Феномен советскости в отечественной историографической традиции

Обложка

Цитировать

Полный текст

Аннотация

Автор предлагает новый историографический подход, в основе которого лежит выделение сущностных линий историографического раскола без деления работ по дисциплинарному принципу. Очередной историографический поворот в изучении феномена советскости автор связывает с расширением источниковой базы и прежде всего с обращением к массовым источникам личного происхождения, в частности, письмам во власть, которые в силу представительства разных социальных групп позволяют уточнить процесс утверждения новых советских ценностей и, соответственно, существующие историографические выводы, а также верифицировать теоретические и методологические основания современных исследований. Анализ показал, что при всем многообразии теоретических и методологических подходов наиболее перспективной представляется идея двойственной природы феномена советского и обращение к «большим смыслам». А массовые источники способствуют переходу от изучения абстрактного советского человека к исследованию «homo soveticus» во всем многообразии его жизнедеятельности на разных этапах истории.

Полный текст

Введение

Уже с конца 1990-х гг. очевидно вовлечение различных слоев российского социума в «процесс масштабной рефлексии по поводу советского прошлого»[1]. Устойчивые настроения ностальгии по советскому периоду фиксировали многочисленные социологические опросы. Советская тематика заполняла ценностный вакуум ранней постсоветской эпохи, не породившей ни позитивных символов, ни общепризнанных достижений[2].

С этих позиций современность можно рассматривать, во-первых, как период конструктивной дискуссии ученых различных направлений. Во-вторых, как отражение ностальгии по советскости в проектах, активно использующих советскую символику или предпринимающих попытки реконструкции советской истории. Сегодня советская семиосфера распространяется не только на мемориальные и архитектурные комплексы, но и на знаки топонимии. Уникальная информация о «советском колорите» питейных заведений (ленинградской рюмочной, тбилисской хинкальной, одесской бодеге, московском пивбаре и пр.) систематизирована М.Ю. Тимофеевым[3]. В-третьих, как опыт эмоционального обсуждения проблем советской истории в российской блогосфере, которая (включая «народные музеи»[4]) стала одной из площадок трансляции образов советского прошлого.

Сегодня мы наблюдаем актуализацию социального заказа на советскость со стороны власти, бизнеса, населения и научно-экспертного сообщества. По заключению А. Юрчака, особенностью ностальгических настроений последних лет стало снижение уровня этатизма при нарастании «тоски по смыслам»[5]. Возможно именно «тоска по смыслам» стимулирует сохраняющийся до наших дней интерес к феномену советскости. Если для середины 2000-х гг. утверждение Н.Н. Козловой, что мы «знаем о советском обществе непростительно мало»[6], в целом адекватно отражало состояние историографии, то за прошедшие годы были накоплены обширная источниковая база, опыт описания и интерпретации советской действительности. Но сегодня в силу плюрализма идеологических взглядов, политических пристрастий и научных подходов отсутствуют ее устоявшиеся оценки. Целью краткого экскурса в обширную постсоветскую историографию (1991–2021 гг.) является не только фиксация результатов исследований. Проблему данного исследования можно сформулировать как выявление точек раскола и соприкосновения в работах представителей разных отраслей знания и формулирование на этой основе собственной историографической схемы. Существующие историографические обзоры[7] помогли выделить основные предметные поля и базовый вектор исследований феномена «советскости». Особо следует отметить те обзоры, в которых анализируются работы с использованием эго-документов, источников личного происхождения и информационно-аналитических материалов контролирующих органов власти[8]. В свою очередь, для подтверждения той или иной исследовательской парадигмы выбирались или пионерные работы или труды, в концентрированном виде освещающие выбранный ракурс.

Историография проблемы: общие подходы к рефлексии

Отсутствие консенсуса по ключевым вопросам, на первый взгляд, делает все попытки историографического подведения итогов малопродуктивными. Но это не снижает значимость подведения промежуточных итогов изучения темы. Например, Е.Ю. Зубкова, наряду с контекстуальным, методологическим и терминологическим разнообразием, обратила внимание не только на двойственность советскости (идентификационного маркера и инструмента построения системы координат жизнедеятельности социума), но и на актуальные предметные поля: место советского в повседневности; хронотоп советского; советскость как сочетание коридора возможностей и ограничительных рамок; поколенческое измерение советскости; советские символы, ритуалы и практики[9].

Очевидно, что путь к пониманию советскости сегодня лежит через историческую реконструкцию разных аспектов советской истории, а не через «моделирование» абстрактного человека в широком диапазоне от «совка» до «строителя коммунизма». Хотя практически по всем вопросам, связанным с термином «советскость», на сегодняшний день нет общепризнанного мнения, некоторые положения разделяются значительной частью исследователей:

  • во-первых, представление категории «советскость» как социокультурной идентичности (советский человек)[10] или надэтнической общности (советский народ)[11];
  • во-вторых, признание «homo soveticus» продуктом идеологического воздействия и результатом социального проектирования путем получения образования, включения в общественную жизнь и внедрения новых бытовых практик и форм досуга[12];
  • в-третьих, рассмотрение советскости в контексте советской повседневности, в том числе в виде символов (включая мир моды и вещей)[13] и разнообразных практик – ритуальных[14], потребительских[15], досуговых[16] и других;
  • в-четвертых, констатация наличия весьма тонкой грани между советской и постсоветской реальностью, что демонстрирует, в частности, анализ советских и постсоветских институтов[17];
  • в-пятых, создание широкого и разнообразного набора «маркеров» советского образа жизни: материальных (авоська, граненый стакан, кофейный напиток «Народный», цистерна с квасом, пионерский галстук и т.п.), социально-экономических (дефицит, займы, лимитчики, коммуналка и пр.), коммуникационных (слухи, очереди, турпоходы, поездки «на картошку» и т. д.), культурно-мировоззренческих («самая читающая страна», первый полет в космос, победа над фашизмом и т. п.)[18]. Контент-анализ номеров журнала «Мурзилка» за 1927–1928 гг. и 1930–1932 гг. позволил О.В. Рыжковой выделить 960 «интегральных» (текстовых и визуальных) символов и 165 визуальных маркеров советскости, признаком которой она считает противопоставление советского канона всему «чужому» или «чуждому» (как досоветскому, так и западному)[19];
  • в-шестых, идентификация советского со временем существования и с территорией СССР, с поправкой, что для довоенного и послевоенного периодов данный феномен имеет существенные различия и, прежде всего, поколенческие[20]. Выявленный в источниках факт непосредственного влияния на процесс воспитания «настоящих» советских граждан государственных структур позволяет также говорить о зависимости феномена советскости от трансформации коммунистического режима[21].

Распространено мнение, что советскость превратилась в устойчивую норму к середине 1950-х гг.[22], а начальный этап формирования советского человека пришелся на конец 1920-х – 1930-е гг., что связывается с социализацией и сменой первых советских поколений[23]. Анализ процесса формирования советскости с помощью школьных букварей 1927–1932 гг. выявил возрастание в них постраничной «дозировки» советскости[24]. Увеличение интегрального (в 3,7 раза) и визуального (в 2 раза) индексов «советскости» демонстрируют и итоги контент-анализа материалов журнала «Мурзилка этих лет[25]. Важную роль в формировании советских ценностей у подрастающего поколения играли игрушки (например, неваляшка, символизирующая способность советского человека подниматься после любой неудачи), а также пионерские лагеря[26].

В период сталинской индустриализации одним из каналов конструирования «нового советского человека» становится фабрично-заводская газета, на страницах которой публиковались биографии «истинно социалистических рабочих» с фотографиями и кратким описанием достижений[27]. Анализ советской фильмографии, предпринятый Л.Н. Мазур, подтверждает общий тренд советизации российского социума. В фильмах первой половины 1930-х гг. доминируют сюжеты классовой борьбы и постепенного превращения крестьян в новый класс колхозников под руководством носителей классового сознания, приобщенных к марксизму и вовлеченных в социалистическое строительство. А в кинематографе второй половины десятилетия транслируется советский миф, в котором советское предстает как общество свободы, равенства и братства, вертикальной мобильности в категорию «лучших» представителей советского народа[28].

Официальные документы при их информационной насыщенности в большей степени демонстрируют то, как власти разного уровня представляют или хотели бы видеть образ «настоящего советского человека» (наглядный пример – сводки партийных государственных органов, «Моральный кодекс строителя коммунизма» или «Основные правила поведения советских граждан, выезжающих в капиталистические и развивающиеся страны»). В то же время документы личного происхождения (особенно массовые) позволяют уловить то, что сами граждане вкладывали в содержание советскости, так как они не только подвергались целенаправленному воздействию, но сами участвовали в реализации советского проекта. В частности, контент-анализ писем во власть[29] свидетельствует, что в 1928–1935 гг. в них чаще всего прилагательное «советское» использовалось с существительными «власть», «государство» и «учреждения», то есть связывалось с институтами новой государственности. Значительно реже сами корреспонденты идентифицировались с этими институтами. Но с середины 1930-х гг. употребление категории «советское» значительно расширяется, охватывая не только институты (науку, юстицию, разведку и пр.), но и различные социальные группы (интеллигенцию и тружеников, молодежь и детей, ученых и летчиков, учителей и школьников). Феномен советскости получает территориальное измерение (страна, земля, родина) и распространяется на проживающее на этой территории население (народ, граждане). Признаком новой государственности становятся «советские порядки», а нового человека – «советская позиция».

Выходом из сложившейся историографической ситуации может стать выделение основных (определяющих исследовательский мейнстрим) линий историографического раскола без деления большого массива работ по дисциплинарному принципу, которое непродуктивно в силу междисциплинарного характера категории «советскость».

Сложившееся и в современной историографии совмещение в феномене советскости разных смыслов («советский образ жизни», «советский человек», «советское общество», «совок» и др.) актуализировало поиски ответа на вопрос о способах «сосуществования» столь богатого смыслового контента. Условно все объяснительные модели сущности советскости можно разделить на три группы:

1) через действительные или конструируемые противоположности (несоветскость, постсоветскость, человечность);
2) методом кажущейся синонимичности (социализм, совковость, русскость);
3) путем «вписывания» основных черт советского в определенные смысловые конструкты (цивилизация, наднациональная идентичность, набор ценностей/антиценностей, особый культурный код, специфическая модель поведения).

Рассмотрим подробнее данные подходы.

«Единство и борьба противоположностей»

  1. Советскость vs несоветскость. Все попытки понять «советскость» через ее противоположность (несоветскость) вызывают вопросы к критериям такого сравнения. Если для советской историографии характерным было противопоставление социалистического и буржуазного образа жизни, то сегодня сведение несоветскости к буржуазности некорректно. Мало что проясняет в феномене «советскости» и ее противопоставление антисоветскости.
  2. Советскость vs постсоветскость. Современная семиосфера советскости имеет два основания (ностальгию по советскому прошлому и постмодернистскую игру с советскими символами) и, соответственно, два уровня – реликты советской эпохи и симулякры советской реальности[30]. Поэтому в силу взаимопроникновения советского и постсоветского пространств невозможно их точно разграничить.
  3. Советскость vs человечность. У самых жестких критиков советского прошлого[31] негативные оценки во многом связаны с рассмотрением советского человека как идеально-типической конструкции. Другое дело, если рассматривать его не как оторванную от жизни абстракцию, а как продукт исторического развития во всем его многообразии.

«Мнимые синонимы»

  1. Советскость как социализм/коммунизм. Если одни авторы используют советское в «качестве синонима социалистического общества»[32], то их оппоненты разводят эти феномены, исходя из нетождественности понятий «советский человек» и «коммунист»[33]. В этом плане любопытно наблюдение: в советской традиции Родина всегда советская, а Отечество – социалистическое. Чаще всего в единый конструкт сплавлялись советскость и партийность.
  2. Советскость как совковость. Так как образ «совка» достаточно широко представлен в литературе, не будем на этом останавливаться. Гораздо интереснее посмотреть на аргументацию противников сведения советского к совковости. Для них советскость связывается с лучшими чертами советского образа жизни – равенством в доходах, всеобщим бесплатным образованием и бесплатной медициной, заботой о детях и стариках и т. п. Тогда как совковость выражается в уравниловке и лицемерии, идеологическом давлении и «телефонном праве», блате и черно-белом видении мира. Как мы видим, речь идет о разных наборах характеристик советской действительности в духе антиномий Канта.
  3. Советскость как русскость. Попытки отождествления русскости и советскости предпринимаются преимущественно в антисоветском контексте, нередко замешанном на русофобии. С одной стороны, для отождествления есть основания, так как в Советском Союзе признаком советского человека считалось свободное владение русским языком и приобщение к русской культуре[34]. Этим, видимо, объясняется восприятие иностранцами в качестве русских всех туристов из СССР. С другой стороны, советскость была окончательно приравнена к русскости только после Великой Отечественной войны. В период Великой Отечественной войны произошло начатое накануне массовое возвращение персонажей русской истории (учреждение орденов Суворова, Кутузова, Нахимова) и символов (погон, воинского звания генералиссимуса). Проявилась и определенная перекличка времен. Этот идеологический поворот был закреплен тостом И.В. Сталина за здоровье русского народа на приеме в Кремле командующих Красной армией 24 мая 1945 г.[35] Но вряд ли сегодня стоит апеллировать к «банкетной» традиции. Тем более что «русский поворот» оказался недолговечным, уступив место идеологической конструкции «единый советский народ».

«Большие смыслы»

  1. Советскость как цивилизация. В российской историографии (как, впрочем, и на Западе) спектр оценок варьируется от отказа советскому в статусе даже локальной цивилизации до уникальности советской цивилизации[36]. Впрочем, существуют и более осторожные формулировки, оценивающие советскость как «проект цивилизации, формально очерченной и обособленной от другой (западной), но в основном посредством запретов и отрицаний»[37].
  2. Советскость как форма наднациональной идентичности. Одни исследователи считают, что складыванию наднациональной идентичности препятствовало отсутствие у народов СССР, связанных общей идеологией, «общего религиозного прошлого и общего религиозного настоящего»[38]. Но есть аргументы в пользу уникальности советской социокультурной идентичности (советскости), конструируемой властью в качестве надэтнической идентичности, завязанной на политическую лояльность[39].
  3. Советскость как набор ценностей или антиценностей. Чаще всего в литературе встречается попытка выделить доминирующую ценностную составляющую (например, стабильность или обоснование действий великой целью) или выстроить иерархию ценностных установок – работа важнее денег, духовное важнее материального и т. п. Но советскость по-разному воспринималась людьми разных поколений и социальных групп. Еще до легитимизации термина «советский патриотизм» в годы Великой Отечественной войны сквозь ценности интернационализма пробивают дорогу ценности патриотизма.
    Многие представители послевоенного поколения оставались носителями «настоящих» (с позиций довоенных поколений) советских ценностей во многом формально[40]. Для других советский человек предстает как совокупность скорее антиценностей – внерелигиозного отношения к жизни; убежденности в своем превосходстве в сочетании с ощущением собственной неполноценности; стремлении решать проблемы насилием; деления мира на «мы» и «они»[41]. Но чаще всего «совок» предстает сложным переплетением ценностей и антиценностей, где политический инфантилизм, эгалитаризм, иждивенчество и идейная нетерпимость соседствуют с верой в «светлое будущее», любовью к Родине, самоотречением и христианским долготерпением[42]. И в таком подходе заложено рациональное зерно.
  4. Советскость как особый культурный код. Двусмысленность советского культурного кода объясняется его зарождением на пересечении деревенской и городской культур. В силу этого, с одной стороны, он представляет утопический образ желаемого будущего, а с другой, несет установку на аннигиляцию предшествующей реальности[43]. То есть и в этом подходе мы видим признание двойственной природы советскости.
  5. Советскость как поведенческий комплекс. Советскость рассматривается также как самовоспроизводящийся поведенческий комплекс человека, который во многом определялся характером советской повседневности – условиями жизни, специфической структурой потребления, новой сексуальной моралью, политизацией досуга и т. п.[44] В этом плане высокий объяснительный потенциал имеет категория «советская жизнь» как система «бытования советского социума, его отдельных групп и индивидов в определенных условиях», как регулируемых, так и возникающих спонтанно. Делается вывод, что советская жизнь обладает устойчивыми признаками, закрепленными в ритуалах и обыденных практиках – от трудовых до досуговых и от предписываемых до отклоняющихся[45].

Выводы

Рассмотренные историографические подходы показывают, что понимание феномена «советскости» может быть основано на следующих принципах: междисциплинарности, поиске «больших смыслов», признании двуединой природы советскости и «прозрачности» границ между советским и постсоветским хронотопами. Мы видим, что исторические (советская жизнь), социологические (советское общество) и антропологические (советский человек) измерения феномена «советскости» формируют исследовательское пространство, заполненное разными теоретическими и методологическими подходами, многообразием признаков «советскости» и нередко диаметрально противоположными их оценками, из которых наиболее перспективной является идея двойственной природы советскости. В определенной мере подобная «разноголосица» связана с характером вовлекаемых в объяснительные модели источников. Очередной историографический поворот в изучении феномена советскости может быть связан с расширением источниковой базы и прежде всего за счет массовых источников личного происхождения, таких, как, например, письма во власть, которые позволяют уточнить процесс утверждения новых советских ценностей и, соответственно, верифицировать теоретические и методологические основания современных исследований. Это позволяет относиться к феномену советскости не только как к идеологическому конструкту или способу манипуляции властными решениями, но и как к маркеру новой идентичности.

 

1 Смолина Н.С. Тема «советского» в социально-философском дискурсе 2000-х: проблематизация коллективной идентичности на постсоветском пространстве // Известия РГПУ им. А.И. Герцена. 2009. № 97. С. 155.

2 Сомов В.А. Феномен советскости: историко-культурный аспект // Социологические исследования. 2015. № 2 (370). С. 13.

3 Тимофеев М.Ю. Псевдосоветский общепит как империя знаков: системно-семиотический анализ. Ч. I. Артефакты // Лабиринт. Журнал социально-гуманитарных исследований. 2012. № 5. С. 62.

4 Абрамов Р.Н. Музеефикация советского. Историческая травма или ностальгия? // Человек. 2013. № 5. С. 99–111; Фокин А.А. Реликты и симулякры советского в современном российском медиапространстве // Лабиринт. Журнал социально-гуманитарных исследований. 2016. № 1/2. С. 64–73.

5 Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение. М., 2014. С. 45.

6 Козлова Н.Н. Советские люди. Сцены из истории. М., 2005. С. 472.

7 Зубкова Е.Ю. Советская жизнь как предмет исторической реконструкции // Вестник Российской академии наук. 2020. Т. 90. № 9. С. 882–890. https://doi.org/10.31857/S0869587320090091; Матвеева Ю.В. Введение // Человек советский: за и против = Homo soveticus: pro et contra: монография / под общ. ред. Ю.В. Матвеевой, Ю.А. Русиной. Екатеринбург, 2021. С. 11–17; Поршнева О.В. Формирование «человека советского»: эволюция теоретических подходов большевистского руководства (1900–1930‑е годы) // Человек советский: за и против = Homo soveticus: pro et contra: монография / под общ. ред. Ю.В. Матвеевой, Ю.А. Русиной. Екатеринбург, 2021. С. 32–49.

8 Поршнева О.С. Сознание и поведение человека в постреволюционную эпоху: этапы, характер, результаты трансформации. Раннесоветское общество как социальный проект, 1917–1930-е гг.: в 2 ч. / под общ. ред. Л.Н. Мазур. Екатеринбург, 2019. Ч. 2. С. 207–237.

9 Зубкова Е.Ю. Советская жизнь... С. 882–886.

10 Зиновьев А.А. Фактор понимания. М., 2006. С. 194, 397.

11 Попов М.Е. Метаморфозы надэтнической идентичности: советскость, этничность и российская гражданская нация // Национальная идентичность России и демографический кризис. М.: Научный эксперт, 2007. С. 607–617.

12 Мазур Л.Н. «Человек советский» как результат социального инжиниринга // Раннесоветское общество как социальный проект, 1917–1930-е гг.: монография: в 2 ч. Ч. 2. Советское общество: культура, сознание, поведение / под общ. ред. Л.Н. Мазур. Екатеринбург, 2019. С. 182; Поршнева О.С. «Новый человек» как феномен советского проекта индустриального развития (1920 – нач. 30-х гг.) // Индустриальное развитие региона и мира: история и современность: Материалы Всерос. науч. конф. Екатеринбург, 2019. С. 235, 236; Чернявская Ю.В. На rendez-vous с эпохой: советский интеллигент в поисках идентичности // Человек. 2007. № 5. С. 29.

13 Гурова О.Ю. Советское нижнее белье: между идеологией и повседневностью. М., 2008; Журавлев С.В., Гронов Ю. Мода по плану: история моды и моделирования одежды в СССР, 1917–1991 гг. М., 2013.

14 Глебкин В.В. Ритуал в советской культуре. М., 1998; Лисина Е.А. Ритуал в пост-традиции: на примере советской концепции обрядности // Контекст и рефлексия: философия о мире и человеке. 2017. Т. 6. № 1А. С. 215–220.

15 Иванова А.С. Магазины «Березка». Парадоксы потребления в позднем СССР. М., 2017.

16 Ловелл С. Досуг в России: «свободное» время и его использование // Антропологический форум. 2005. № 2. С. 136–173.

17 Пивоваров Ю.С. «…И в развалинах век» // Полис. 2011. № 6. С. 52–77.

18 Губогло М.Н. Концепт «советскости» в этнолого-антропологическом контексте // Вестник антропологии. 2017. № 3 (39). С. 8, 10, 12, 17, 20; Сделано в СССР: символы советской эпохи. М., 2013 и др.

19 Рыжкова О.В. Визуальные образы «советскости» в детском журнале «Мурзилка» 1920–1930-х годов // Советский проект. 1917–1930-е гг.: этапы и механизмы реализации: сб. науч. тр. Екатеринбург, 2018. С. 99–100.

20 Шанин Т. История поколений и поколенческая история // Отцы и дети: Поколенческий анализ современной России. М., 2005. С. 21.

21 Килин А.П. «Homo economicus» & «homo soveticus»: практики экономического поведения советского человека // Раннесоветское общество как социальный проект, 1917–1930-е гг.: монография: в 2 ч. Ч. 2. Советское общество: культура, сознание, поведение / под общ. ред. Л.Н. Мазур. Екатеринбург, 2019. С. 268; Поршнева О.С. Сознание и поведение человека раннесоветского общества: предпосылки, этапы, характер трансформации // Советский проект. 1917–1930-е гг.: этапы и механизмы реализации: сб. ст. / под ред. Л.Н. Мазур, О.В. Горбачева. Екатеринбург, 2018. С. 374, 380.

22 Пивоваров Ю.С. «…И в развалинах век»... С. 61; Зубкова Е.Ю. Советская жизнь... С. 887.

23 Сомов В.А. Феномен советскости... С. 18, 19; Мазур Л.Н. «Человек советский»... С. 187.

24 Рожков А.Ю. Визуальные образы «советскости» в школьном букваре 1927–1932 гг.: контент, структура, динамика // Вестник Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. 2017. Вып. 45. С. 58, 61.

25 Рыжкова О.В. Визуальные образы «советскости»... С. 99–100.

26 Губогло М.Н. Концепт «советскости»... С. 11.

27 Солощенко Н.В. Конструирование «нового рабочего» в годы первых пятилеток (контент-анализ материалов фабричных многотиражек) // Исторические вызовы и экономическое развитие России: материалы Всероссийской научной конференции с международным участием. Екатеринбург, 25–26 сентября 2019 г. Екатеринбург, 2019. С. 95,97.

28 Мазур Л.Н. Социальные трансформации в отражении советского кинематографа 1917–1930-х гг. // Раннесоветское общество как социальный проект, 1917–1930-е гг.: монография: в 2 ч. Ч. 2. Советское общество: культура, сознание, поведение / под общ. ред. Л.Н. Мазур. Екатеринбург, 2019. С. 372, 374, 377.

29 Письма во власть. 1928–1939: Заявления, жалобы, доносы, письма в государственные структуры и советским вождям / авт.-сост. А.Я. Лившин, И.Б. Орлов, О.В. Хлевнюк. М., 2002.

30 Тимофеев М. Знаки «советскости» в современной России: семантика, синтактика и прагматика // Михаил Юрьевич Тимофеев. URL: http://timland.narod.ru/nation/sovietica.htm (дата обращения: 01.04.2022).

31 См., например, выступление М.В. Раца: Междисциплинарный семинар под руководством Л.А. Гордона «Советский Союз и советское общество – что это было?» (идеи и материалы к разработке концепции Музея СССР) // Сахаровский центр. URL: https://old.sakharov-center.ru/projects/ussr-museum/seminar11.htm (дата обращения: 12.02.2022). (Данное сообщение (материал) создано и (или) распространено иностранным средством массовой информации, выполняющим функции иностранного агента, и (или) российским юридическим лицом, выполняющим функции иностранного агента.)

32 Скоробогацкая Н.А., Скоробогацкий В.В. Советское: историко-культурный контекст феномена // Антиномии. 2020. Т. 20. Вып. 2. С. 34. https://doi.org/10.24411/2686-7206-2020-10202

33 Сомов В.А. Феномен советскости... С. 19.

34 Барбашин М.Ю. Советская идентичность в этносоциальном пространстве: институциональные особенности // Теория и практика общественного развития. 2012. № 7. С. 45.

35 Застольные речи Сталина. Документы и материалы / вступ. ст., сост., коммент., прил. д. и. н. В.А. Невежина. М.; СПб., 2003. С. 470.

36 Кара-Мурза С.Г. Советская цивилизация. От Великой Победы до наших дней. М., 2004.

37 Скоробогацкая Н.А., Скоробогацкий В.В. Советское... С. 52.

38 Померанц Г. Выход из транса. М., 1995. С. 235.

39 Попов М.Е. Антропология советскости: Философский анализ: дис. ... канд. философ. наук. 2004.

40 Сомов В.А. Феномен советскости... С. 18, 19.

41 Выжутович В. Мы такие же, как все // Российская газета. 2013. 22 января.

42 Килин А.П. «Homo economicus»... С. 237–268; Лебина Н.Б. Энциклопедия банальностей: советская повседневность: контуры, символы, знаки. СПб.: Дмитрий Буланин, 2006. С. 10; Поршнева О.С. Сознание и поведение человека… С. 237.

43 Скоробогацкая Н.А., Скоробогацкий В.В. Советское... С. 33–34, 47, 55.

44 Лебина Н.Б. Энциклопедия банальностей… С. 10; Поляков Ю.А. Человек в повседневности. Исторические аспекты // Вопросы истории. 2000. № 3. С. 127.

45 Зубкова Е.Ю. Советская жизнь... С. 882, 885.

×

Об авторах

Игорь Борисович Орлов

Национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики»

Автор, ответственный за переписку.
Email: IOrlov@hse.ru
ORCID iD: 0000-0003-1443-8452

д-р. истор. наук, профессор, заместитель руководителя департамента политики и управления

109028, Россия, Москва, Покровский бульвар, 11

Список литературы

  1. Абрамов Р.Н. Музеефикация советского. Историческая травма или ностальгия? // Человек. 2013. № 5. С. 99–111.
  2. Барбашин М.Ю. Советская идентичность в этносоциальном пространстве: институциональные особенности // Теория и практика общественного развития. 2012. № 7. С. 45–50.
  3. Выжутович В. Мы такие же, как все // Российская газета. 2013. № 11. URL: МЫ ТАКИЕ ЖЕ, КАК ВСЕ (www.ras.ru).
  4. Глебкин В.В. Ритуал в советской культуре. М.: Янус-К, 1998. 167 с.
  5. Губогло М.Н. Концепт «советскости» в этнолого-антропологическом контексте // Вестник антропологии. 2017. № 3. С. 204–221.
  6. Гурова О.Ю. Советское нижнее бельё: между идеологией и повседневностью. М.: Новое литературное обозрение, 2008. 287 с.
  7. Журавлёв С.В., Гронов Ю. Мода по плану: история моды и моделирования одежды в СССР, 1917–1991 гг. М.: ИРИ РАН, 2013. 528 с.
  8. Застольные речи Сталина. Документы и материалы / вступит. ст., сост., коммент., прил. д. и. н. В.А. Невежина. М.: АИРО-ХХ; СПб.: Дмитрий Буланин, 2003. 544 с.
  9. Зиновьев А.А. Фактор понимания. М.: Алгоритм, 2006. 528 с.
  10. Зубкова Е.Ю. Советская жизнь как предмет исторической реконструкции // Вестник Российской академии наук. 2020. Т. 90. № 9. С. 882–890. https://doi.org/10.31857/S0869587320090091
  11. Иванова А.С. Магазины «Берёзка». Парадоксы потребления в позднем СССР. М.: Новое литературное обозрение, 2017. 297 с.
  12. Источниковедение новейшей истории России: теория, методология и практика / под общ. ред. А.К. Соколова. М.: РОССПЭН, 2004. С. 324–359.
  13. Кара-Мурза С.Г. Советская цивилизация. От Великой Победы до наших дней. М.: Эксмо; Алгоритм, 2004. 767 с.
  14. Килин А.П. «Homo economicus» & «homo soveticus»: практики экономического поведения советского человека // Раннесоветское общество как социальный проект, 1917–1930-е гг.: монография: в 2 ч. Ч. 2. Советское общество: культура, сознание, поведение / под общ. ред. Л.Н. Мазур. Екатеринбург: Изд-во Уральского университета, 2019. С. 237–268.
  15. Козлова Н.Н. Советские люди. Сцены из истории. М.: Европа, 2005. 544 с.
  16. Лебина Н. Энциклопедия банальностей: советская повседневность: контуры, символы, знаки. СПб.: Изд-во Дмитрий Буланин, 2006. 444 с.
  17. Лисина Е.А. Ритуал в пост-традиции: на примере советской концепции обрядности // Контекст и рефлексия: философия о мире и человеке. 2017. Т. 6. № 1А. С. 215–220.
  18. Ловелл С. Досуг в России: «свободное» время и его использование // Антропологический форум. 2005. № 2. С. 136–173.
  19. Мазур Л.Н. «Человек советский» как результат социального инжиниринга // Раннесоветское общество как социальный проект, 1917–1930-е гг.: монография: в 2 ч. Ч. 2. Советское общество: культура, сознание, поведение / под общ. ред. Л.Н. Мазур. Екатеринбург: Изд-во Уральского университета, 2019. С. 180–188.
  20. Мазур Л.Н. Социальные трансформации в отражении советского кинематографа 1917–1930-х гг. // Раннесоветское общество как социальный проект, 1917–1930-е гг.: монография: в 2 ч. Ч. 2. Советское общество: культура, сознание, поведение / под общ. ред. Л.Н. Мазур. Екатеринбург: Изд-во Уральского университета, 2019. С. 364–377.
  21. Матвеева Ю.В. Введение // Человек советский: за и против = Homo soveticus: pro et contra: монография / под общ. ред. Ю.В. Матвеевой, Ю.А. Русиной. Екатеринбург: Изд-во Уральского университета, 2021. С. 11–17.
  22. Орлов И.Б., Попов А.Д. Сквозь «железный занавес». Руссо-туристо: советский выездной туризм, 1955–1991. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2016. 351 с.
  23. Пивоваров Ю.С. «…И в развалинах век» // Полис. 2011. № 6. С. 52–77.
  24. Письма во власть. 1928–1939: заявления, жалобы, доносы, письма в государственные структуры и советским вождям / сост. А.Я. Лившин, И.Б. Орлов, О.В. Хлевнюк. М.: РОССПЭН, 2002. 528 с.
  25. Поляков Ю.А. Человек в повседневности. Исторические аспекты // Вопросы истории. 2000. № 3. С. 125–132.
  26. Померанц Г. Выход из транса. М.: Юрист, 1995. 575 с.
  27. Попов М.Е. Антропология советскости: философский анализ: дис. ... канд. философ. наук. Ставрополь: СГУ, 2004. 229 c. URL: https://www.dissercat.com/content/antropologiya-sovetskosti-filosofskii-analiz (дата обращения: 07.08.2022).
  28. Попов М.Е. Метаморфозы надэтнической идентичности: советскость, этничность и российская гражданская нация // Национальная идентичность России и демографический кризис. М.: Научный эксперт, 2007. С. 607–617.
  29. Поршнева О.В. Формирование «человека советского»: эволюция теоретических подходов большевистского руководства (1900–1930‑е годы) // Человек советский: за и против = Homo soveticus: pro et contra: монография / под общ. ред. Ю.В. Матвеевой, Ю.А. Русиной. Екатеринбург: Изд-во Уральского университета, 2021. С. 32–49.
  30. Поршнева О.С. «Новый человек» как феномен советского проекта индустриального развития (1920 – начало 30-х гг.) // Индустриальное развитие региона и мира: история и современность: материалы Всероссийской научной конференции. Екатеринбург, 2019. С. 231–240.
  31. Поршнева О.С. Сознание и поведение человека в постреволюционную эпоху: этапы, характер, результаты трансформации // Раннесоветское общество как социальный проект, 1917–1930-е гг.: монография: в 2 ч. Ч. 2. Советское общество: культура, сознание, поведение / под общ. ред. Л.Н. Мазур. Екатеринбург: Изд-во Уральского университета, 2019. С. 207–237.
  32. Поршнева О.С. Сознание и поведение человека раннесоветского общества: предпосылки, этапы, характер трансформации // Советский проект. 1917–1930-е гг.: этапы и механизмы реализации: сборник статей / под ред. Л.Н. Мазур, О.В. Горбачева. Екатеринбург: Изд-во Уральского университета, 2018. С. 372–382.
  33. Рожков А.Ю. Визуальные образы «советскости» в школьном букваре 1927–1932 гг.: контент, структура, динамика // Вестник ПСТГУ. 2017. Вып. 45. С. 57–72.
  34. Рыжкова О.В. Визуальные образы «советскости» в детском журнале «Мурзилка» 1920–1930-х годов // Советский проект. 1917–1930-е гг.: этапы и механизмы реализации: сборник научных трудов. Екатеринбург: Изд-во Уральского университета, 2018. С. 98–103.
  35. Сделано в СССР: символы советской эпохи / отв. ред. В. Озкан. М.: Мир энциклопедий Аванта+; АСТ, 2013. 224 с.
  36. Скоробогацкая Н.А., Скоробогацкий В.В. Советское: историко-культурный контекст феномена // Антиномии. 2020. Т. 20. Вып. 2. С. 33–74. https://doi.org/10.24411/2686-7206-2020-10202
  37. Смолина Н.С. Тема «советского» в социально-философском дискурсе 2000-х: проблематизация коллективной идентичности на постсоветском пространстве // Известия РГПУ имени А.И. Герцена. 2009. № 97. С. 154–161.
  38. Советский простой человек: опыт социального портрета на рубеже 90-х / отв. ред. Ю.А. Левада. М.: Мировой океан, 1993. 299 с.
  39. Солощенко Н.В. Конструирование «нового рабочего» в годы первых пятилеток (контент-анализ материалов фабричных многотиражек) // Исторические вызовы и экономическое развитие России: материалы Всероссийской научной конференции с международным участием. Екатеринбург, 2019. С. 94–99.
  40. Сомов В.А. Феномен советскости: историко-культурный аспект // Социологические исследования. 2015. № 2. С. 12–20.
  41. Тимофеев М. Знаки «советскости» в современной России: семантика, синтактика и прагматика // Михаил Юрьевич Тимофеев. URL: http://timland.narod.ru/nation/sovietica.htm (дата обращения: 01.08.2022)
  42. Тимофеев М.Ю. Псевдосоветский общепит как империя знаков: системно-семиотический анализ. Ч. I. Артефакты // Лабиринт. Журнал социально-гуманитарных исследований. 2012. № 5. С. 39–51.
  43. Фицпатрик Ш. Повседневный сталинизм. Социальная история советской России в 30-е годы: город / пер. с англ. М.: РОССПЭН, 2001. 332 с.
  44. Фокин А.А. Реликты и симулякры советского в современном российском медиапространстве // Лабиринт. Журнал социально-гуманитарных исследований. 2016. № 1–2. С. 64–73.
  45. Чернявская Ю.В. На rendez-vous с эпохой: советский интеллигент в поисках идентичности // Человек. 2007. № 5. С. 25–43.
  46. Шанин Т. История поколений и поколенческая история // Отцы и дети: поколенческий анализ современной России. М.: НЛО, 2005. С. 17–38.
  47. Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение. М.: Новое литературное обозрение, 2014. 661 с.

© Орлов И.Б., 2022

Creative Commons License
Эта статья доступна по лицензии Creative Commons Attribution-NonCommercial 4.0 International License.

Данный сайт использует cookie-файлы

Продолжая использовать наш сайт, вы даете согласие на обработку файлов cookie, которые обеспечивают правильную работу сайта.

О куки-файлах