключительно на русский язык. Кроме того, в городе титульный язык часто теряет свои традиционные маркеры и становится столичным, гибридизированным и модернизированным вариантом.

Разнообразные аспекты городского многоязычия можно продемонстрировать примерами из разных мегаполисов (см. Hussain et al. 2025, Leontovich & Kotelnikova 2022, Pavlenko 2017, Pütz 2020, Zoumpalidis & Şimşek 2025  и др.). Нью-Йорк демонстрирует пик языкового разнообразия (Perlin 2024). Социальные сети города позволяют носителям языка сохранять родные языки, которые не имеют официальной поддержки в странах их происхождения. Регулируемое и органическое многоязычие можно проиллюстрировать на примерах Монреаля и Манчестера. Монреаль демонстрирует модель вмешательства сверху вниз. Языковые законы Квебека пытаются строго управлять языковым ландшафтом, чтобы обеспечить доминирование французского языка (Heller 2003, Levine 1990). Однако повседневная городская динамика Монреаля остается упорно двуязычной, что иллюстрирует ограниченность государственного управления перед лицом экономического капитала английского языка. Манчестер — это органическая модель многоязычия (Matras 2024, Matras & Robertson 2015). Его многообразие — это не проблема, требующая управления, а функциональная система, в которой языки местных  сообществ интегрированы в государственные услуги и местную идентичность, создавая устойчивый социальный капитал для иммигрантских общин. Город способствует формированию гибридной языковой среды, где органичное использование множества кодов в городском ландшафте естественным образом противостоит навязанным государством моноязычным идеалам.

Сверхразнообразие и глобальные закономерности можно дополнительно продемонстрировать на примерах Мельбурна, Гамбурга (Clyne 2006, Duarte & Gogolin 2013), Ташкента и Алматы (Smagulova 2008). В первых двух мегаполисах огромное количество языковых переменных делает традиционные концепции прав меньшинств устаревшими. Такие города, как Ташкент  и Алматы, занимают уникальное промежуточное положение. Они переживают центробежную национализацию (стремление к узбекскому или казахскому языку), одновременно выступая в качестве центров глобального английского языка и сохраняя функциональное доминирование русского языка как городского лингва франка. Смагулова (2008) называет это «элитным двуязычием», когда идентичность мегаполиса определяется способностью перемещаться между русским (старым лингва франка), казахским (государственным символом) и английским (глобальным неолиберальным товаром). Это новое многоязычие связано не с этническими корнями, а с городской  мобильностью.

Общим звеном, объединяющим эти мегаполисы, является разнообразие языковых ландшафтов, позволяющее воспринимать город как текст посредством вывесок, рекламы и цифрового присутствия. В конечном итоге город трансформирует ключевой вопрос языковой политики, перенося его из  поиска правового обеспечения в анализ того, как городская динамика переопределяет ценность и полезность языков на глобализированном рынке. Еще одной общей чертой является появление «новых» языковых вариантов, сформировавшихся в контексте глобализации (см. Shaibakova et al. 2023, Proshina 2026).

6. Проблема «родного языка» и «носителя языка»

Начиная с начала XX в. и даже раньше изучение иностранных языков ставило перед собой конечную цель — достижение уровня владения языком, соответствующего уровню носителя языка. Концепция носителей языка когда-то была прочной и неоспоримой категорией. Однако в сегодняшнем глобализованном мире такой подход, получивший в английском языке название native-speakerism, быстро устаревает, поскольку он «подавляет свободу мысли и самовыражения как базовые права человека» (Hino 2021: 529),  не дает возможность выразить своя «я».

Ситуация изменилась с урбанизацией и массовыми миграциями XX и XXI вв., которые привели к созданию новых диаспор и появлению следующих поколений (второго и третьего) мигрантов. Категория носителя языка утратила свою «чистоту» и однородность, поскольку сам термин «родной язык» мог быть определен по-разному: как родной язык (=первый язык, усвоенный человеком в детстве); язык, на котором человек говорит на самом высоком уровне владения, лучше всего; язык, используемый в большинстве контекстов и практик, или как язык группы, с которой человек себя идентифицирует. Эти четыре основных критерия, определяющие родной язык (происхождение, компетенция, функция, идентификация), часто не согласуются и противоречат друг другу. Таким образом, социолингвистика больше не могла использовать этот термин в качестве прототипической категории, полагаясь вместо этого на модели, основанные только на одном критерии (Guermanova / Германова 2024).

Ученые, работающие в рамках подхода критической языковой политики (CLP), давно ставят вопрос о том, что использованием идеала «носитель языка» лишь навязывает социальную иерархию. Tollefson (1991) в рамках концепции CLP утверждал, что языковое планирование, включая продвижение конкретных «стандартов носителя языка», воспроизводит социальное неравенство и власть государства. Аналогичная критика была направлена и против понятия «родной язык», так как утверждалось, что эти термины часто являются идеологически нагруженными конструкциями, а не нейтральными описаниями языковой реальности. Эта точка зрения была расширена в (Blommaert 2010). Исследуя влияние глобализации на социолингвистику, он критиковал традиционные представления о «носителях языка», описывая то, как люди ориентируются в сложных городских условиях, используя разнообразные языковые репертуары, которые не вписываются в категории «одноязычности». Wright (2016) проследил исторический сдвиг от национализма XIX в., который в значительной степени опирался на использование  концепции родного языка как символа национального государства, к неолиберальной эпохе, где язык все чаще рассматривается как товар, который может быть выставлен на рынке. Pennycook (2001) в рамках критической прикладной лингвистики анализировал роль глобального английского языка, утверждая, что западные академические традиции использовали концепцию родного языка для поддержания постколониального господства над местными и коренными языками.

6.1. Деколониальная и эпистемологическая критика

В недавно вышедшей монографии «Неуверенность языковой политики и планирования» (Insecurities in Language Policy and Planning) (Makoni et al. 2026) предлагается последовательная критика общепринятых категорий,  которые долгое время определяли эту область, таких как термин «носитель языка». С этой точки зрения, языковая политика и планирование тесно связаны с колониальной историей стандартизации, которая способствовала  процессам контроля и исключения. Gafaranga (2026) предполагает, что исследователям следует вообще отказаться от использования термина «язык» как фиксированной аналитической категории, применяя его только тогда, когда он явно упоминается самими носителями языка. Karlander & Salö (2026) прослеживают истоки полуязычия, концепции, часто используемой для патологизации тех, чья языковая практика не соответствует идеализированным  нормам «родного языка», и вскрывают идеологические корни модели языкового дефицита.

Тем не менее, если встать на путь чрезмерной деконструкции понятия «носитель языка» или самого понятия «такой-то язык», мы можем, сами того не желая, поддержать языковой хаос рыночного типа, где выживут только самые влиятельные языки (английский или русский). Критики неолиберального/антиколонального поворота в социолингвистике часто утверждают, что такие термины, как транслингвизм или деконструкция понятия «язык», могут стать неолиберальной ловушкой: утверждая, что границ между языками не существует, мы рискуем лишить меньшинства тех самых инструментов (стандартизированных, «чистых» языков), которые им необходимы для отстаивания своих прав и государственной защиты.

7. Траектория выпуска: от глобальных ландшафтов к местным практикам

Десять статей в этом выпуске образуют научную мозаику, выстроенную таким образом, чтобы произвести плавный переход от всеобъемлющих  теоретических и идеологических рамок к детальному эмпирическому анализу социолингвистических ситуаций. Статьи напрямую затрагивают рассмотренные выше теоретические вопросы, преодолевая разрыв между историческим наследием и современными тенденциями.

Открывается выпуск работа Камиля Хаманса, который исследует возможности социума по включению языков меньшинств в национальные структуры. Анализируя историческое формирование национальных стандартов от языковых идеологий Французской революции до немецкого романтизма, — Хаманс предостерегает от «лингвистического эссенциализма». Он утверждает, что ожесточенные конфликты, наблюдаемые в таких странах, как  Испания и Бельгия, могут быть смягчены только посредством анти-эссенциалистского подхода, характеризующегося разнообразием и толерантностью.

Следуя этой линии в области языковой политики, К.Ю. Замятин предлагает критический анализ современных попыток концептуализации языкового многообразия в рамках российского законодательства. Опираясь на включенное наблюдение и дискурсивный анализ официальных процессов разработки законопроектов, автор выявляет сложности, присущие операционализации понятия «сохранение», когда официальные определения остаются слишком широкими. В статье подчеркивается противоречие между символическим включением многообразия в политические цели и практическими потребностями языковых активистов на местах.

Определяющее значение методологии и институциональных данных рассматривается Г.Ф. Габдрахмановой и Н.Б. Вахтиным. Они предлагают строгий критический анализ Всероссийской переписи населения  2020–2021 гг. и используют концепцию «экологии языка» (Haugen 1972), чтобы показать, как технические и терминологические недостатки могут  искажать наше понимание ситуации с исчезающими языками. Их анализ данных по десяти коренным языкам Якутии показывает, что данные переписи могут создавать «фиктивный» рост или падение, которые не отражают фактическое социолингвистическое здоровье этих сообществ.

Статья Ленор Гренобль расширяет далее теоретическую рамку, применяя теорию «ландшафтов» (Appadurai 1996) к сравнительному исследованию Гренландии и Якутии. Изучая взаимодействие этноландшафтов, техноландшафтов и медиаландшафтов, Л. Гренобль демонстрирует, что языковая политика не может быть успешной, если она игнорирует глобальные потоки людей и технологий. Ее исследование подчеркивает, что коренные языки должны найти «цифровую нишу», чтобы выжить в эпоху, когда 98 % населения  взаимосвязано посредством Интернета.

В следующих статьях фокус внимания перемещается на связь между языком и формированием идентичности. Д. Зумпалидис и М. Бергельсон проводят углубленный анализ нарративов о жизненном пути корейцев Сахалина в четырех поколениях. Их работа показывает, что языковой сдвиг не является простым линейным процессом движения в сторону русского языка. Вместо этого семьи разрабатывают стратегические репертуары, включающие  «корейскую кухню» и символические связи с популярной у молодежи современной корейской культурой, что позволяет адаптировать столетний опыт, включивший в себя вынужденное переселение в период японской колонизации и приспособление к политическим и социальным требованиям советской эпохи.

В контексте Нидерландов Дик Смакман рассматривает роль системы образования, являющейся ключевым звеном в реализации языковой  политики. Он подчеркивает несоответствие между инклюзивной риторикой международных организаций (ЮНЕСКО, ЕС) и ориентацией на «язык как  проблему», характерную для голландских учебных заведений. Исследование показывает, как исключение из учебной программы херитажных языков  (турецкого, арабского, польского) усиливает неравенство в образовании.

Следующие две статьи посвящены конкретным ситуациям языкового контакта и гибридизации. М.Ю. Некрасова исследует устойчивую сохранность украинских лексических элементов в Севастополе. Ее функциональный анализ показывает, что, несмотря на изменение политических границ, украинский язык остается прагматическим и эмоциональным ресурсом в повседневной речи, используемым для разных целей: от саркастических междометий до самоидентификации местных жителей и противопоставления себя приезжим. В статье Виктора Лара Бермехо оспаривается статус языка льянито в Гибралтаре. Основываясь на обширных полевых исследованиях, автор утверждает, что льянито не является отдельной разновидностью или вариантом языка, а скорее представляет собой переключение коммуникативных кодов в обществе, быстро движущемся к англоязычному монолингвизму, что иллюстрируюет заключительные этапы языкового сдвига.

Этот выпуск завершается статьей И.А. Данилова, посвященной многоязычию в Якутии, в которой он исследует «символическую силу» языков северных меньшинств. Автор выявляет парадоксальную тенденцию: по мере снижения коммуникативной функциональности таких языков, как  юкагирский или эвенский, их символическая ценность как маркеров этнической идентичности возрастает. Это «символическое возрождение» ставит  перед политиками задачу определиться с тем, что следует поддерживать — язык как инструмент коммуникации или как средство сохранения культурного наследия.

8. Заключение: на пути к многомерной модели, в которой многоязычие является нормой

В совокупности статьи выпуска показали, что языковая политика на постсоветском пространстве и в других регионах выявляет фундаментальное противоречие, отражающее глобальные изменения: конфликт между усилиями государства по управлению национальной идентичностью и органической реальностью человеческого общения. Хотя региональные усилия по внедрению национальных (государственных, или официальных) языков часто выглядят как глобальные модели обеспечения безопасности, реальная практика носителей языка может отражать иную картину.

Языковая политика — это непрерывное взаимодействие и компромиссы между различными участниками процесса. В действительности многоязычие — это не «нестабильность», которую нужно искоренить, а нормальное, нормативное, положение дел как для отдельных людей, так и для обществ, которые их объединяют. Как показывают теория социального капитала  и теория речевой адаптации, люди естественным образом ориентируются в многочисленных дискурсивных сообществах, переключаясь между кодами для укрепления солидарности и доступа к экономическим возможностям. Будь то скрытое многоязычие Москвы или цветущая сложность множества языков Нью-Йорка, языковые практики регулируются многоуровневой логикой, которая выходит за рамки директивного управления.

Интегрируя критический, структурный, урбанистический и экологический подходы, мы отказываемся от моделей языкового дефицита, или «полуязычия». Вместо этого мы признаем, что общество держится вместе не на едином стандартизированном коде, а на динамичном взаимодействии разнообразных языковых репертуаров. Современные полиэтничные страны с их центробежными моделями национализации и сложными городскими процессами гибридизации являются источником данных, чрезвычайно важных для мира, все более характеризуемого сверхразнообразием и неолиберальной коммерциализацией языка. Представленные в выпуске исследования служат как отражением нашей современной многоязычной реальности, так и дорожной картой для управления сложным этническим и языковым ландшафтом XXI в.

Об авторах

Мира Борисовна Бергельсон

Национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики»

Автор, ответственный за переписку.
Email: mbergelson@hse.ru
ORCID iD: 0000-0002-7617-9356

профессор Школы филологических наук Факультета гуманитарных наук НИУ «Высшая школа экономики», директор Центра социокультурных и этноязыковых исследований Факультета гуманитарных наук НИУ ВШЭ

Москва, Российская Федерация

Ленора А. Гренобль

Чикагский университет; Северо-Восточный федеральный университет имени М.К. Аммосова

Email: grenoble@uchicago.edu
ORCID iD: 0000-0001-8810-7395

доктор философии, заслуженный профессор имени Джона Мэтьюза Мэнли на кафедре лингвистики Чикагского университета, США, и директор лаборатории арктической лингвистической экологии в Северо-восточном федеральном университете им. М.К. Аммосова в Якутске

Чикаго, Соединенные Штаты Америки; Якутск, Российская Федерация

Список литературы

Дополнительные файлы