Становление политического дискурса православного западнорусского духовенства в период польского мятежа 1863 года

Полный текст

Введение

Актуальность. Во время польского мятежа 1863 г., угрожавшего террито­риальной целостности Российского государства, вопрос о Западной России оказался в центре внимания правительства, общественно-политической и исторической мысли^[1]. Для его решения потребовалась не только безусловная военная победа над сепаратистами в Царстве Польском и Западной России, но и всесословно-конфес­сиональная и монархически-патриотическая мобилизация российского общества, принявшая форму массовой поддержки действиям правительства Александра II по защите суверенитета и территориальной целостности Российского государства.

Для сепаратистского мятежа 1863 г., происходившего в Царстве Польском и на территории Западной России, была характерна религиозная составляющая, с присущими ей идейными ценностями и психологическими особенностями, которые были свойственны части римско-католического духовенства^[2].  Феноменальная уверенность польских сепаратистов в своем неоспоримом праве на власть и господство в Западной России опиралась на исторически сложившееся экономическое и социокультурное доминирование польской колониальной элиты и комплекс идей политического и религиозного реванша за утраченную государственность, поражение в русско-польской войне 1831 г. и упразднение Греко-католической церкви в 1839 г.^[3]

Особая политическая и религиозная миссия в вооруженном мятеже с ее сакральными, идейными и мобилизационными функциями, которую добровольно взяла на себя радикально настроенная часть римско-католического духовенства, стала вызовом и прямой угрозой для православного духовенства Западной России и его многочисленной паствы^[4]. Исторический противник западнорусского православия, пришедший из Польши и присоединивший на этот раз к традиционным богословско-каноническим аргументам своего церковного превосходства вооруженную силу, терроризм и националистические идеи, представал теперь в роли политического врага. Его сепаратистские претензии на Западную Россию обусловили необходимость в ответной идейной и религиозной аргументации православного духовенства, от которого требовалось убедительно обосновать историческое первенство православия на древнерусских землях и связанное с ним право западных русских жить в Западной России под законной властью российского императора.  

Степень изученности проблемы. В Западной России православное дворянство, чиновники, купцы и мещане были немногочисленны. В связи с этим субъектами политического дискурса наряду со светскими публицистами становились представители православного духовенства, которое совершало церковное служение на территории распространения мятежа. О проявлениях верности этого духовенства императору Александру II и священноначалию Русской церкви в Литве и Белоруссии, о жертвах, понесенных духовенством от террористических действий мятежников, существует ряд работ, написанных белорусскими исследователями^[5].

Однако работы, в которых предметом исследования является политический дискурс западнорусского духовенства в период польского мятежа 1863–1864 г., практически отсутствуют, что делает актуальной заявленную тему исследования.

Научная новизна работы заключатся в том, что впервые предметом исследования становится политический дискурс западнорусского духовенства Литвы и Белоруссии, ставший реакцией на политические, идейные и церковные вызовы польского сепаратизма. 

Целью исследования является определение особенностей становления и развития регионального политического дискурса православного западнорусского духовенства, используемого в период польского мятежа в церковной периодике, богослужении и проповедях как средства формирования общерусского самосознания, легитимации права самодержавной монархии на Западную Россию и готовности к защите Российского государства.   

Источниковую базу исследования представляет комплекс архивных и опуб­ликованных материалов о церковных и политических событиях в период польского мятежа 1863 г., которые были выявлены и проанализированы автором. В их числе – фонды Российского государственного исторического архива: Канцелярия министра внутренних дел (Ф. 1282); Совет министра внутренних дел (Ф. 1281); Западный комитет (Ф. 1267); И.П. Корнилов (Ф. 970); Департамент духовных дел иностранных исповеданий (Ф. 821), а также личный фонд М.Н. Муравьева (Ф. 811) в Государственном архиве Российской Федерации. Были использованы материалы На­ционального исторического архива Беларуси. В Национальном историческом архиве Беларуси в г. Гродно были выявлены документы из фонда «Канцелярия Гродненского губернатора» (Ф. 1). Кроме того, использовались материалы Литовского государственного исторического архива: Архив музея графа Михаила Муравьева (Ф. 439) и Канцелярия Виленского, Ковенского и Гродненского Генерал-губернатора (Ф. 378).

Источниковая база включает в себя дореволюционные сборники опубликованных документов Муравьевского музея; тематические издания документов о событиях мятежа 1863 г. советского периода; «Литовские епархиальные ведомости», выходившие в первую половину 60-х гг. XIX в.

Региональные особенности польского мятежа 1863 г.  в Западной России

После победы русской армии в русско-польской войне 1831 г. правительство Николая I осуществило ряд мер по ограничению польского-католического доминирования в Западной России и ее дальнейшей интеграции в состав Российского государства^[6]. Ключевым элементом николаевской интеграции стало добровольное воссоединение западнорусских униатов с Русской церковью, произошедшее на Полоцком соборе 1839 г. Это поворотное событие в жизни Русской церкви стало одновременно и событием политическим, которое привело к существенному расширению соци­альной опоры российской монархии в Западной России. Упразднение Греко-като­лической церкви на территории России завершило, в свою очередь, церковное вос­соединение большого русского народа – великорусов, малороссов и белорусов в юрисдикции «господствующей» Русской церкви. В Литве и Белоруссии воссоединенный епископат, духовенство и миряне стали численно преобладающими сравнительно с «древле-православными», которые оставались верными Православной церкви со времени крещения Руси^[7].

С этого времени начался процесс усвоения бывшими униатами, подвергшимися длительной латинизации и полонизации, традиций и правил Русской церкви. Процессу церковной интеграции и усвоения великорусской культуры препятствовало укоренившееся в сознании и поведении иерархии и духовенства многообразное наследие унии в области церковной обрядности, польские культурные обычаи, бедность и экономическая зависимость от польских помещиков^[8].

За отменой крепостного права в 1861 г., освободившего западнорусских крестьян от власти польских помещиков, последовал сепаратистский мятеж, начавшийся в январе 1863 г. в Царстве Польском, а затем организованно перенесенный в Западную Россию. Главной целью мятежников, опиравшихся на внешних и внутренних союзников, было восстановление независимого Польского государства в восточных границах 1772 г. Основным местом, в котором развернулись вооруженные столкновения между частями Русской армии и иррегулярными отрядами мятежников в Западной России, стали Литва и Белоруссия^[9].

В Малороссии вооруженные выступления шляхты не получили опасного развития и были быстро подавлены воинскими частями с помощью православного крестьянского населения^[10]. В Литве и Белоруссии в связи с близостью Царства Польского и более широкой социально-религиозной и этнической базой мятежа, (дворянско-шляхетской, католической, польско-литовской) вооруженные столкновения частей Русской армии с сепаратистами приняли более масштабный и ожесточенный характер^[11]. Партизанская война, которые вели иррегулярные отряды мятежников, опиравшихся на экономически доминировавшее польское меньшинство и литовских крестьян-католиков, сопровождалась террористической тактикой, направленной на устрашение жителей края, верных российской монархии^[12].

Особую роль в подготовке и проведении мятежа в Литве и Белоруссии сыграло римско-католическое духовенство, которое, обладая духовной властью над своими прихожанами, технологически использовало ее для мобилизации в отряды мятежников и в подпольные организации, применяя такие инструменты как исповедь и присяга. Ксендзы принимали участие также и в боевых действиях против Русской армии в качестве капелланов и полевых командиров^[13].

Божественная санкция, которую давали ксендзы своим прихожанам на участие в мятеже, придавало вооруженным выступлениям сепаратистов характер «священной войны», которую ведут католики в защиту веры, которую российское правительство якобы «намерено истребить»^[14]. В религиозной пропаганде мятежа, осуществляемой с помощью прокламаций, плакатов и проповедей ксендзов с церковных амвонов, ставилась цель разжигания религиозного фанатизма, политической и национальной «ненависти ко всему русскому»^[15].

Православные русские именовались «москалями» и «схизматиками», которые причислялись к «врагам самого Бога, за то, что они не верят в папу; потому что они относительно его «бунтовщики и подобны дьяволам», что «схизматики суть дети дьявола, церковь схизматиков есть дьявольская синагога, в причастии схизматиков сидит сам дьявол». Подобные наставления внушались ксендзами во время исповеди, а в проповедях духовенство призывало свою паству взять в руки оружие, чтобы убивать «москалей» и «схизматиков» во имя освобождения Польши и получения награды на небесах. Владение профессиональными навыками суггестии позволяло ксендзам манипулировать религиозным сознанием паствы и вводить ее в аффективное состояние призывами «Острите косы для истребления схизматиков!»^[16].

Таким образом, нелегальная пропаганда сепаратистов наряду с социально популистскими обещаниями, направленными на создание социальной крестьянской базы сословного «шляхетско-ксендзовского мятежа», широко использовала и религиозный фактор, пропагандистски эффективный в управляемой ксендзами фанатичной всесословной и полиэтничной католической среде^[17].  Инструментом вовлечения католиков в мятеж стал пропагандистский религиозно-политический дискурс, в котором использовались концепты агрессивной русофобии, принудительного упразднения унии, Западного края как польского отечества, борьбы за восстановление господства католичества и польской шляхты в Западной России^[18].

Политические аспекты униатского вопроса в Литве и Белоруссии

Накануне мятежа униатский вопрос приобрел особую актуальность для обеих сторон конфликта. Проблема политической лояльности к России и православию бывших униатов, которые стали воссоединенными православными, иерархией, священниками и мирянами, тревожила администрацию и архиереев Северо-Западного края. Например, сомнения в верности церкви и государству бывших униатов выказывал воссоединенный архиепископ Минский Михаил (Голубович). «Народ здесь еще не утвержден в православии и, если разразится буря неблагоприятных обстоятельств, – все улетит безвозвратно. Старье от унии еще не отстало, молодежь и новое поколение к православию еще не пристали, – и потому древней борьбы за русскую веру, вероятно, не будет. Тогда вера укрепилась веками, а теперь со дня воссоединения едва протекли 2 десятка лет»^[19].

Сепаратисты же стремились вовлечь в мятеж воссоединенных православных мирян и духовенство, рассчитывая на сохраненную в бывших униатах приверженность к Риму, Польше и традиционной польской идентичности, обещая от имени Папы Римского восстановить унию, упраздненную в Западной России на Полоцком соборе 1839 г.^[20]

Для достижения поставленной цели предполагалось расколоть западнорусское православие и его духовенство, как главную опору монархии, восстановить бывших униатов против «древлеправославных» и начать униатскую мобилизацию в отряды мятежников. Применяемые в данном случае политические технологии основывались на намерено сфальсифицированных сведениях о насилиях при упразднении унии, которые широко транслировались в проповедях ксендзов в Царстве Польском и Западной России, и которые внушались папскому двору «поверенным» подпольного «национального правительства»^[21].

В листовках, распространяемых среди воссоединенного духовенства, к кото­рому сепаратисты обращались как к «отступникам от истинной униатской веры», содержались призывы к покаянию перед польскими униатами и польским отечеством, а также угрозы расправы и адских мук в случае сохранения верности православию и Русскому царю^[22].

Сохранение наследия полонизированной унии в церковном обиходе, в сознании и бытовой культуре воссоединенного духовенства содержало в себе потенциальную политическую опасность для Русской церкви и государства, которую пытались использовать руководители мятежа для восстановления польского господства над Западной Россией. В этих условиях западнорусское духовенство, как воссоеди­ненное, так и «древлеправославное», ставшее объектом терроризма со стороны мятежных католиков, использовало имеющиеся средства церковной коммуникации – печати, проповеди, посланий и обращений для демонстрации своего идейно-ценностного размежевания с сепаратистами, утверждения русской идентич­ности воссоединенных православных Западной России, верности Русской церкви и российской монархии.

Политический дискурс православного духовенства и его основные концепты

Формирование политического дискурса, содержавшего концепты отречения от унии и возвращения в православную церковь, началось после воссоединительного Полоцкого собора 1839 г. Тогда же были сформулированы основные церковно-исторические и национальные нарративы, используемые в политическом дискурсе для обоснования правильности религиозного выбора, сделанного в пользу общецерковного возвращения униатов в православие. Создателем этих нарративов стал инициатор воссоединения западнорусских униатов епископ Литовский Иосиф (Семашко). В частности, в «Акте воссоединения» и в «Первом всеподданнейшем прошении», в которых давалось богословское обоснование восстановлению единства Греко-
униатской церкви с Православно-кафолической восточной церковью и перехода в юрисдикцию Святейшего синода Русской церкви, содержалась опорная концептуальная схема общерусской истории, объясняющая церковный и этнополитический смысл принятых соборных решений.

Основные положения этой исторической схемы укладывались в концепцию общерусской истории России, которая была предложена в это время Н.Г. Устряловым^[23]. В своих ранних трудах историк осуществил переход от великорусской, по преимуществу, истории России, созданной М.Н. Карамзиным и его предшественниками, к истории общерусской, которая включала в себя историю Западной России, а значит, и воссоединенного большого русского народа или «русской народности»^[24].

В основу церковной интерпретации общерусской истории была положена богословско-этническая аргументация, апеллировавшая к общему древнерусскому наследию, когда Православная церковь Западной Руси была «нераздельной частью» Вселенского православия и Греко-Российской церкви, а западнорусские предки представляли собой «нераздельную часть русского народа». Произошедшее отторжение Литвой западных областей Руси, а затем присоединение их к Польше привело к тому, что «русский православный народ», отделенный от «матери нашей России», был отторгнут от истинного православия и подчинен Римской церкви под именем униатов. Нетерпимость местного латинского духовенства к «духу русской народности и древним обрядам православного Востока» стало причиной угнетенного положения униатов, положив начало полонизации традиционной русской идентичности и латинизации самой унии. Российская держава, возвратившая «древнее достояние Руси», создала условия для воссоединения униатов с «прародительской Православной Российской церковью» и «всем русским народом». И государство же в лице императора Николая I придало соборному решению о воссоединении западнорусских униатов с православием силу государственного закона^[25].

Официально принятые нарративы воссоединения содержали базовые концепты о том, что русскую идентичность населения западных губерний России определяют такие факторы, как общерусская история, берущая свое начало в Древней Руси, вселенское и общерусское православие и подданство Российского государства. В результате была создана идейно-ценностная составляющая политического дискурса, который создавался западнорусским духовенством по мере нарастания угрозы польского ирредентизма и сепаратизма.

Произошедшая государственно-церковная легитимация нарративов русской идентичности стала определяющей для их последующего развития в начале 60-х г. В период начавшегося в 1861 г. в Литве и Белоруссии движения польской дворянско- католической ирреденты, участники которой требовали от правительства адми­нистративного воссоединения Литвы и Польши, митрополит Литовский Иосиф (Семаш­ко) обратился с ко всем благочинным церквей и монастырей своей епархии. В предписании от 19 декабря 1861 г. митрополит предостерегал воссоединенное духовенство от униатских соблазнов и угроз «мести поляков», которые содержались в распространяемых тайно «мятежных воззваниях». Создаваемый авторитетным иерар­хом политический дискурс, обращенный к духовенству, был призван убедить священников в соблюдении своего долга перед паствой, Русской церковью и Россией.

Митрополит утверждал:

Эти воззвания и внушения сколько дерзки, столь же и невежественны. Нам указывают на Польшу! Но какое нам дело до Польши? Мы русские, дети бесчисленной Русской семьи, потомки Св. Владимира, – мы родились в России, присягали на верность Русскому царю… Нам указывают на униатскую веру! Как бы была, или могла быть униатская вера!? Не была ли Уния лишь коварной приманкой для отклонения отцов наших от России и от истинно Православной Восточной Церкви^[26].

С началом вооруженного мятежа, охватившего в основном Ковенскую, Виленскую, Гродненскую и Минскую губернии, происходило дальнейшее становление политического дискурса православного духовенства и его идейно-ценностной составляющей. Необходимость происходивших дискурсивных изменений вызывалась появлением новых факторов, воздействовавших на поведение и настроения православного духовенства и его паствы. Вооруженные выступления сепаратистов охватили обширные территории края в связи с чем сельское православное духовенство и миряне оказались уязвимыми перед террором и насилиями с их стороны^[27]. Активизировалась в это время и подпольная «латино-польская пропаганда», адресованная воссоединенному духовенству, с угрозами и призывами к церковной и политической измене иерархии Русской церкви и российскому императору^[28].

Необходимость решительного противодействия разраставшемуся мятежу потребовала от администрации и церковной иерархии усиления религиозно-идейного воздействия на духовенство и паству с целью побудить их к поддержке действий, предпринимаемых правительством Александра II.

На становление политического дискурса духовенства оказывала влияние рационально выстроенная и системная политика виленского генерал-губернатора М.Н. Муравьёва, направленная на решительное подавление мятежа на основе сла­женных действий войсковых частей, военно-гражданской администрации и сель­ских караулов^[29]. Административный дискурс Инструкции и распоряжений М.Н. Муравьёва, энергичная и жесткая деятельность администрации по их испол­нению, укрепляли твердость духа духовенства и мирян, придавая им уверенность в силе правительства и победе над мятежниками. Например, положения Инструкции М.Н. Муравьева размещались на страницах Литовских епархиальных ведомостей и служили для «сведения духовенству».

Свое воздействие на формирование политического дискурса оказывало христи­анское учение православной церкви, которое находило свое выражение в богослу­жебной практике. По распоряжению священноначалия западнорусское духовенство в текст великой ектении с марта 1863 г. включило дополнительные моления о при­мирительной силе христианской любви, о снисхождении на враждующих христиан Духа кротости, братолюбия, мира и всякаго благочиния, а также об утолении крово­пролития, крамолы, нестроений и междоусобной брани^[30].

В связи с названными обстоятельствами политический дискурс духовенства в чрезвычайных условиях мятежа не должен был содержать нарративов ненависти к «врагу России» и мести за учиненные им злодеяния. Даже после известий о казнях и насилиях мятежников над православными священнослужителями в Литовской и Минской епархиях отношение духовенства к своим политическим врагам оставалась неизменно христианским:

Не православие ищет угнетения и порабощения католичества, а католичество посягает на святость и права православия. На ненависть католиков православные отвечают, что молитвою и любовью заплатят врагам нашим за пролитую кровь братий наших и за все наши слезы и страдания^[31].

Редакция «Литовских епархиальных ведомостей», которые, по инициативе митрополита Иосифа (Семашко), стали первым регулярным церковным изданием в Северо-Западном крае России, выходившим с начала 1863 г., в своем программном заявлении определила церковно-прикладные и идейно-ценностные приоритеты своей дальнейшей деятельности. Одной из приоритетных задач издания становилось формирование общерусского и общецерковного сознания «русской народности» Литвы путем взаимного сближения с православными великорусами^[32]. Однако собы­тия мятежа внесли существенные коррективы в программу издания, властно опреде­лив новые темы публикаций.

В пропагандистском дискурсе сепаратистов решающее значение имел концепт «забранного» польского края, то есть Западной России, жители которого именовались «поляками извечно»^[33], а польский язык служил лингвистическим маркером сословно-этнического и церковного превосходства над православным духовенством и его крестьянской паствой^[34]. В связи с этим в политическом дискурсе православного духовенства ключевую роль стал играть вопрос этнического самоопределения в пользу «русской народности», идентичность которой исторически была связана с православием.

В ситуации острого идейного противостояния с польским политическим на­ционализмом и его русофобской составляющей духовенство как образованный носитель этнической идентичности в крестьянской среде, становилось выразителем общерусского самосознания своей паствы, публичная демонстрация которого слу­жила одновременно проявлением российского патриотизма и верности Российскому государству. Следовательно, термин «русская народность» с содержательной точки зрения означал в тех условиях не только принятое в трудах Н.Г. Устрялова определение большого русского народа, но вместе с тем служило критерием исторической этнокультурной идентичности православного населения Западной России.

С начала 1863 г. в сообщениях и статьях воссоединенных приходских священников, размещаемых в «Литовских епархиальных ведомостях», содержались многочисленные сведения об участии православного духовенства в организации народного просвещения в «духе православия и русской народности», которое должно было вывести крестьянство из-под культурного влияния польского дворянства и римско-католического духовенства^[35]. В этой связи вставал вопрос об общерусском самосознании и культурных предпочтениях самих западнорусских священно­служителей, для которых польский язык являлся традиционным средством общения, в том числе и в кругу семьи^[36].

Накануне мятежа о необходимости деполонизации культурных традиций западнорусского духовенства заговорили сами священнослужители. Так, священник И. Концевич, служивший в местечке Деречин Гродненской губернии, обращаясь к своим духовным собратьям, работающим в народных училищах, заявлял:

Пора нам перестать стыдиться говорить по-русски; мы искони русские и должны содействовать к возбуждению заглушенной в нашем народе русской народности^[37].

Призыв духовенства к освобождению от польской культурной гегемонии был поддержан церковной иерархией Северо-Западного края – митрополитом Литовским Иосифом (Семашко), архиепископом Полоцким Василием (Лужинским) и архиепископом Минским Михаилом (Голубовичем), которые в марте–июне 1864 г. своими распоряжениями запретили употребление польского языка в семьях священнослужителей.

Так, в предписании архиепископа Василия было указано, чтобы священники «изгнали вон польский язык и все польское», а пасомый ими народ «непрестанно наставляли и вразумляли в непреложной истине, что его предки вечно были русскими, что, хотя, по допущению Божию, и подпали некогда под тяжкий гнет правительства польского, не переставали, однако ж, быть истинно русскими»^[38]. 

Политический дискурс этнического и политического самоопределения использовался западнорусским духовенством в качестве традиционного средства коммуникации с монархом, в принятой форме подачи «верноподданных адресов». В начале польского мятежа духовенство и миряне Минской губернии в адресах на имя императора Александра II противопоставляя себя «полякам», заявляли о своей приверженности к «русской народности» и православной вере, спасением которых они обязаны России и ее монархам^[39].

Например, о том, что воссоединенные крестьяне имения Старые Жировицы Гродненской губернии «всегда были русские, что они сохранили и сохраняют завещанную предками православную веру, неповрежденную русскую народность и непоколебимую верность, и преданность православным всероссийским государям» сообщал слонимский благочинный прот. И. Соловьевич. Верноподданный адрес жировичских крестьян был направлен Александру II^[40].

О своей принадлежности к «русской народности» заявляли семинаристы Литовской духовной семинарии. Сыновья воссоединенного духовенства, именуя себя «русскими по крови и по духу», выразили публично свою патриотическую и национальную позицию, называя православный белорусский народ Западной России, «искони русским», а себя детьми России, а не Польши. Таким был ответ на провока­ционные призывы сепаратистов, которые именовали их «сынами земли польской» и требовали взять в руки оружие для войны с Россией^[41]. Мы не только «не сочувствуем польскому восстанию, – заявляли семинаристы – а еще считаем поляков своими непримиримыми врагами. Мы, русские, готовы все до одного выступить скорее против вас, мятежники, чем за вас»^[42].

Свое право называться русскими и православными семинаристы отстаивали, аргументированно ссылаясь на негативный исторический опыт польского господства в Литве и Белоруссии: подавления «русской народности» в Речи Посполитой, насильственного насаждения среди православных католичества греческого и латинского обряда, крепостнической эксплуатации, которой польские помещики подвергали белорусское крестьянство.

Исторические нарративы, используемые и интерпретируемые в политическом дискурсе патриотической и этнической самоидентификации семинаристов, были усвоены в процессе изучения гражданской истории, в котором использовалось учебное пособие Н.Г. Устрялова «Руководство к первоначальному изучению русской истории»^[43]. Судя по обширным сведениям из истории противостояния православия и унии, наставники семинаристов пользовались работой западнорусского историка М.О. Кояловича «Литовская церковная уния», изданной в 1859–1861 г.

Опасность, исходившая от действий и целей сепаратистов, потребовала от духовенства не только этнополитического самоопределения и ценностно-культурного размежевания с польской средой, но и выражения концепта единства, в котором принадлежность к православию и русской народности осознавалась в неразрывной связи с территориальной целостностью Российского государства и верностью монархической власти. Убедительную силу политическому дискурсу национально-пат­риотического единства придавала позиция Александра II, который публично заявил о своей решимости отстоять западные губернии от посягательств врагов «на древнее русское достояние» и защитить «единство царства всероссийского»^[44].

Политический дискурс этно-церковного и государственного единства находил свое выражения и в торжествах, которые устраивались в честь тезоименитства генерал-губернатора Северо-Западного края М.Н. Муравьёва, почитаемом западнорусским духовенством как «архистратиг земли Русской», который пресек стремление врагов к «насильственному отторжению нашего края от одного цельного политического тела России», чтобы распространить в народе «свет образования на началах чистого православия и русской народности»^[45].

Единство ключевых концептов, исторических и церковных нарративов политического дискурса духовенства, смысловых и функционально важных в период польского мятежа, нашло свое выражение в «слове» митрополита Иосифа (Семашко), произнесенное в Вильне 25 марта 1864 года, в память двадцатипятилетия воссоединения униатов с православной церковью, совпавшего с окончательным поражением мятежа.

Митрополит, опираясь на опыт, пережитый духовенством, народом и государством в 1863 г., воспроизвел и развил основные положения концептуальной схемы общерусской истории России, которая была использована в Акте воссоединения 1839 г. В основу этой схемы был положен тезис о Православии и Святой Руси как символе «целости и нераздельности самой России». Высказанные митрополитом суждения о русской идентичности населения и власти Великого княжества Литовского, борьбе православия с унией и полонизацией «русского народа» в Речи Посполитой, раскрывали смысл справедливой борьбы России за земли Западной Руси. Это долгое противоборство завершилась присоединением «русских областей» к «общему телу Русской земли» и восстановлением единства большого русского народа, сначала политического, а затем и церковного^[46].

Мятеж 1863 г. ставил своей целью обессмыслить историю «собирания русских земель» и уничтожить практические результаты произошедшего воссоединения. То есть «раздробить могущественную Россию, чтобы покорить вновь Польше Русские области, русский православный народ, у которого свежа еще память прежнего ненавистного трехвекового порабощения». Вопреки насилию и угрозам сепаратистов «западнорусский народ», только недавно воссоединившийся с православием, показал себя столь же преданным России, как и «прочие русские», то есть «древлеправо­славные».

Тем самым митрополит утверждал не только историческую и нравственную правоту защитников территориальной целостности Российского государства. В его дискурсе раскрывался церковно-политический смысл исторической деятельности самодержцев – собирателей русских земель и правящих иерархов, совершивших церковное воссоединение 1839 г. В итоге возвращение униатов в православную церковь восстановило церковное и этническое единство большого русского народа, а испытание мятежом показало прочность их русской идентичности, верность русской церкви и российскому царю-Освободителю^[47].

Заключение

Поражение польской армии в русско-польской войне 1831 г., упразднение Униатской церкви в Западной России в 1839 г., освобождение западнорусских крестьян в 1861 г. и подавление мятежа 1863 г. стали основными церковно-политическими событиями, которые утвердили Западную Россию в составе Российского государства, а западнорусских униатов в единстве с Русской церковью и большим русским народом.  В сепаратистском мятеже 1863 г. важную роль играл религиозный фактор, нашедший свое выражение в политической деятельности римско-католического духовенства – пропагандистской, организаторской и военной. Задачами религиозно-политической пропаганды сепаратистов стало вовлечение в вооруженную борьбу против Российского государства как римо-католиков, так и бывших униатов, воссоединенных с Русской церковью на Полоцком соборе 1839 г. Для достижения этой цели использовались концепты «забранного» Россией в 1772–1795 гг. польского края, польской идентичности католического населения края, включая бывших униатов.

Ответом на вызовы сепаратистской пропаганды стал политический дискурс западнорусского духовенства, процесс формирования которого начался со времени воссоединения униатов. Решающую роль в формировании этого дискурса сыграл инициатор церковного воссоединения митрополит Иосиф (Семашко). Исторические воззрения митрополита на судьбы православия в Западной России, которые были использованы в актуальном политическом дискурсе, опирались на общерусскую концепцию истории России, созданную Н.Г. Устряловым в 30-е гг. Термины общерусской истории, такие как «русская народность», единство «Русской земли», Русской церкви и Российского государства стали концептами политического дискурса западнорусского духовенства, которые находили свое применение в статьях церковной прессы, проповедях и патриотических акциях поддержки монархии. Вместе с тем на политический дискурс духовенства оказывало воздействие христианское вероучение и богослужебные традиции Русской церкви, призывавшие к миру и прощению врагов. 

^{1 Речь шла о государственной принадлежности древних русских земель – Литвы, Белоруссии, Волыни и Подолии, которые были присоединены к России Екатериной II в результате разделов Речи Посполитой в 1772–1795 г., и единстве большого русского народа – белорусов, малороссов и великорусов в границах общего Русского государства. По словам М.О Кояловича, Западная Россия включала в себя Малороссию, которую составляли Киевская, Подольская и Волынская губернии; Белоруссию – Витебская, Минская и Могилевская губернии; Литву – Виленская, Ковенская и Гродненская губернии: Коялович М.О. Историческое исследование о Западной России, служащее предисловием к Документам, объясняющим историю западно-русского края и его отношения к России и к Польше. СПб., 1865. С. X–XII.}

^{2 Российский государственный исторический архив (далее – РГИА). Ф. 821. Оп. 10. Д. 44. Л. 204–205; РГИА. Ф. 1281. Оп. 7. Д. 30. Л. 127.}

^{3 Белецкий А.В. Сборник документов музея графа М.Н. Муравьева. Т. 1. Вильна, 1906. С. XVII–XVIII; Сераковский С. Польский вопрос // Русская старина. 1884. № 1. С. 53–55.}

^{4 Извлечение из всеподданнейшего отчета обер-прокурора Святейшего синода графа Д. Толстого по ведомству православного исповедания за 1868 г. СПб., 1869. С. 36.}

^{5 Линкевич В.Н. Взаимоотношения католичества и православия в белорусских губерниях во второй половине ХІХ–начале ХХ в. // Русский сборник: исследования по истории России. 2012. Т. 12. С. 96–118;} 

^{6Щеглов Г. Год 1863. Забытые страницы. Минск, 2013; Романчук А. Конфессиональные аспекты польского восстания 1863–1864 годов // Тетради по консерватизму. 2023. № 3. С. 42–59. https://
doi.org/10.24030/24092517-2023-0-3-44-61  EDN: RPRWHZ; Бендин А.Ю. Патриотическая мобилизация православных епархий Северо-Западного края России в годы Первой мировой войны (август 1914 – начало 1917 г.) // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: История России. 2024. Т. 23. № 4. С. 427–440. https://doi.org/10.22363/2312-8674-2024-23-4-427-440}

 ^{Журналы Комитета Западных губерний: в 2 т. / изд. подгот. Т.В. Андреева, И.Н. Вибе, Б.П. Миловидов, Д.Н. Шилов. СПб., 2017 (т. 1), 2021 (т. 2).}

^{7 Шавельский Г. Последнее воссоединение с Православной церковью униатов Белорусской епархии (1833–1839 г.г.). СПб., 1910. С. 293–256; Коялович М.О. История воссоединения западнорусских униатов старых времен. СПб., 1873. С. 352–392.}

^{8 Тихомиров С. Хроника моей жизни. Автобиографические записки. Т. 3. Сергиев Посад, 1901. С. 196–200; Коялович М.О. Историческое призвание западно-русского православного духовенства // Литовские епархиальные ведомости. 1863. № 2. С. 67; Миловидов А.И. Заслуги графа М.Н. Муравьева для Православной церкви в Северо-Западном крае. Харьков, 1900. С. 39–42, 53–56.}

^{9 Архивные материалы Муравьевского музея, относящиеся к польскому восстанию 1863–1864 гг. в пределах Северо-Западного края / сост. А.И. Миловидов. Вильна, 1915. Ч. 2. С. 430–432.}

^{10 Ананьев С.В. Украинский аспект польского восстания 1863 г.: забытые уроки прошлого // Вестник СГТУ. 2014. № 3. С. 150–154. EDN: TGNFQZ ; Кренке В.Д. Усмирение польского мятежа в Киевской губернии в 1863 году. Отрывок из воспоминаний // Исторический вестник. 1883. № 10. С. 106–134.}

^{11 Архивные материалы Муравьевского музея...}

^{12 Мосолов А.Н. Виленские очерки. 1863–1865 гг. (Муравьевское время). СПб., 1898. С. 27.}

^{13 Бендин А.Ю. Роль римско-католического духовенства Северо-Западного края Российской империи в польском восстании 1863 г. // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: История России. 2018. Т. 17. № 2. С. 357–386. https://doi.org/10.22363/2312-8674-2018-17-2-357-387  EDN: XWOTFZ; Стороженко А.П. Ксендз Мацкевич, предводитель шайки мятежников // Вестник Западной России. Книжка XII. Т. IV. Отдел IV. Вильна, 1866. С. 243–266; РГИА. Ф. 1281. Оп. 7. Д. 79.  Л. 114.}

^{14 Литовские епархиальные ведомости. 1863. № 19. С. 742.}

^{15 Российский государственный исторический архив (далее – РГИА). Ф. 1281. Оп. 7. Д. 79. Л. 114; Литовские епархиальные ведомости. 1863. №. 12. С. 424.}

^{16 Зубко А. О Греко-унитской церкви в Западном крае России. Минск, 2019. С. 90; Бендин А.Ю. Михаил Муравьев-Виленский: реформатор и усмиритель Северо-Западного края Российской империи. М., 2017. С. 189–208; Таньшина Н.П. Польский вопрос как инструмент идеологической борьбы Запада против России // Наука. Общество. Оборона. 2022. Т. 10. № 4. С. 35–51. https://doi.org/10.24412/2311-1763-2022-4-25-25  EDN: MIYRTZ}

^{17 РГИА. Ф. 821. Оп. 11. Д. 36. Л. 35 об.; Ф. 1282. Оп. 1. Д. 248. Л. 6, 37–38; Ф. 1281. Оп. 7. Д. 34. Л. 68; Ф. 1281. Оп. 7. Д. 51. Л. 37; Ф. 1281. Оп. 7. Д. 39. Л. 76; Литовский государственный исторический архив (далее – ЛГИА). Ф. 378. Оп. 1866. Д. 46. Л. 18.}

^{18 Ратч В.Ф. Сведения о польском мятеже 1863 г. в Северо-Западном крае России. Т. 1. Вильна, 1867. С. 124; РГИА. Ф. 1267. Оп. 1. Д. 3. Л. 25, 69.}

^{19 Мейер П.М. Подготовка к польскому мятежу в Минской губернии в 1861 г. Записки // Журнал «АСПЕКТ». Декабрь 2019. С. 34–35.}

^{20 Калиновский К. Из печатного и рукописного наследия. Минск, 1988. С. 57–58.} 

^{21 Попов А.Н. Последняя судьба папской политики в России. СПб., 1868. С. 196; Архивные материалы Муравьевского музея... Ч. 1, 1913. С. 29–34; Романчук А.А. К вопросу о преследованиях униатского духовенства в ходе общего воссоединения униатов с православными в 1839 году // Богословский вестник: научно-богословский журнал. 2018. Вып. 1. № 28. С. 154–177. EDN: YLWDZB}

^{22 Архивные материалы Муравьевского музея... С. 47–48.}

^{23 Устрялов Н.Г. О системе прагматической русской истории: Рассуждение, написанное на степень доктора философии. СПб., 1836.} 

^{24 Бендин А.Ю. Общерусская история в ранних трудах Николая Устрялова и Михаила Погодина // Вестник Санкт-Петербургского университета. История. 2025. Т. 70. № 2. С. 528–534.}

^{25 Записки Иосифа, Митрополита Литовского. Т. 1. СПб., 1883. С. 119–124.}

^{26 Литовские епархиальные ведомости. 1863. № 2. С. 44–45.}

^{27 Государственный архив Российской Федерации (далее – ГАРФ). Ф. 811. Оп. 1. Д. 68. Л. 36; Карпович О. «Невинные жертвы» Муравьева, или за что казнили участников польского восстания 1863–1864 гг. // Вестник Брестского технического университета. 2011. № 6. С. 22–34.}

^{28 Архивные материалы Муравьевского музея... Ч. 1. С. 47–48; Катков М.Н. 1863 год. Собрание статей по польскому вопросу, помещавшихся в Московских ведомостях, Русском вестнике и Современной летописи. Выпуск первый. М., 1887. С. 308–309.}

^{29 Цылов Н. Сборник распоряжений графа Михаила Николаевича Муравьева по усмирению польского мятежа в северо-западных губерниях 1863–1864. Вильна, 1866. С. 101–156.}

^{30 Архивные материалы Муравьевского музея... Ч. 1. С. 330.}

^{31 Литовские епархиальные ведомости. 1863. № 12. С. 442.}

^{32 Там же. № 1. С. 1–5.} 

^{33 ЛГИА. Ф. 439. Оп. 1. Д. 12. Л. 114.}

^{34 Киприанович Г.Я. Высокопреосвященный Иосиф Семашко, митрополит Литовский и Виленский: очерк его жизни и деятельности по воссозданию западнорусских униатов с православной церковью в 1839 г. Вильна, 1894. С. 90.}

^{35 Муравьёв М.Н. Записка о некоторых вопросах по устройству Северо-Западного края // Русский архив. 1885. № 6. С. 186–187; Комзолова А.А. Митрополит Иосиф (Семашко) и реформы народной школы в Северо-Западном крае // Российская история. 2020. № 2. С. 159–173. https://doi.org/10.31857/S086956870009263-0  EDN: QWDTPU} 

^{36 РГИА. Ф. 970. Оп. 1. Д. 876. Л. 19.}

^{37 Литовские епархиальные ведомости. 1863. № 5. С. 163.} 

^{38 ЛГИА. Ф. 378. Оп. 1864. Д. 1616. Л. 1–7.}

^{39 РГИА. Ф. 1282. Оп. 3. Д. 559. Л. 202, 261.}

^{40 Литовские епархиальные ведомости. 1863. № 8. С. 253–254; Национальный исторический архив Беларуси в г. Гродно (далее – НИАБ в г. Гродно). Ф. 1. Оп. 34. Д. 344. Л. 58.}

^{41 Котович И. Историческая записка о Литовской духовной семинарии. Вильна, 1878. С. 69–70.}

^{42 Литовские епархиальные ведомости. 1863. № 14. С. 524–538.}

^{43 Титлинов Б.В. Духовная школа в России в XIX столетии (Протасовская эпоха и реформы 60-х годов). Выпуск второй. Вильна, 1909. С. 124.}

^{44 Литовские епархиальные ведомости. 1863. № 8. С. 264.}

^{45 Национальный исторический архив Беларуси (далее –НИАБ). Ф. 1430. Оп. 1. Д. 31530. Л. 179–187.}

^{46 В своем «Слове» митрополит Иосиф опирался на работу: Устрялов Н.Г. О Литовском княжестве. СПб., 1839.}

^{47 Литовские епархиальные ведомости. 1864. № 6. С. 187–196.}

Об авторах

Александр Юрьевич Бендин

Автор, ответственный за переписку.
Email: bendin26256@yandex.by
ORCID iD: 0009-0003-9773-0260
SPIN-код: 2485-5591

доктор исторических наук, профессор; Приглашенный исследователь

Список литературы

Дополнительные файлы