“BRVssical” anomie and its conceptual “BRVrifications”

Full Text

Согласно «Большой российской энциклопедии» понятие аномии (от греч. ἀνομία — беззаконие) обозначает либо «состояние общества, характеризуемое дезорганизацией социальных норм и институтов, неопределенностью и нестабильностью условий человеческого действия, а также расхождением между провозглашаемыми обществом целями и доступностью для массы людей законных средств их достижения», либо «связанное с общественным индивидуальное психологическое состояние, характеризуемое деморализацией, ослаблением связи с обществом, переживанием беспочвенности, отчужденности, пустоты жизни и т.д., которое является причиной распространения в обществе девиантного поведения и самоубийств» [13]. Считается, что в обеих трактовках понятие аномии в социологию ввел Э. Дюркгейм в 1983 году (1) [см., напр.: 5; 21; 49; 66], и до сих пор общепринятая интерпретация сводит аномию к некоторому переходному состоянию общества, причем неважно, каковы исходные и конечные точки фиксируемого «транзита»: главное — отсутствие единой и понятной системы моральных принципов и норм, а также соответствующей ей иерархии социальных позиций и ценностей. «Если аномия — это болезнь, то потому, что от нее страдает прежде всего общество, которое, чтобы жить, не может обойтись без согласия и урегулированности… чтобы аномия кончилась, нужно… чтобы существовала или сформировалась группа, в которой могла бы возникнуть ныне отсутствующая система образцов» [7. С. 181].

В историческом контексте своего времени Дюркгейм описывал конкретное переходное состояние — от традиционных коллективистских форм «механической» солидарности (начали разрушаться) к «самоуправляемому порядку дисциплинированного морального индивидуализма» (не оформился окончательно). «Так как механическая солидарность идет на убыль, то или собственно социальная жизнь должна уменьшиться, или какая-нибудь другая солидарность должна мало-помалу заместить убывающую… Напрасно утверждают, что коллективное сознание расширяется и укрепляется одновременно с индивидуальным… Оба эти явления изменяются в обратном отношении друг к другу. Однако социальный прогресс не состоит в непрерывном разложении; наоборот, чем дальше, тем сильнее общества проникаются глубоким ощущением самих себя и своего единства. Необходима, стало быть, какая-нибудь другая социальная связь, которая бы производила этот результат; не может быть, однако, другой связи, кроме той, которая происходит от разделения труда. Если, кроме того, вспомнить, что механическая солидарность даже там, где она наиболее прочна, не связывает людей с такой же силой, как разделение труда, что она оставляет вне сферы своего действия большую часть теперешних социальных явлений, станет еще яснее, что социальная солидарность стремится стать исключительно органической. Именно разделение труда все более и более исполняет роль, которую некогда исполняло общее сознание; именно оно главным образом удерживает единство социальных агрегатов высших типов» [7. С. 181].

За преодоление аномии на макро-социально-экономическом уровне отвечает государство, а на уровне отдельных профессиональных групп/сообществ — независимые от государства профильные ассоциации («корпорации» с крепкой профессиональной этикой, способной компенсировать временное отсутствие общепринятых моральных регуляторов социального поведения) [13]. Признавая, что «разнообразие функций полезно и необходимо», Дюркгейм подчеркивал, что «единство, которое не менее необходимо, не появляется из него стихийно, поэтому забота об осуществлении и сохранении его должна составить в общественном организме специальную функцию, представляемую независимым органом… — это государство или правительство» [7. С. 366]. Аналогичная регулирующе-солидаризирующая функция профессиональных корпораций объясняется тем, что и разделение труда может быть аномическим, «если не производит солидарность»: «состояние аномии невозможно повсюду, где солидарные органы находятся в достаточно тесном и продолжительном соприкосновении… соприкасаясь, они легко предупреждаются в каждом случае о потребности друг в друге и, следовательно, обладают живым и непрерывным ощущением своей взаимной зависимости. Так как по той же причине обмены между ними происходят легко, то они совершаются часто; будучи регулярными, они регулируются сами собой, и время мало-помалу завершает дело консолидации. Наконец, поскольку малейшие реакции могут быть замечены всеми сторонами, то образующиеся таким образом правила носят отпечаток этого, т.е. они предвидят и устанавливают вплоть до подробностей условия равновесия. Но если, наоборот, между ними оказывается некая непроницаемая, непрозрачная среда, то только воздействия определенной интенсивности могут сообщаться от одного к другому. Отношения, будучи редкими, не повторяются настолько часто, чтобы прочно установиться; с каждым разом начинаются новые попытки. Линии прохода, по которым следуют волны движения, не могут быть вырыты, так как сами эти волны слишком часто прерываются. Если же какие-нибудь правила все-таки установятся, то они будут носить общий и расплывчатый характер, ибо при этих условиях могут определиться только самые общие контуры явлений. То же самое произойдет, если соприкосновения, будучи достаточно значительными, недостаточно продолжительны… Аномия может возникать, хотя соприкосновение достаточно велико… — когда необходимая регламентация может установиться только за счет преобразований, на которые социальная структура уже не способна; ведь пластичность общества не безгранична. Когда она доходит до своего предела, то даже необходимые изменения оказываются невозможными» [7. С. 377].

Можно выделить следующие условные (по причине отсутствия между ними четких границ) направления развития концепции аномии после Дюркгейма [13]. С одной стороны, аномия продолжает выступать синонимом состояния «безнормности» — ценностной анархии, отсутствия моральной дисциплины на переходном этапе социального развития, т.е. речь идет о (кратко) временном безнормии, которое неизбежно (в силу логики социального развития) преодолевается посредством установления новой версии/типа всеобщего морального согласия, воспроизводимого благодаря соответствующей модели социализации. С другой стороны, аномия подразумевает «нормативную напряженность», «конфликт норм» в конкретной культуре (родоначальником данной трактовки считается Р. Мертон), т.е. подразумевается не временное, а о достаточно устойчивое состояние социальной системы, в которой сосуществуют (пребывают в постоянном напряжении и конфликте) группы с различающимися моральными ценностями и нормами (различия прослеживаются как между группами, так и между имеющимися в обществе возможностями для реализации заложенных в групповых ценностях целей). Данные траектории развития социологической теории аномии имеют выраженный макросоциальный и «нормализующий» характер — аномия выступает в них как почти «нормальное» состояние любого сложного общества (вследствие его системных дисбалансов, социального неравенства и пр.), особенно в переходный период, когда формируется иная морально-ценностная структура за счет внесения в имеющуюся необходимых изменений (в случае межгруппового напряжения) или же устранения накопившихся противоречий.

Другой вектор развития теории аномии предполагает наличие в ней двух условных «измерений» [40]: дюркгеймианская трактовка аномии фокусируется на ее макросоциальной природе — это состояние общества в целом, когда его нормативные стандарты и коллективные убеждения либо серьезны ослаблены, либо отсутствуют, например, «анормальные формы труда отличаются полным отсутствием или неэффективностью регуляции, необходимой для обеспечения взаимодействия между специализированными социальными функциями» [49. C. 510–513]. В данном случае аномия, по сути, выступает антонимом солидарности, которая составляет неизменный исследовательский фокус Дюркгейма как «нормальное состояние общества, тогда как отсутствие солидарности означает отклонение от нормального состояния, или социальную патологию» [58. C. 45]. Аномия как состояние «недостаточного социального регулирования» становится главным фактором особого типа самоубийства у Дюркгейма, в принципе видящего в этом социальном по природе поступке мало индивидуально-психологического содержания.

Аномическое самоубийство Дюркгейм связывает с той сферой общественной жизни, «в которой аномия является хроническим явлением; мы говорим о коммерческом и промышленном мире… где кризис и состояние аномии суть явления не только постоянные, но, можно даже сказать, нормальные. Алчные вожделения охватывают людей всех слоев и не могут найти себе определенной точки приложения. Ничто не может успокоить их, потому что цель, к которой они стремятся, бесконечно превышает все то, чего они могут действительно достигнуть. Лихорадочная ненасытная погоня за воображаемым обесценивает наличную действительность и заставляет пренебрегать ею; как только удается достигнуть ближайшей цели и что-нибудь раньше только желанное и возможное становится совершившимся фактом, тотчас же неудержимая страсть к новым возможностям влечет человека еще и еще дальше. Люди мучатся жаждой новых, еще не изведанных наслаждений, не испытанных ощущений; но последние тотчас же теряют свою соль, как только станут известны. И достаточно какой-нибудь превратности судьбы для того, чтобы человек оказался бессильным перенести это испытание» [8. С. 128–129].

Главной детерминантой аномического самоубийства Дюркгейм называет «характер связи между индивидами и обществом, но не способ, каким эта связь регламентируется. Эгоистическое самоубийство проистекает оттого, что люди не видят смысла в жизни, альтруистическое вызывается тем, что индивид видит смысл жизни вне ее самой; аномичное… определяется беспорядочной, неурегулированной человеческой деятельностью и сопутствующими ей страданиями» [8. С. 130]. Признавая некоторое сходство между аномическим и эгоистичным видами самоубийства (детерминированы отчужденностью, недостаточной близостью общества к индивиду — будь то экономическая аномия или же брачная/супружеская), Дюркгейм подчеркивает и их принципиальные различия: «при эгоистическом виде самоубийства, дефект находится в собственно коллективной деятельности, которая лишается своего смысла и значения; наоборот, при аномичном самоубийстве решающую роль играют исключительно индивидуальные страсти, которые не встречают на своем пути никакой сдерживающей силы»; «эгоистичное самоубийство распространено по преимуществу среди интеллигенции, в сфере умственного труда, а аномичное наблюдается главным образом в мире торговли и промышленности» [8. С. 130]; «в эгоистическом самоубийстве мы имеем дело с рассудочным умом, который испытывает болезненное изменение и чрезмерно гипертрофируется, в аномичном самоубийстве речь идет о чрезмерной и нерегулярной чувствительности — у одного мысль, возвращаясь все время к самой себе, теряет наконец всякий объект, у другого не знающая границ страсть не видит впереди никакой цели; первый теряется в бесконечности мечтаний, второй — в бездне желаний» [8. С. 146].

Однако для Дюркгейма самоубийство — одно из множества возможных, а не единственное или приоритетное проявление аномии: «Так как аномия вызывает в одинаковой степени и убийство, и самоубийство, то все, что может уменьшить ее развитие, уменьшает и развитие ее последствий. Не следует опасаться, что если ей помешают проявиться под формой самоубийства, то она выразится в большем количестве убийств; ибо человек, оказавшийся настолько чувствительным к моральной дисциплине, чтобы из уважения к общественному сознанию и его запретам отказаться от мысли покончить с собой, еще с большим трудом решился бы на убийство, подвергающееся более суровому осуждению и влекущему за собой более суровое возмездие» [8. С. 188] (2).

Статус классических концепциям аномии Дюркгейма и Мертона придает и их высокий объяснительный потенциал применительно к причинам и формам девиантного поведения, хотя нередко уточняется, что это касается только относительно простых обществ. «Из всех теорий девиантного поведения — социальной аномии (Э. Дюркгейм, Р. Мертон), культурного переноса (Г. Тард, Г. Сазерленд), стигмации или клей-мения (Э. Гоффман, Х. Беккер) — именно пер-вая обладает большей объяснительной силой. Она не просто выстраивает модели микросо-обществ, в которых человек вынужденно или по выбору ведет себя с точки зрения девиант-ного или даже криминального поведения, или считается, что так себя ведет, эта теория в широком смысле диагностирует состояние общества. Аномия является таким состоянием общественной жизни, когда люди, члены об-щества, зная о наличии норм, скрепляющих социальную ткань, массово их не соблюдают, что ведет к росту девиантного поведения, пре-ступлений и других проявлений социальной деструктивности. Теория социальной аномии изначально, в трактовке Дюркгейма, затем Мертона, являясь теорией макроуровня, объясняет, ка-кие особенности социальной действительно-сти и каким образом структурируют условия, провоцирующие различные формы девиант-ного поведения… Структурную социальную аномию Дюркгейм изучал применительно к про-стому обществу (в сравнении с современным сложным), а Мертон — в обществе переход-ного типа. Аномию современного общества можно назвать рефлексивной, провоцируемой рассогласованием ценностно-нормативных конфигураций не столько на уровне системы, сколько возникающей в процессе отражения действительности рефлексивным социальным актором» [27. С. 201, 202, 206].

Не менее часто в научном дискурсе мертоновская концепция аномии позиционируется как более социально-психологическая, чем дюркгеймианская (3) [64], в том смысле, что подразумевает индивидуальную или групповую дезориентацию внутри достаточно морально-нормативно-ценностно солидарного общества: индивид/группа/сообщество отвергает/игнорирует навязываемые/предписываемые/рекомендуемые/одобряемые социальной системой жизненные цели и/или средства, предлагаемые/законные/допустимые для их наиболее эффективного, успешного и быстрого достижения. Можно встретить мнение, что трактовки Дюркгейма и Мертона различаются тем, что первый делает акцент на «отсутствии ограничений на цели, а второй — на отсутствии ограничений на средства» [49. С. 511], но такой вариант разведения двух трактовок аномии, схожих по своим принципиальным теоретико-методологическим основаниям, представляется несколько упрощенно-редукционистским. Мертон предложил свою интерпретацию концепции аномии, восходящей к Дюркгейму, признавая, что аномическое состояние общества — следствие распада его ценностно-нормативной структуры и обусловленной этим распадом «низкой социальной сплоченности»: «Мертон проанализировал структурную аномию — расхождение между нормативной системой ценностей, принимаемых данной культурой, и возможностями (институциализированными средствами) их реализации. В основе его типологии способов адаптации к структурной аномии лежит принятие или отвержение индивидом ценностей и/или нормативно заданных средств их достижения (конформизм, инновация, ритуализм, бунт, “уход”)» [6].

Хотя и в дюркгеймианской трактовке аномия по определению — результат нарушения баланса между «целями и средствами как фазами социальной структуры» [13], именно мертоновская модель стала источником нынешних многочисленных психологических (отчасти и криминологических) интерпретаций аномии, поскольку проявляется наиболее «выпукло» в конкретных жизненных выборах определенных (социально-типических) индивидов и групп (4). Рассматриваемое Мертоном «рассогласование ценностно-норматив-ных конфигураций, возникающее потому, что социально одобренными средствами (нор-мальными) нельзя добиться социально при-знаваемых целей (подразумевалось богатство как одна из ценностей, входящих в концепт «американской мечты»)» порождает различные формы девиантного поведения, которые основаны на принятии/отторжение целей/средств и единообразно суммированы во множестве публикаций: «инновация — принятие целей, но допу-щение нарушения нормативных средств их достижения; ритуализм — разочарование в достижи-мости целей при сохранении верности нор-мативным основаниям общественной жизни; ретреатизм — непринятие ни целей, ни средств без предложения чего-то нового; бунт — отторжение принятых целей и средств с одновременным предложением но-вых» [27. С. 203; см. также: 16; 36].

Мертон опирается на определение аномии, данное Дюркгеймом, — когда «по мере продолжающегося размывания институциональных норм общество становится нестабильным, и в нем появляется… безнормность» [26. С. 248], однако уточняет, что «ослабление институциональных механизмов контроля… предрасположение к аномии распределено в обществе неравномерно… некоторые социальные страты наиболее уязвимы для давлений, подталкивающих к девиантному поведению… Миры интеллектуальных и художественных достижений предоставляют, например, иные образцы карьеры, не связанные с крупными денежными вознаграждениями. В той мере, в какой культурная структура наделяет престижем эти альтернативы, а социальная структура дает к ним доступ, система несколько стабилизируется. У потенциальных девиантов остается возможность подчиниться ей в рамках этих запасных наборов ценностей… Очевидно, что несовершенное согласование аспектов социальной структуры, связанных с целями и средствами, ведет к аномии. Одна из наиболее общих функций социальной структуры состоит в том, чтобы закладывать основу предсказуемости и постоянства социального поведения; и ее эффективность все более и более снижается по мере диссоциации этих элементов социальной структуры. В предельном случае предсказуемость снижается до минимума, и возникает то, что можно с полным правом назвать аномией, или культурным хаосом» [26. С. 278, 280].

Человек может выбирать разные стратегии приспособления к объективным реалиям, и этот выбор Мертон считает зависящим не только от личного решения, но и от позиции в социальной структуре [26. С. 254–277], но «чем выше степень стабильности в обществе, тем более типичным и распространенным становится первый тип приспособления — конформность — как к культурным целям, так и к институционализированным средствам». Во всех прочих случаях приспособление носит девиантный характер:

инновация — «сильное культурное акцентирование цели успеха открывает дорогу этой форме приспособления, состоящей в использовании институционально запрещенных, но часто эффективных средств достижения хотя бы подобия успеха — богатства и власти… когда индивид усвоил культурное акцентирование цели, не интернализировав при этом в равной степени институциональные нормы, регулирующие пути и средства ее достижения»;

ритуализм «предполагает отвержение или понижение завышенных культурных целей великого денежного успеха и быстрой социальной мобильности до той точки, когда эти устремления могут быть удовлетворены… индивид продолжает при этом едва ли не с маниакальной навязчивостью соблюдать институциональные нормы… этот тип приспособления будет довольно часто происходить в обществе, где социальный статус человека во многом зависит от его достижений… непрерывная конкурентная борьба порождает у людей острую тревогу за свой статус, а один из способов смягчения этой тревоги — постоянное снижение человеком уровня своих притязаний; страх порождает бездействие, или, точнее говоря, рутинизированное действие»;

бегство (отвержение культурных целей и институциональных средств) «встречается, вероятно, наиболее редко — люди, которые приспособились таким способом (неадекватно), строго говоря, находятся в обществе, но при этом ему не принадлежат… не разделяют общую структуру ценностей, поэтому их можно отнести к числу членов общества чисто фиктивно (некоторые виды приспособительной активности психотиков, аутистов, париев, бездомных, лиц без определенного рода занятий, праздношатающихся, бродяг, хронических алкоголиков и наркоманов) — они отвергли предписанные культурой цели, а их поведение не согласуется с институциональными нормами»;

мятеж «выводит людей за пределы окружающей их социальной структуры и побуждает их представить и попытаться воплотить в реальность новую, в значительной степени модифицированную социальную структуру, что предполагает отчуждение от господствующих целей и стандартов; их начинают считать чисто произвольными; а произвольное — не то, что может требовать приверженности и обладать легитимностью, ибо оно могло бы быть и другим (организованные бунтарские течения явно нацелены на введение такой социальной структуры, в которой культурные стандарты успеха были бы сильно модифицированы и обеспечивалось большее соответствие между достоинствами, усилиями и вознаграждениями)».

Поскольку концепции аномии Дюркгейма и Мертона считаются классическими, они упоминаются во множестве современных работ, как правило, в двух контекстах: (1) как обязательные для упоминания источники понятия аномии (и производных от него), которое авторы решили использовать как основание аналитических обобщений в отношении отдельной сферы жизнедеятельности общества или же для оценки его общего состояния в конкретный исторический период; (2) как продуктивный ресурс классификации разнообразных теорий аномии, оформившихся в разных дисциплинарных полях со второй половины ХХ века (работы Дюркгейма выступают скорее как идейный источник, а работы Мертона — скорее как опора для перехода от концептуализаций к операциональным определениям аномии в поисках ее эмпирических индикаторов [см., напр.: 23; 50]). Отчасти эти два контеста переплетаются, когда речь идет о попытках типологизации видов аномии, но все же представлены структурно и содержательно различающимися научными работами.

Пример второго контекста — попытка объединить теории, сложившиеся на базе двух классических концепций аномии [2; 30; 68], в шесть подходов — три социологических — структурно-функциональный, социокультурный и коммуникативно-информационный, а также криминологический, психологический и менеджериальный [15; 21] (одни и те же работы, иллюстрирующие эти подходы, в разных статьях оказываются примерами применения как одного и того же подхода, так и совершенно разных подходов — в зависимости от интерпретации составителя конкретной классификации). Исторически первый структурно-функциональный подход определяет аномию как разрушение взаимосвязи социальных элементов (переходное состояние общества, экономический кризис), и анализирует его последствия (прежде всего, высокий уровень девиаций, включая самоубийства и преступность) (см., напр.: [4; 10; 20; 41; 52; 54; 65]). Первенство Дюркгейма не ставится под сомнение, но все же больше внимания уделяется Мертону, а Т. Парсонс обычно упоминается как автор определения зависимости аномии от «гармоничной комбинации контроля общества за его отношениями со всеми пятью окружениями (“конечной реальностью”, культурными системами, системами личности, организмами, обладающими поведением и физико-органическим окружением) и состояния его внутренней интеграции» [32. С. 792], а также тех защитных механизмов, которые современные общества выработали для сохранения динамичного социального равновесия и сведения к минимуму деструктивного влияния аномии: «сочленение системы норм с коллективно организацией», «регулирование лояльностей» государственными институтами и организациями, «повсеместно одобряемое экономическое и технологическое действие», «легитимизация постоянно осуществляемой законодательной функции», «эффективная государственная монополия на применение силы» и т.д. [33. С. 23–35].

Представители социокультурного подхода «концентрируются на проблемах кризисов идентичности и социальной солидарности, деградации культуры, различиях в мировоззрении и ценностях представителей различных культур и поколений», трансформации общественных структур, которая влияет на социальные нормы, индивидуальный выбор и гражданское участие и т.д. (см., напр.: [1; 9; 14; 17; 28; 46]), но возможны и сочетания двух подходов (см., напр.: [57; 69]). Коммуникативно-информационный подход интересуется аномией как «информационным искажением и возникшим в результате этого отклонением в поведении личности» (группы, института, общества) (см., напр.: [11; 12; 43]).

Криминологический подход (см., напр.: [34; 35; 47; 48; 53; 59]) опирается в большей степени на теорию Мертона, стремясь объяснять рост преступлений усилением социальной дискриминации и неравенства (см., напр.: [63; 67]), а, значит, и уровня депривации, т.е., по сути, оказывается не отличим от психологического подхода (см., напр.: [29; 38; 42; 60; 62; 70; 71]), если сосредоточиться на механизмах депривации, а не на «психологических состояниях (нарциссизм, садизм, алкоголизм, “аномическая депрессия” и пр.), препятствующих полноценному включению человека в общество». Тем более что объективные детерминанты подобных состояний, скажем «экзистенциального кризиса/вакуума» или личной бесперспективности (войны, политические перевороты, идеологическое давление и пр.), напротив, делают психологический подход частным проявлением трех первых, поскольку общественные трансформации (макроуровень) негативно отражаются на индивидах, которые выбирают ненормативные модели поведения (микроуровень), тем самым умножая аномию.

Менеджериальный подход (см., напр.: [51; 55; 61; 72]) сосредоточен на аномических проявлениях в сфере труда, организационного управления и профессионализма (включая характерные для разных профессий деформации и девиации) исключительно в прикладных целях изучения организационных (и социокультурных) патологий, благодаря чему появились понятия «организационная аномия» и «корпоративная аномия».

Что касается использования понятия аномии как своего рода аналитического ресурса (первый контекст) в разных дисциплинарных/предметных полях, то здесь наблюдаются попытки имплицитной типологизации самой аномии. Как правило, это «диагностические» (в смысле постановки «диагноза») исследования российского общества, в которых его не вполне «нормальное» (в дюркгеймианской трактовке) состояние объясняется накоплением аномических проявлений [см., напр.: 45] в конкретных сферах жизнедеятельности. Например, речь может идти о политической аномии (если политическая система/режим считается главным фактором социальной дезинтеграции и утраты действующих норм) [см., напр.: 31. С. 59], юридической («связана с недостатками правовой системы и негативным отношением граждан к правовым нормам», «возникает в связи с несовпадением целей, вырабатываемых обществом, и средств, которые предлагает государство для достижения этих целей») [см., напр.: 24; 25], криминальной («преступность, вызываемая социальными патологиями — наркоманией, пьянством, деградацией окружающей среды, безработицей и пр., и несколько отлична от других форм преступности, например, ситуативной или организованной, в том смысле, что вызывается главным образом состоянием безнормия, отсутствием общественного контроля, чувством вседозволенности, невыраженностью запретов поведения, а также обусловлена неблагоприятными социальными факторами и затрагивает все слои населения») [см., напр.: 22. С. 98] и даже «нормальной», если «аномия, квинтэссенцией которой является безнормие, сама стала нормой современной жизни… под нормальной аномией понимается расширяющаяся совокупность уязвимостей для социума в виде побочных эффектов инновационной, рационально-прагматической деятельности человека» [17. С. 6; 18].

Примечания

1. Во многих источниках уточняется, что понятие «аномия» встречается еще в трудах античных мыслителей: Еврипид связывал с ним жестокость бытия, законы которого человеку неподвластны, Платон — с состоянием анархии, беспорядка, беззакония, безверия, неумеренности и несправедливости; французский философ-моралист Ж.-М. Гюйо в конце XIX века вдохнул в понятие новую жизнь, используя его для характеристики освобождения индивида от власти догматических предписаний, т.е. аномия имеет положительный характер; соответственно, Дюркгейм ввел понятие именно в социологический категориальный аппарат.
2. Во многих работах упоминается и четвертый — фаталистический — тип самоубийства, хотя он не прописан у Э. Дюркгейма столь же эксплицитно, как три «традиционных» типа суицида (см., напр.: [56]).
3. Основания для этого дает и библиографический аппарат работ Р. Мертона, например, в программной статье о типологии аномического поведения [64], говоря о «сбалансированном распределении аффектов среди разных сегментов стабильной социальной структуры» и о «разрушении регулятивной структуры вследствие стресса от смещения акцента с удовлетворения от конкуренции как таковой к почти исключительной озабоченности успешной конкуренцией», он сосредоточивается на социокультурных основаниях аномии, отсылая читателя за разъяснениями ее психологических предпосылок к работе К. Хорни [44].
4. Хотя психологические справочные издания все же ссылаются на Э. Дюркгейма в определениях аномии (см., напр.: [3; 19; 37; 39]).

About the authors

I. V. Trotsuk

Author for correspondence.
Email: irina.trotsuk@yandex.ru
Miklukho-Maklaya St., 6, Moscow, 117198, Russia; Myasnitskaya St.,20, Moscow,101000, Russia

References

Supplementary files