Linguistic Contextualism of the Cambridge School: The Problem of the Idea as Historical Action

Full Text

Введение Интеллектуальная история - это междисциплинарная наука, которая по своим истокам есть скрещивание философии и истории. Это пограничное состояние выражается даже в критике представителя известного метода этой науки (Кембриджской школы) - Квентина Скиннера, который «слишком философ и недостаточно историк» [Уотмор 2023: 86]. Пограничность эта видна и в спорах о том, чем же является интеллектуальная история, хотя ее институциональное оформление не вызывает сомнений [Cuttica 2016: 36]. Одним из немногих, но важных общих мест является «работа с культурной дистанцией и перевод аргументов и идиом прошлого на понятный сегодня язык» [Атнашев, Велижев 2021: 13], что предполагает интерпретацию текстов прошлого с учетом их исторического контекста. Такая работа с источниками требует ответов на философские вопросы о сущности языка, степени его автономности и соотнесенности с окружающей социальной реальностью. На эти вопросы отвечает метод Кембриджской школы, представленной работами Джона Покока и Квентина Скиннера, которая получила широкое признание в мировом научном сообществе и достижения которой осваиваются в России [Атнашев, Велижев 2018]. Метод Кембриджской школы носит название лингвистического контекстуализма. Он основан на идее о том, что понять текст можно только в рамках того языкового контекста, в котором он был создан. Для этого историк анализирует дискурсы - системы языковых конвенций, определяющих границы возможного высказывания, и речевые акты - действия, совершаемые с помощью слов и направленные на изменение дискурса. Предмет его исследования определяет первичность лингвистического контекста по отношению к социальному. Несмотря на бесспорные заслуги историков Кембриджской школы в развитии методов анализа текста и приращении исторического знания, первостепенность лингвистического контекста в интерпретации идей прошлого вызывает сомнения, особенно из-за факта расхождения метода, выработанного постфактум, с непосредственным содержанием их исследований [Павлов 2018]. Именно эта первостепенность, по мнению автора данной статьи, ведет к ограниченному пониманию речевых актов, которые оказываются заключены в рамки языковых конвенций. В дальнейшем будет проведен детальный анализ метода Кембриджской школы, выявлены его ограничения и предложены пути расширения методологического инструментария для более адекватного и всестороннего изучения интеллектуальной истории. Перспективный путь рассмотрения наследия теоретиков видится в выделении как нюансов, так и общих черт их методов. Общность их хорошо выразил Ричард Уотмор, назвав метод Кембриджской школы «лингвистическим контекстуализмом» [Уотмор 2023: 64]. Отсутствие разрыва между Скиннером и Пококом подчеркивает первый, когда пишет, что «всего лишь пытался определить и более отвлеченно сформулировать допущения, на которые… опирались Покок и в особенности Ласлетт» [Скиннер 2018: 253]. Поэтому необходим их совместный анализ. Язык и контексты в методе Кембриджской школы Общефилософским уровнем метода Кембриджской школы является философия языка, т.е. общетеоретические вопросы языка, решенные в философской форме. И уже из понимания языка выводится и иерархия контекстов, обуславливающая применение модифицированной теории речевых актов. Рассмотрим эти основания. Дж. Покок использует соссюровскую терминологию и понятие парадигмы для объяснения функций языка и дискурса как такового. В его понимании язык есть не язык в лингвистическом смысле (как, например, английский или русский), а язык как дискурс («langue»), как устойчивый на определенном историческом отрезке времени набор конвенций, риторик и идиом (устойчивые сочетания слов, образующих узнаваемые коннотации). «Parole» здесь являются индивидуальные речевые акты, которые, используя и изменяя langue, создают дискурс как историческое явление [Pocock 1979: 148; Покок 2018: 147]. Вводя процессы абстрагирования [Pocock 1962: 188-190], т.е. остранения языков его участниками для более философской концептуализации их опыта и этого языка, Покок выделяет «подъязыки» и «языки второго порядка» для более нюансированного анализа дискурса [Покок 2018: 150; Pocock 1981: 964; Pocock 1987: 21]. Скиннер не использует таких терминов, но, пусть и в меньшей мере, пишет о похожих по смыслу «вторичных иллокутивных описаниях» [Скиннер 2018: 303], которые «играют роль [некаузальных] объяснений» [Скиннер 2018: 305]. Дискурс, таким образом, понимается как «последовательность речевых актов», разворачивающихся в конкретном историческом контексте [Pocock 1981: 959]. Дискурс прямо наделяется статусом участника власти: будучи «доступным ряду авторов» [Покок 2018: 154], он формирует узнаваемые паттерны аргументации и определяет «характер политики» [Покок 2018: 152], тексты, написанные в традиции определенного дискурса, есть «проводники власти и авторитета» [Покок 2018: 178], а в случае со Скиннером «социальный словарь… помогает установить характер» политических практик» [Скиннер 2005: 9], их «границы» [Талли 2018: 243]. Дискурсы (их множественность - принципиальная характеристика [Pocock 1981: 964]) структурируют политическое мышление, влияют на распределение власти в обществе [Покок 2018: 150-154; Toews 1987: 891, 962-964], «накладывают ограничения на его [автора] поведение» [Скиннер 2005: 10]. Политическая валентность этих «языков» проявляется в том, что они «селективны» (т.е. формируют парадигму): выделяя определенную информацию и «отсеивая» другую, они формируют восприятие политической реальности и определяют, «что в нем [языке] можно сказать» [Pocock 1981: 964; Pocock 1987: 20]. Так, они являются не просто инструментами выражения мысли, но и «актами власти над людьми» [Pocock 1973: 28]. Существуют эти дискурсы как постоянные структуры, но не как таковые, а через единичные эмпирические речевые акты людей, которые пытаются осмыслить свой опыт [Pocock 1987: 26]. Поэтому и история таких дискурсов будет по необходимости историей событийной [Pocock 1987: 22], историей идей в виде «истории высказывания» [Скиннер 2018: 96], историей «взаимодействия langue и parole» [Покок 2018: 147], которые могут образоваться не в «каноны», а в темпоральные традиции [Покок 2018: 179]. Если говорить метафорически, идеи и индивидуальные высказывания являются не атомами, существующими в конкретный исторический момент, а атомами в составе молекул (традиций дискурса), которые сталкиваются, переплетаются, развиваются и неожиданно гибнут. Исследует эти процессы историк всегда в контексте. Пусть ни Покок, ни Скиннер не дают развернутого, оригинального и подробного определения контекста [Parekh, Berki 1973: 181], они, во-первых, разделяют социальный и лингвистический контексты, а во-вторых, лингвистический у них первостепенен и определяется вполне в духе Витгенштейна: «…все сознательные высказывания обычно задумываются как акты коммуникации» [Скиннер 2018: 315]. Итак, историк получает доступ и к «практической ситуации [социальный контекст]» [Покок 2018: 160], и к речевой ситуации через язык, а значит, оба контекста, социальный и лингвистический подлежат текстовой интерпретации. Несмотря ни на какие оговорки и необходимые упоминания социального контекста, который «подразумевается» как «определенное поле, в котором речевые акты становятся прямым социальным действием» [Атнашев, Велижев 2018: 25-26], языку предоставляется ровно столько автономии [Покок 2018: 179], чтобы было оправдано изучение идей в первую очередь через текст и с акцентом на текст, через контекст, который для Покока есть «полемическая языковая ситуация» [Атнашев, Велижев 2018: 24]. Вполне однозначно он пишет, что контекст формируется «более непосредственно - политическими языками» [Pocock 2009: 959], используемый язык автора является «первичным контекстом» [Pocock 2009: 110], «язык… это ключ историка и к речевому акту, и к [социальному] контексту» [Покок 2018: 156], и язык вполне может указывать совершенно в противоположную сторону от социального контекста [Pocock 1987: 110-111], и ничего с этим поделать нельзя, контекст языка устанавливает пределы познания и «отвоевывает позиции и вступает во все более сложное взаимодействие с контекстом опыта» [Покок 2018: 162]. Поскольку Скиннер провозглашает главной целью понять высказывание, приравнивая понимание высказывания к пониманию его смысла, для чего нужно реконструировать намерение автора [Скиннер 2018: 109], т.е. «иллокутивную силу» [Скиннер 2018: 106] его речевого акта, который и есть результат осуществившегося намерения [Скиннер 2018: 105]), то лингвистический контекст оказывается в центре внимания, в то время как «изучение всех особенностей социального контекста может стать частью лингвистического анализа текста» [Скиннер 2018: 109-110]. Социальный контекст не объясняет смысл [Скиннер 2018: 106], а становится «источником дальнейшей путаницы» [Скиннер 2018: 102] и поэтому должен полагаться лишь как «исходное обрамление» [Скиннер 2018: 110]. Язык при этом не просто зеркало опыта [объективной реальности], но он «отражает сам себя» сквозь призму калейдоскопа разнонаправленных зеркал [Покок 2018: 181; Скиннер 2018: 94]. В этой игре отражений и использований слов нет детерминированных результатов или законов, но это не должно останавливать историка от попытки сложной реконструкции проблематичных, амбивалентных, синхронных и диахронных языков, функционирующих в речевых актах конкретных людей, переживающих конкретный исторический опыт [Покок 2018: 180-181]. Иными словами, языку придается статус такой реальности, которая может отражать сама себя, которая есть осколки зеркал, направленных в непредсказуемые стороны. Именно в такой образующейся лингвистической ситуации, состоящей из множества языковых контекстов, историк и может увидеть, как автор (по Пококу) «совершает свой „ход“» [Покок 2018: 161] (или «иллокутивные акты» Скиннера, определяемые «из намерений осуществляющих их субъектов речи» [Скиннер 2018: 302], которые выражаются в использовании автором иллокутивной силы, зависящей от смысла и контекста, для достижения поставленной цели). «Ходы» могут быть самыми разнообразными, но в сути они есть совершение действия parole (s) в и над langue (s), и, давая этим «ходам» исчерпывающее объяснение, историк и пишет рассказ о том, что автор делал при написании текстов, и, несмотря на то, что «мы не можем полностью отделить высказывание автора от ответа читателя», и несмотря на очевидный факт множественных интерпретаций любых текстов на протяжении сменяющих другу друга исторических периодов, историк может и должен быть убежден в существовании текста как такового и попытаться исследовать его как авторское действие [Покок 2018: 163-170]. Проблема соотнесенности контекстов и речевого акта Проведенный анализ позволяет выделить основополагающий вопрос, который отражает суть метода. Какие взаимосвязи между социальным, лингвистическим контекстом и речевым актом? Представляется перспективным обозначить направление исследований в сторону ответа на него в рамках рецепции Кембриджской школы. Причем рассматриваться вопрос будет с марксистских позиций, а значит, будут исследованы диалектические отношения между двумя контекстами и речевым актом, а значит, более точно отражена сложная реальность. Представляется, что, несмотря на «циничное» использование Скиннером теории Остина [Павлов 2018: 272] и очевидный антагонизм между «детерминистским» диалектическим материализмом и историком-контекстуалистом, который «либерал идеологически» [Покок 2018: 186; Атнашев, Велижев 2018: 44], который является наследием политического измерения методологических споров 60-х и 70-х гг. XX в., нет принципиальных препятствий для осмысления их теоретических положений с иных позиций. Так, Покок и Скиннер, полагая возможность реконструкции лингвистической ситуации, социальную ситуацию рассматривают как необходимый фон. В общем под социальным контекстом подразумевается все то, что не есть лингвистический контекст. Текст при этом считается реально существовавшим, а не объектом художественной интерпретации. Значит, исходная онтологическая устойчивость текста позволяет нам предполагать существование объективной реальности, доступ к которой мы получаем через источники. Это и будет «социальным контекстом», социальной материей, создаваемой производством человеческого общества. В этом случае представляется искусственным разделение языка и «практической ситуации», за исключением тех случаев, когда необходимо подчеркнуть сложность образования смыслов в момент совершения речевых актов. Возможность реконструкции речевого акта предполагает существование не просто дискурса как лингвистического контекста, но и общественной системы, с которой необходимо соотносить реконструируемые смыслы, так как сами эти смыслы тоже являются частью этой системы, а потому находятся с ней в теснейшей связи. Характер этой связи не линеен в смысле наличия одной причинноследственной связи. Нет простого «фона» или тождественного реальности «отражения». Чтобы выяснить эту связь, нужно сказать, что между речевым актом и объективной реальностью лежит идеология - ложное сознание (тип идеального) в смысле исторически ограниченного отражения объективного мира [Энгельс 1983: 16]. Идя от социального контекста, мы выявляем материальные условия появления и существования дискурса, его место в системе общественных отношений. Эти общественные отношения проявляются в том числе через и посредством речевых актов, которые есть действия по изменению мира. Но чтобы выяснить степень, характер и сущность этого действия, следует не только свести «индивидуальное к социальному, единичное - к массовому, а идеальное - к материальному» [Ковальченко 2003: 146], но и проследить затем обратный путь, ведь и общественная система, и общественные представления групп, и индивидуальные акты вместе отражают органическое сосуществование в объективной реальности всеобщего, особенного и единичного [Ковальченко 2003: 175]. Поэтому связь между речевым актом и объективной реальностью диалектична. Теоретической основой, из которой выводятся эти положения, служит идея о том, что социальная материя, выступая формой человеческой деятельности, обретшей материальное воплощение, оказывает определяющее воздействие как на лингвистический контекст, так и на конечный результат речевого акта. Для более глубокого понимания следует обратиться к процессу идеализации предмета. Если само идеальное есть «субъективный образ объективной реальности, т.е. отражение внешнего мира в формах деятельности человека, в формах его сознания и воли» [Ильенков 2020: 377], то предмет обретает свое идеальное воплощение только в том случае, если человек способен не только пассивно воспринимать его, но и активно воссоздавать, опираясь на язык. Ключевым условием здесь выступает способность человека «превращать слово в дело, а [слово] через дело в вещь» [Ильенков 2020: 383]. Именно в этом процессе материальный объект «пересаживается» в сознание человека, выраженный в общезначимых языковых формах и трансформированный в активную деятельность [Ильенков 2020: 383]. Так, социальный контекст, определяя формы деятельности и их материализацию, формирует базис для возникновения и развития языка. Язык, в свою очередь, не является просто зеркальным отражением реальности. Он обретает свою сущность в непрерывном циклическом движении: «вещь - дело - слово - дело - вещь» [Ильенков 2020: 385]. В этом процессе идеальный образ вещи постоянно видоизменяется, обогащаясь новыми смыслами и значениями. Человек, действуя в рамках определенного социального контекста, обращается к дискурсу как к инструменту осмысления своего опыта и преобразования окружающей действительности, используя слова, и только в результате практического действия, в котором эти слова обретают материальное воплощение (становятся вещью в смысле зафиксированной «формы деятельности человека» [Ильенков 2020: 395]), мы можем судить об их подлинном значении [Ильенков 2020: 147]. И эта функция языка универсальна, как универсальна и человеческая деятельность, выражаемая в том факте, что природа «служит, во-первых, непосредственным жизненным средством для человека, а во-вторых, материей, предметом и орудием его жизнедеятельности» [Ильенков 2020: 398]. И пока есть язык, нет нужды в особом скрещивании исследовательских логик Кембриджской школы и Ю. Хабермаса для помещения политических языков в контекст режимов публичности [Атнашев, Велижев 2018: 40] - история идей и споров будет наблюдаться с разной интенсивностью в любой культуре, и ключом к их пониманию будет фокус именно на этом непрерывном диалектическом взаимодействии языка, действия и объективной реальности. Заключение Таким образом, дихотомия социального и лингвистического контекстов, выявленная при анализе методологии Кембриджской школы, представляется неоправданной как для выявления первичности одного из них, так и для придания одному из них статуса «фона». Социальная ситуация, проходя через процесс идеализации в сознании через процессы обретения мировоззрения, превращается в социальную реальность в сознании исторических акторов, общественная деятельность которых создает лингвистическую ситуацию и предполагает совершение речевых актов. Однако данная цепь событий не является линейной. Задача историка состоит не только в том, чтобы проследить, «какими путями идет образование этих [идеологических] представлений» [Энгельс 1983: 16], но и обратный путь: от речевого акта к дискурсу, а от дискурса - к исходной социальной реальности и влияние первого на второе. Итак, человек может изменять дискурс, а может с помощью дискурса изменять мир. В этом смысле, насколько он успешно изменяет дискурс и насколько сам дискурс адекватно может изменить мир (т.е. может «осуществлять обмен веществ между очеловеченной и девственной природой» [Ильенков 2020: 391], а значит, объективно его отражать), настолько автор меняет мир и совершает действие при помощи слов, а следовательно, использует правильную дискурсивную стратегию. Для анализа этих стратегий и необходим инструментарий, который синтезировал бы качественный, контекстуалистский подход Кембриджской школы, количественный контент-анализ, социологическое исследование источников и данные других наук на основе материалистической диалектики. Совершенствование такого инструментария и его эмпирическая проверка в конкретных исторических исследованиях являются важными задачами для дальнейшего развития интеллектуальной истории. Ведь именно анализ дискурса, опирающийся на синтез различных методов, позволяет раскрыть нам бесчисленные сюжеты успешных и неуспешных попыток человека осуществить политическое действие при помощи слов - сюжеты, которые хранят в себе ценный опыт для понимания и преобразования мира здесь и сейчас.

About the authors

Georgiy R. Khudaybergenov

Lomonosov Moscow State University

Author for correspondence.
Email: 44geor44@mail.ru
ORCID iD: 0000-0002-9797-2230

student, Faculty of Philosophy

Moscow, Russian Federation

References

Supplementary files