Judiciary Transformations in the Russian Empire of the mid XVIII century, as Precondition of the Public Institutions Legal Base Establishment

Cover Page

Abstract


The article deals with some problems of the Russian justice system development over the middle forty years of the XVIII century. It highlights that those were not only the years of stagnation in the development of the judiciary, but also the time of the latent specialization and stabilization of judicial system. It was during the period considered when increasing complexity of the system of judicial and administrative institutions was in progress hand by hand with the gradual assertion of the idea of the legality in management and judgment. There appears awareness of the need for knowledge of the law as an important employment condition in staff of any government institutions. At the first glance, the system of the supreme and central court underwent the minimum changes during the period considered, although fiskalat and prosecutors activities were relatively fruitful. Strange as it may seem, but even within bodies of political investigation the requirement to follow rules of assessment of legality of accusations and proofs including methods of their obtaining existed formally and sometimes was followed. The extraordinary procedure for political trials was in the end forbidden to use by the Manifesto February 21, 1762. Judicial activities remained an important component of boards competence, and secretaries and judges were to be fined, according to law, for unjust trial. However, in view of a lack of the trained personnel the caught and punished judges were not released from a position, and in case of returning to crime the penalty in the same size was again levied from them. The local judicial administrative system badly coped with its’ tasks, therefore it was constantly reformed. All the guidance and supervision of the local courts were transferred to the governors. The exceptions were the church and the military courts. The question of the jurisdiction under the urban population transfer to magistrates was resolved rather accurately in the time of Peter. Then they ceased to submit to voivodes. Only throughout the short period (from 1727 to 1743) the Main Magistrate and magistrates in all cities were replaced with town halls with annually replaced bailiffs.

Когда заходит речь о судебных преобразованиях XVIII в., сразу приходят в голову события времен Петра I или Екатерины II. Между тем середина века, приходящаяся как раз на период между этими двумя великими царствованиями, изобиловала хоть и не такими яркими, но по-своему значимыми изменениями судебной системы. Они были далеко не радикальными, но благодаря им шла постепенная специализация и стабилизация судебно-административных учреждений. Накапливаясь, практика правосудия способствовала осмыслению некоторых идей петровского времени и тем самым создавала предпосылки для восприятия образованной частью общества зачатков правового мышления. Не случайно именно в середине века российские императрицы неуклонно пытались приобщить дворянских кадетов к юридической деятельности, чем готовили почву для введения юридического образования. В одном из именных указов императрицы Анны Иоанновны говорилось, что «правосудие есть целость и здравие государства, а где оного нет, тамо Божие благословение и милость отъемлется»[30]. В период правления Петра I и в последующие царствования интуитивно была «нащупана» хорошо теперь известная формула: «Вначале “юрист” - это просто тонкий знаток судопроизводства. Затем - человек, владеющий специальными знаниями (законов, типичных и конфликтных ситуаций, способов их разрешения и т.д.) и специально обученный. Появление профессионального самосознания и разделение труда внутри юридической деятельности - последняя стадия становления юридической профессии» [1. C. 179]. Однако чрезвычайно сложно создать эффективное правосудие в стране, где представления о праве охватывает умы не более чем 1/8 части населения при том, что остальные подданные неграмотны и бесправны, полностью зависят от правящего класса [2. C. 204], в стране, где нет для этого «ни средств, ни подготовленных лиц, ни достаточно культурной среды» [3. C. 262], ни зачатков юридической профессии. К тому же при том сложном финансовом положении, в котором оказалась страна после смерти Петра I, созданные при нем «дорогостоящие и малоэффективные» [4. C. 111] местные учреждения, введенные «без должных целей и смысла» [5. C. 181], не имели шансов выжить. Это осознал сам реформатор, который еще при жизни начал отказываться от преждевременной попытки разделения судебной и административной властей. Сохранение судебных полномочий за центральными и местными правительственными учреждениями, не всегда четкая определенность таких полномочий, множественность судебно-административных инстанций, допустимость произвольной передачи дела из одного судебного места в другое оставляли нерешенной проблему рациональной организации суда. Отсутствовали и общие принципы определения подведомственности дел, поскольку одновременно применялись территориальный, ведомственный и сословный признаки. Поэтому нередко возникали споры о подсудности, которые чаще всего доходили до Сената. В ряде регионов (Остзейские провинции и др.) сохранялась местная система судоустройства и судопроизводства. Вместе с тем преобразования системы судоустройства, задуманные именно в середине XVIII в., в ходе работ Уложенной комиссии 1754 г., готовили почву для тех реформ суда и процесса, которые состоятся уже позже, в эпоху «просвещенного абсолютизма». Утвержденный тогда Сенатом план предполагал, что первая книга Свода законов будет посвящена организации суда и процесса. Система высшего и центрального суда претерпела в середине века минимальные изменения. В какой-то степени это было обусловлено тем, что при доминировавшем тогда экономическом укладе обособление судебной власти не осознавалось как важная задача. Напротив, восстановление старого суда и его неразрывная связь с управлением казались вполне логичным и даже оправданными экономически [6]. Верховная судебная власть принадлежала царствующей особе. В разное время осуществлять эту функцию помогали императрицам создаваемые при них Верховный Тайный Совет (пользовался неограниченной властью в период правления императрицы Екатерины I (1725-1727 гг.) и юного императора Петра II (1727-1730 гг.), Кабинет (совещательный орган в правление Анны Иоанновны, 1730-1740 гг.), Конференция (осуществляла совещательные функции при Елизавете Петровне (1741-1762 гг.). Не входившие в компетенцию Сената и коллегий дела о таких политических преступлениях, как оскорбление Величества и народные возмущения, в 1729 г., после упразднения Преображенского приказа, перешли в компетенцию Верховного Тайного Совета, который по этой категории дел играл роль первой инстанции, в отношении остальных - апелляционной. При Анне Иоанновне, в период между упразднением Совета и учреждением Кабинета и Канцелярии Тайных розыскных дел, соответствующая роль была возвращена Сенату. В практике Сената изрядное место занимали дела о дворянских имуществах. В 1736 г. по делу Константина Кантемира, который обжаловал императрице неправое, по его мнению, решение Сената о наследстве, был учрежден особый Высший суд, в котором императрица была намерена присутствовать «сама своею персоною». С этого времени проблеме наследственных прав уделялось пристальное внимание. Особо проблемными считались дела о наследовании вдовами недвижимости, а также о конфликтах, связанных с принуждением жены к отказу от данной ей в приданое недвижимости в пользу мужа. Сенат обращался к ним неоднократно [7. C. 334]. Высший суд включал 5 знатнейших сановников и заседал под личным председательством императрицы. Отмечалось несомненное влияние на этот суд Кабинета императрицы, по резолюциям которого предписывалось чинить немедленное исполнение, всего лишь с уведомлением о том Сената и прочих мест. Указы посланные этим судом в Сенат, коллегии и иные присутственные места также должны были исполняться немедленно[31]. В рамках судебно-административной деятельности накапливался определенный опыт служащих. Губернаторам и воеводам было запрещено назначать и отрешать от должности секретарей в присутственных местах без «надлежащей экзаменации» и сенатского разрешения[32]. Это требование имело глубокий практический смысл, поскольку секретари всех присутствий, включая коллегии, должны были хорошо знать законодательство и при необходимости указывать должностным лицам на противозаконность предполагаемого решения. Им вменялось в обязанность записывать свое мнение в протокол и сообщать Генерал-прокурору Сената о случаях, когда их возражения не принимались во внимание[33]. Число подаваемых на Высочайшее имя челобитных неуклонно росло. Поэтому периодически издавались указы, запрещавшие подавать такие прошения в обход предусмотренного законом порядка апелляции. Для нарушителей устанавливались суровые наказания. В 1742 г. подача таких прошений стала допускаться лишь раз в неделю, по вторникам, с обязательным указанием не только имени челобитчика, но и чина и имени составителя[34]. При Елизавете Петровне наказание полагалось только челобитчикам, подавшим «ложное и недельное челобитье»[35]. Впрочем, верховная правительница нередко выказывала терпимость к ходатайствам, «предвосхищавшим свой законный срок», т.е. еще не рассмотренных в апелляционном порядке всеми положенными по закону инстанциями. Руководствовалась она тем, что «невозможность получить надлежащее правосудие» могла выясниться раньше того момента, когда «исчерпаны все мытарства долгого странствия по инстанциям» [8. C. 62]. Сенат, несмотря на существенное ограничение его власти по делам управления, сохранял значение высшего судебного места Империи на протяжении всего рассматриваемого периода. С упразднением в 1729 г. Преображенского приказа он даже стал рассматривать по первой инстанции менее важные политические дела. После учреждения Верховного Тайного Совета по делам, осуждающим преступника к физической или политической смерти, Сенату вначале даже запрещалось приводить приговор в исполнение, не представив в Совет краткого резюме. Однако Совет оказался сильно перегружен такого рода делами, поступающими из всех губерний. Поэтому уже в марте 1727 г. было дано разъяснение, ограничившее надзорную функцию Верховного Тайного Совета лишь делами, экзекуция по которым должна была состояться в Санкт-Петербурге[36], а в конце того же года вся эта работа окончательно закрепилась за Сенатом[37]. Сенат, коллегии и канцелярии в столицах обязаны были ежемесячно подавать в Верховный Тайный Совет, а позднее - в Кабинет[38] рапорты о решенных и нерешенных делах, с указанием, почему они не решены и сколько дело тянется. Частично надзор за местными судами возлагался на Юстиц-коллегию, хотя прежде всего это было функцией Сената. Поэтому сохранялась обязанность ежемесячного представления таких рапортов из коллегий и канцелярий и в Сенат. При Анне Иоанновне из губернских присутственных мест рапорты представлялись во все профильные коллегии, причем из Сибирской и Астраханской губерний в силу удаленности их разрешалось представлять по третям года. Для облегчения контроля судебно-административным местам предписывалось содержать у себя журналы и настольные книги, где следовало записывать, «в которой день какой указ состоялся, или по делу решение учинено, и когда что по оному указу исполнено, или зачем не исполнено»[39]. Жалобы на неправосудие и волокиту рассматривались в Сенате по вторникам. Как низшие, так и высшие судьи за преступления против правосудия должны были штрафоваться «по государственным правам и указам без пощады». Апелляции на Сенат и первые три коллегии (Военную, Морскую и Иностранных дел) допускалось подавать не только на Высочайшее имя, но и в Верховный Тайный Совет. В ноябре 1740 г. при Высочайшем Дворе была учреждена должность особого рекетмейстера, который осуществлял отбор жалоб на коллегии, канцелярии и Сенат о волоките при решении дел. При Елизавете Петровне основным законным поводом обращения к Верховной власти стали именно жалобы на Сенат. Генерал-фискал и фискалы[40] в ранний послепетровский период по-прежнему составляли особенность судебной системы Российской империи. Фискалы, прежде всего, тайно наблюдали за тем, не допускалось ли нарушение закона при сборе казенных податей и отправлении повинностей. Кроме того, они в обязательном порядке должны были наличествовать при судах всех инстанций, чтобы следить за тем, не учинялся ли где-либо неправый суд. Вплоть до упразднения института фискалов их судебные обязанности, в которые входило наблюдение за законностью действий судов и ходатайство по делам безгласным, не менялись. Под последними понимались преступления против указов; лихоимство судей и расхищение государственной казны; дела, по которым нет обвинителя или истца (например, при убийстве приезжего или смерти без завещания последнего в роду). Система фискалов возглавлялась генерал-фискалом и государственным обер-фискалом с приданной им канцелярией и четырьмя фискалами. Именно туда провинциал-фискалы должны были подавать свои донесения. Каждый фискал обязан был доносить по своим делам в то присутственное место, при котором состоял, а в самых важных случаях - в Сенат. Однако если Петр I уделял сведениям, полученным от фискалов, большое внимание и угрожал смертной казнью сенаторам, пытавшимся замедлить рассмотрение дел по фискальским доносам [9. C. 118], то уже в 1725 г. Сенатским указом[41] было повелено большинство дел, возбужденных по доносам фискалов до 1721 г., предать забвению. Позднее Сенат распорядился о том, чтобы и Юстиц-коллегия не отсылала к генерал-фискалу нерешенных дел по доносам, поступившим до 1721 г[42]. Исключение составляли дела о доимках с крестьян, о деньгах, данных из казны, и о штрафных за прописку (т.е. утайку, пропуск при переписи) душ. Лишь уже готовые к решению, но не «доправленные» дела передавались в Сенат. Впредь доношения в обход фискалов не допускались. Однако уже в течение 1729-1730 гг. должности фискалов были упразднены. Этому предшествовала затеянная Верховным Тайным Советом проверка полномочий всех провинциал-фискалов и фискалов. Губернаторы обязаны были проконтролировать законность их назначения и доложить о том в Сенат[43]. Тайная канцелярия и Преображенский приказ ведали розыскными тайными делами, делами об оскорблении Величества и народных возмущениях[44]. При Петре II Преображенский приказ сначала был переведен в Москву, после чего все гвардейские чины подлежали по первой инстанции суду Юстиц-коллегии или даже губернаторов по месту их отлучки из Санкт-Петербурга. В 1729 г. после удаления от дел начальника Преображенской канцелярии кн. Ромодановского она и вовсе была закрыта. Для рассмотрения судебных дел, относящихся к служащим лейб-гвардии Преображенского и Семеновского полков, была учреждена особая сводная Канцелярия из офицерского состава обоих полков[45]. При Анне Иоанновне Преображенский приказ был фактически восстановлен под названием Канцелярия Тайных розыскных дел, с возвращением в его подсудность прежних дел[46]. Во главе канцелярии был поставлен генерал Ушаков. Но даже в работе Канцелярии, которая справедливо приобрела мрачную репутацию, соблюдались известные правила, связанные, в частности, с оценкой законности обвинений. Так, вопреки нескрываемому совместному желанию Анны Иоанновны, А.И. Остермана и Феофана Прокоповича, не удалось довести до казни дело кабинет-секретаря А.В. Макарова, который, правда, скончался после пятилетнего домашнего ареста. Но доносы на него были «состряпаны» столь топорно, что предъявить на их основе серьезные обвинения не сочли возможным [10. C. 298] и просто оставили опального чиновника в подозрении. Меньше повезло кабинет-министру А.П. Волынскому, который позволял себе вольные речи, критиковал открыто слабую политическую сознательность и отсутствие организации русского шляхетства [11. C. 239]. Окончательное упразднение Канцелярии было произведено Манифестом 21 февраля 1762 г., когда было запрещено употреблять само выражение «слово и дело»[47]. Дела Канцелярии были переданы в Сенат, но не для производства, а были опечатаны и положены в архив. Пониманию особенностей общественного сознания той эпохи способствует осознание того, что наряду с попытками внедрения идей общего блага и роли полиции как «души гражданства» необходимо соблюдать закон, что являлось определенной гарантией безопасности системы. В это же время сохранялась порка как мера наказания (причем она сохраняла актуальность как в XVIII в., так и в последующие времена, вплоть до 1917 г.). Популярность этого жестокого телесного наказания коренилась не только в «особенностях политического и социального порядка, установившегося в России после утверждения в ней самодержавия и крепостничества», где «безграничная власть государя делала всех подданных равными перед ним и… кнутом… Подьячий и барин, крестьянин и князь, сенатор и солдат в качестве наказания получали кнут, плети, батоги». Самое главное (и самое печальное) здесь - «отсутствие в общественном сознании ощущения позора от самого факта публичных побоев и телесных наказаний человека на площади» [12. C. 566]. Конечно, трудно было ждать быстрого формирования правовой идеологии в обществе, где ни правители, ни управляемые не имеют представления о достоинстве личности. Сдвиги воспоследовали лишь в результате сословных реформ Екатерины II, внедривших в общество представление о дворянском достоинстве. Подтверждение того, что достоинство подданного не входило в число признанных приоритетов судебно-административной деятельности, дает и история Юстиц-коллегии. Судебные функции в том или ином объеме сохраняли за собой почти все коллегии, но в первую очередь, конечно, Юстиц-коллегия. Ее роль как судебно-надзорного органа была ограничена Наказом губернаторам, воеводам и их товарищам 1728 г.[48] С этого времени Юстиц-коллегия должна была представлять в Сенат рассмотренные ею дела о жалобах на губернаторов. И это законодательное решение было принято отнюдь не случайно, а в результате информации, полученной годом раньше. Согласно идущим из губерний сведениям Юстиц-коллегия имела обыкновение годами содержать колодников под стражей, не рассматривая их дел окончательно, а потом рассылать эти невершенные дела, как и самих колодников, по губерниям. Тогда и вышел Сенатский указ «О нерассылке дел и колодников из Юстиц-коллегии прежде надлежащего о них исследования и рассмотрения»[49]. В качестве высшего суда по делам Остзейских провинций в Санкт-Петербурге со времен Петра I существовала Юстиц-коллегия Эстляндских и Лифляндских дел, куда подавались апелляции на решения местных судов этих земель, а также Выборгского магистрата. Эта же коллегия рассматривала случаи о вступлении в брак родственников, разрешаемые на основании шведского права, дела духовные лиц иностранных исповеданий[50]. Вотчинная коллегия, учрежденная среди прочих коллегий при Петре I, была разделена при Екатерине I на 2 части - Санкт-Петербургскую и Московскую. Сделано это было ввиду распространенности соответствующих профилю коллегии споров, что предопределло попытки правительства содействовать скорейшему разрешению дел, без волокиты и убытков для истцов. Судей этой коллегии предписывалось штрафовать за неправый суд из расчета: «на каждом человеке за четверть земли по гривне». Соответствующие челобитные рассматривал Сенат. Интересно, что уличенные и наказанные судьи от должности не отрешались, а при повторном преступлении с них опять взимался штраф в том же размере[51]. Коммерц-коллегия в 1727 г. после упразднения Мануфактур-конторы, поскольку «оная без Сенату и… Кабинета никакой важной резолюции учинить не может, того ради и жалованье напрасно получает»[52], стала разбирать наиболее важные дела «фабрикантов». Маловажные были поручены совету фабрикантов, который зимой должен был съезжаться в Москву на один месяц для безвозмездной работы. Если совет затруднялся с решением, он обращался за указанием по возникшему вопросу в Коммерц-коллегию. Вскоре этой коллегии стали подведомственны и тяжбы русских купцов с иноземными в случаях, когда последние выступали ответчиками. В то же время претензии иностранцев к русским купцам следовало подавать в Магистрат[53]. С 1728 г. право судить все споры между русскими и иностранными купцами, «во избежание напрасной волокиты и убытков», получает Ратуша, решения которой могли обжаловаться в Коммерц-коллегию[54], но, поскольку купцы по-прежнему обращались в коллегию, с 1732 г. разрешение всех таких споров было возвращено именно туда. С 1744 г. эта коллегия получила право непосредственного суда над английскими купцами[55]. Ей стали подведомственны дела заводчиков рудокопных и мануфактурных дел и содержателей железных заводов[56], а после соединения с ней Берг-коллегии еще и дела, подведомственные последней. Для каждой категории дел существовала отдельная экспедиция. Мануфактур-коллегия была восстановлена только в 1742 г. ввиду увеличения числа споров. После этого ей стал подведомствен суд над купцами и содержателями фабрик по делам принадлежащих им заведений[57]. Монетная контора в Москве получила право судить преступления, относящиеся к монетному производству, поскольку в ее ведение из Берг-коллегии вообще были переданы по делам управления письменные дела, а также приказные, мастеровые и работные люди, которые при золоте, серебре, меди и лигатуре были[58]. Ямская канцелярия рассматривала жалобы на несправедливые решения ямской администрации по делам между ямщиками. Ранее такие жалобы приносились губернаторам и воеводам, в чьем ведении теперь оставались только споры ямщиков с разночинцами[59]. Дворцовая канцелярия производила разбор гражданских споров, а также ведала «татиные, разбойные и убивственные дела», если таковые случались между дворцовыми крестьянами, управителями и служителями. Уголовные и гражданские дела с «посторонними всяких чинов людьми» рассматривались в общих судебных местах, «где по указам надлежит»[60]. Губернские судебные учреждения, в отличие от почти не затронутых преобразованиями высших и центральных, в рассматриваемый период претерпели серьезные изменения. Уже Екатерина I произвела ряд изменений в организации местных судов, окончательно отказавшись от намеченной было в петровское время линии на создание обособленной судебной системы. Главная задача этих своеобразных «контрреформ» заключалась в том, чтобы упростить и удешевить правосудие. Почему-то считалось, что это должно повысить его эффективность и ускорить прохождение дел. Результат, естественно, оказался другим: обремененные административными делами губернаторы и воеводы оказались «плохими судьями» [13. C. 465]. Под руководством «плохих судей» местная судебно-административная система не справлялась со своими задачами, в результате чего ее постоянно реформировали. Сначала во все отдаленные провинциальные города вместо особых комиссаров были назначены воеводы. Необходимость этой перемены объяснялась просто: при Петре I в отдаленных городах учредили должности судебных комиссаров, которым были подведомственны лишь незначительные дела с суммой иска до 50 руб. Это создавало большие неудобства для населения. Действительно, поскольку в этих городах, отдаленных на 200 и более верст от провинциального города, нередко случались дела с более высокой суммой иска, а также татьба и разбой, челобитчикам приходилось отправляться в провинциальный город. Это не только вводило их в дополнительные расходы, но и перегружало воевод в провинциальных городах, порождало волокиту. Вновь назначенные воеводы отдаленных городов рассматривали такие дела, которые составляли низшую судебную инстанцию, их решения могли обжаловаться провинциальным воеводам, затем надворным судам и далее в порядке апелляции. В 1727 г. эта судебная инстанция была учреждена и в городах Сибири[61]. В 1730 г. было предписано менять воевод в городах каждые два года. Причем получить новое назначение на должность воеводы чиновник мог только по прошествии года после освобождения от должности и при условии, что за это время на него не последует жалоб. Предписывалось, чтобы лица, чей двухлетний срок службы истек, являлись в Сенат с росписными и счетными книгами для проверки. Указанные меры послужили прелюдией к еще более серьезному преобразованию местного суда. Оно было произведено серией актов, которую открывает весьма любопытный документ, относящийся к 1726 г.[62] и лишающий казенного финансирования вспомогательный персонал судебных мест. Этот указ сокращал содержание судей, а приказным людям Юстиц- и Вотчинной коллегий, надворных судов и магистратов предлагал вместо жалованья «довольствоваться доходами от добровольной дачи челобитчиков». Понимая, к каким последствиям это приведет, авторы указа особо подчеркивали запрет чинить волокиту в судах для увеличения поборов. Следить за этим должны были судьи соответствующих судов. Вновь мотивируя изменения излишним количеством судебных и административных учреждений, содержание которых обременяет бюджет и удлиняет процедуру окончательного рассмотрения дела, Екатерина I вскоре повелела вовсе упразднить все прежние губернские и провинциальные судебные места[63], в том числе надворные суды, и передать их дела губернаторам и воеводам. В марте того же года подтверждается упразднение надворных судов, а также «всех лишних управителей и канцелярии их и конторы, камериров и земских комиссаров», вследствие чего воеводам передается ряд новых обязанностей, например, поручается подушный сбор. Наряду с губернаторами они получают в свое ведение разбирательство судных и розыскных дел «Синодского ведомства крестьян, прикащиков и прочего звания людей, кроме духовных»[64]. Законодатель объясняет свое решение соображениями блага для населения: «умножение во всем государстве правителей и канцелярий не токмо служит ко отягощению штата, но и к великой тягости народной, ибо вместо того, что прежде сего ко одному судье приходить, и о делах своих просить имели, ныне разве к десяти или и больше, а все оные имеют свои особливые канцелярии и канцелярских служителей, и особливый свой суд, и каждой по своим делам бедный народ волочит»[65]. Все дела и штат Надворного суда Санкт-Петербурга передавались в Юстиц-коллегию. Прочим надворным судам из Юстиц-коллегии последовали указы, в соответствии с которыми решенные и нерешенные дела следовало описать и передать по принадлежности провинциальным или городским воеводам, челобитные на неправое решение - к губернаторам. Тем самым обособление судебной власти было остановлено окончательно. Апелляционный порядок оставался прежним: жалобы на неправосудные решения воевод подавались к губернаторам, далее - в Юстиц-коллегию, чтобы «вместо многих и разных канцелярий и судей знали токмо одну канцелярию, а на лишних бы судей… в даче жалованья… убытку не было»[66]. Жалобы на обиды, учиненные воеводами в делах управления, также подавались губернаторам, а произвол последних обжаловался в Сенат[67]. В 1762 г. для скорейшего решения многочисленных апелляционных дел соответствующие органы были укреплены. В Сенате создается особый Апелляционный департамент, а в Судном приказе, Юстиц- и Вотчинной коллегиях - по 3 апелляционных департамента, которые распределяли между собой губернии Российской империи[68]. В 1728 г. был издан Наказ губернаторам и воеводам и их товарищам[69], который подробно определил в том числе и их судебную компетенцию. Все руководство и надзор за местными судами в губерниях были переданы губернаторам. В канцелярии губернатора и при каждой судебной инстанции должен был выделяться отдельный стол, ведающий судными и расправными делами. Посланным в уезд по челобитным делам наказывалось «поступать порядочно и без разорения» и «брать тех, до кого дело есть, а вместо их правых в домах, в городах и в уездах и на торжках не брать и не держать». Жалобы на всех воевод следовало подавать губернатору и лишь при большой удаленности губернатора от места, где производился суд решение городового воеводы можно было обжаловать у провинциального воеводы. Эти же лица вершили уголовный суд по «татиным, разбойным и убивственным» делам, в том числе в отношении дворцовых крестьян, их управителей и служителей, а также между лицами торгового сословия. Вынесенный воеводой приговор, предполагающий смертную казнь или политическую смерть, требовал утверждения губернатора. Только в Санкт-Петербургском уезде приговоры и решения воевод и созданной впоследствии Воеводской Канцелярии обжаловались прямо в Юстиц-коллегию. Какое-то время после упразднения надворных судов судебные и розыскные дела по городу Санкт-Петербургу разрешались Юстиц-коллегией по первой инстанции. Поэтому создание Воеводской канцелярии оправдывалось еще и необходимостью устранить перегрузку коллегии. Особый апелляционный порядок подтвердили в Резолюции кабинет-министров Анны Иоанновны на доклад Сената[70]. 20 июля 1737 г. Воеводской канцелярии была дана Инструкция об отправлении дел по юстиции[71]. Согласно этому документу канцелярия расследовала и рассматривала судные и розыскные дела «людей всякого звания», включая приезжих купцов. Исключение составляли только дела, подведомственные Канцелярии Тайных розыскных дел. По розыскным делам Ингерманландской губернии, для скорейшего их разрешения, была учреждена особая Контора, в составе советника и двух асессоров, решения которой обжаловались в Юстиц-коллегию[72]. Установленный в 1736 г. порядок предусматривал, что лица, взятые по розыскным делам в Юстиц-коллегию, должны были отправляться для пыток в Воеводскую канцелярию, которая и осуществляла розыск при участии одного из членов коллегии. Затем дело представлялось в Юстиц-коллегию[73]. В 1738 г. Воеводская канцелярия была переименована в Санкт-Петербургскую губернскую канцелярию[74]. Она не имела права окончательно выносить приговоры по тяжким уголовным преступлениям, но соответствующие представления вносились ею для апробации уже прямо в Сенат[75]. Как и следовало ожидать, воссоединение судебной власти с административной привело к перегрузке соответствующих судебно-административных мест. Уже в апреле 1727 г. судьям предписали заседать два раза в день, чтобы как можно скорее разрешить дела находящихся под стражей людей[76]. Особо очевидной стала эта перегрузка в Московской губернской канцелярии в 1730 г., поскольку пребывание в то время в Москве императрицы и двора привело к скоплению людей и соответствующему увеличению количества поданных в канцелярию исков. Там скопилось 21388 нерешенных дел [14. C. 220]. В итоге все судебные дела были выведены из ведения губернской канцелярии и переданы учрежденным тогда же Судному и Сыскному приказам, исполнявшим соответственно функции гражданского и уголовного суда. Судный приказ производил суд в делах гражданских над «людьми всякого чину», находившимися в Москве, кроме людей купеческого сословия, оставшихся в ведении Московской губернской канцелярии, а позднее переданных в подведомственность ратуши. Губернская канцелярия стала играть по таким делам лишь роль апелляционной инстанции[77]. Чуть раньше, чтобы разгрузить Судный приказ, дела заводчиков Московской губернии были переданы в Коммерц-коллегию[78]. Сыскной приказ ведал дела уголовные, татинные, разбойные и убивственные. Для скорейшего разрешения дел содержавшихся в тюрьме колодников судьям Сыскного приказа предписывалось собираться дважды в день: с 7 утра до 12 дня и с 3 до 9 вечера[79]. Апелляции на решения обоих приказов подавались в Юстиц-коллегию. Это преобразование не приобрело универсального характера, и основу местной судебной системы вплоть до эпохи Екатерины II по-прежнему составляли губернские и воеводские канцелярии. Во времена Елизаветы Петровны губернские и воеводские канцелярии лишились права суда над однодворцами и половниками[80], которое перешло к особым городовым и сельским управителям по всем делам, кроме тяжких уголовных преступлений. Канцелярии обязаны были посылать донесения о произведенных ими следствиях только после утверждения их губернатором[81]. В начале елизаветинской эпохи для борьбы с ворами и разбойниками в губерниях создавались армейские полковые команды, преемниками которых стали в 1756 г. главные сыщики, облеченные в губерниях и провинциях соответствующими полномочиями и состоявшие под ведением Правительствующего Сената[82]. Все эти полумеры не вели и не могли привести к улучшению судопроизводства. Местное дворянство жаловалось на него в наказах Уложенной комиссии 1767 г. Причем авторов наказов меньше всего интересовало создание сильной судебной системы. Речь скорее шла о желании рекрутировать судей из состава местного дворянства, которые относились бы к администрации лишь формально, на деле разделяя местные интересы [15. C. 71]. Вопрос о подведомственности дел представителей городского населения был решен относительно четко еще в петровское время. Именно тогда города и городские магистраты перестали подчиняться воеводам [16. C. 66]. При Екатерине I Главный Магистрат ведал и судом над крепостными людьми, находящимися в услужении у купцов, приняв соответствующие дела из ведомства надворных судов[83]. В 1726 г. была закрыта Московская Контора Главного Магистрата, дела которой были переданы в Московский магистрат[84]. При Петре II упраздняется и Главный магистрат, а дела его передаются в Санкт-Петербургскую Ратушу. В штат ее были дополнительно введены избираемые на один год бургомистр и два бурмистра. В том же году магистраты подчиняют губернаторам «для лучшего посадских охранения»[85]. Это решение подтвердил Наказ губернаторам, воеводам и их товарищам, согласно которому к губернатору поступали жалобы на волокиту и неправосудные решения городских судов. Но почти одновременно с Наказом магистраты во всех городах были заменены ратушами с ежегодно сменяющимися бурмистрами. Дела из магистратов передавались в Сенат и Коммерц-коллегию. В порядке привилегии город мог восстановить магистрат, что и произошло в 1734 г. в Оренбурге, которому было дозволено учредить магистрат с правом суда не только людей купеческого сословия, но и всех городских обывателей[86]. В 1743 г. Главный Магистрат и городовые магистраты были восстановлены на прежних основаниях и даже получили независимость от губернаторов[87], оставаясь в ведении Сената. В 1726 г. Сенат, согласившись с мнением Главного Магистрата, для упрощения производства и уменьшения судебных издержек допустил словесный порядок производства в делах, «подлежащих до купечества, по прежнему купеческому обыкновению», в Таможенных судах[88]. Это были дела по искам без письменных обязательств и крепостей «между купецкими людьми, как по партикулярным письмам и векселям и по записным купеческим книгам и счетам, так и в бесписьменных торговых их делах, и в поклажах и ссудах». По таким делам Таможенный суд мог рассматривать споры купеческих людей и с людьми других чинов. В 1727 г[89]. появился Устав суда Таможенного по словесным прошениям, а не челобитным. Он конкретизировал перечень дел, по которым допускается словесный порядок суда. В особенности это касалось дел о неустойках по договорам купли-продажи, подряда, нарушений обманом договоров займа, поклажи, найма личного и найма имущества, личных обид и пр. Кроме того, Устав определял правила поведения в этом суде, «чтоб к суду просители приходили учтиво, также и судящие с ними поступали не грубо». Основными доказательствами, используемыми в Таможенном суде, были «неоспорные» письма, общая ссылка и присяга. Решение записывалось в судебную книгу. Устав содержал также инструкции суду о том, как именно выяснять истину по разным категориям споров. Прилагались даже образец составления судебной книги и форма присяги. Словесные суды в местах, где они были учреждены, оставались на прежнем основании, получив позднее даже такие дополнительные полномочия, как рассмотрение вексельных споров и конфликтов, возникающих между купцами на ярмарках. Такие суды действовали под контролем магистратов и ратуш и включали, как правило, двух членов, избираемых от купеческого сословия и ежегодно сменяемых[90]. Очевидно, что российские судебно-административные учреждения в рассматриваемый период отличались заметной пестротой, множественностью инстанций и были неудобны для прибегающих к их услугам частных лиц. И все же выстроенная тогда система институтов впитала и даже претворяла в жизнь главное - провозглашенную Петром I идею законности судебно-административной деятельности. Это способствовало воспитанию новой породы государственных служащих, готовых действовать в рамках закона во имя общего блага, а в дальнейшем воспринять идеи екатерининского просвещенного абсолютизма о ценности достоинства личности, гражданского общества, необходимости сочетать частный интерес с интересами социальной группы и государства [17. C. 178]. Возрастающая в течение века законодательная активность престола, требование знания законов, соблюдения установленных процедур в ходе расследования, рассмотрения и обжалования дел, готовили почву для создания в России правовых основ деятельности органов государственного управления, юридической профессии и зачатков правовой идеологии. REFERENCES [1] Rozin VM Razvitie prava v Rossii kak uslovie stanovleniya grazhdanskogo obshchestva i effektivnoi vlasti. Moscow: Moskovskii psikhologo-sotsial'nyi institute; 2005. 352 p. (In Russ.). [2] Berman HJ. Justice in the U.S.S.R. An Interpretation of Soviet Law. Cambridge, Massachusetts, and London, England: Harvard University Press; 1976. 450 p. (In English). doi: 10.4159/harvard.9780674188297. [3] Ulanov VY. Preobrazovanie upravleniya pri Petre Velikom. Kallash VV. editor. Tri veka. Rossiya ot Smuty do nashego vremeni. Istoricheskii sbornik. V 6 t. T. 3. XVIII vek. Pervaya polovina. Reprintnoe izdanie. Moscow: GIS-Patriot; 1992. P. 242-267. (In Russ.). [4] Eroshkin NP. Istoriya gosudarstvennykh uchrezhdenii dorevolyutsionnoi Rossii. Moscow: Vysshaya shkola;1983. 352 p. (In Russ.). [5] Omel'chenko OA. Vlast' i zakon v Rossii XVIII v. Issledovaniya i ocherki. Moscow: MGIU; 2004. 604 р. (In Russ.). [6] Efremova NN. Stanovlenie i razvitie sudebnogo prava v Rossii v XVIII- nachale XX v. (istoriko-pravovoe issledovanie). Moscow: RUDN; 2007. 267 р. (In Russ.). [7] The Cambridge History of Russia. Vol. 2. Imperial Russia 1689-1917. Lieven D, editor. Cambridge: Cambridge University Press; 2006. 765 р. (In English). doi:10.1017/CHOL9780521815291. [8] Istoriya Pravitel'stvuyushchego Senata za 200 let. V 5 t. T. 2. Saint Petersburg: Cenatskaya tipografiya; 1911. 806 р. (In Russ.). [9] Serov DO. Sudebnaya reforma Petra 1. Istoriko-pravovoe issledovanie. Moscow: Zertsalo-M.; 2009. 487 р. (In Russ.). [10] Pavlenko NI. Ptentsy gnezda petrova. Moscow: Mysl'; 1984. 332 р. [11] Pokrovskii MN. Russkaya istoriya. V 3 t. T. 2. Saint Petersburg: Poligon; 2002. 383 р. (In Russ.). [12] Anisimov EV. Dyba i knut. Politicheskii sysk i russkoe obshchestvo v XVIII veke. Moscow: Novoe literaturnoe obozrenie; 1999. 719 р. (In Russ.). [13] Got'e Yu. Istoriya oblastnogo upravleniya v Rossii ot Petra I do Ekateriny II. T. 1. Moscow: Imperatorskoe obshchestvo istorii i drevnostei rossiiskikh pri Moskovskom universitete; 1913. 472 р. (In Russ.). [14] Trotsina K. Istoriya sudebnykh uchrezhdenii v Rossii. Saint Petersburg: Tipografiya E.Veimara; 1851. 384 р. (In Russ.). [15] Wortman RS. Vlastiteli i sudii. Razvitie pravovogo soznaniya v imperatorskoi Rossii. Moscow: Novoe literaturnoe obozrenie; 2004. 516 р. (In Russ.). [16] Potapova LI. Istoriya organ

Liudmila Y Lapteva

The Russian Presidential Academy of National Economy and Public Administration under the President of the Russian Federation

Email: lelapteva@gmail.com
84, Prospect Vernadskogo, Moscow, Russia, 119571 Institute of Law and National Security; The Institute of State and Law of The Russian Academy of Sciences 10, Znamenka st., Moscow, Russia, 119019

Views

Abstract - 72

PDF (Russian) - 125

Refbacks

  • There are currently no refbacks.

Copyright (c) 2016 Лаптева Л.Е.

Creative Commons License
This work is licensed under a Creative Commons Attribution 4.0 International License.