The Phenomenology of War by Wilhelm Schapp

Full Text

Введение

Интересы феноменологии в их классическом звучании, так, как они представлены в идеях Брентано и Гуссерля, простираются в сущее и субъектное/субъективное. Уровень феноменологической рефлексии таков, что направленность на трансцендирование мира вещей дает возможность схватывать реальность во всем многообразии ее форм и явлений. Сама по себе явленность мира вещей становится одним из ведущих ракурсов феноменологии. В то же время атрибутивные характеристики человеческого коллективного и индивидуального бытия не только не уходят из зоны внимания феноменологии в силу их не-субъективного, а скорее объективного и закономерного выражения, а, напротив, продолжают занимать умы феноменологов. Нации, культуры и цивилизации, социальный и исторический опыт индивида и человечества осмысливаются в аспекте трансцендирования и предстают как «тренд феноменологии, состоящий во всеобъемлющем и настороженном внимании к миру вещей и окружающим его пространствам» [1. Р. 99].

Настороженность могут вызвать те объекты для изучения, которые по большей части сопряжены с политикой или идеологией, являясь по своей сути остро социальными или конфликтогенными. Любой феномен социального мира вызывает такую настороженность в силу своей повышенной общественной опасности. По словам Р. Вуда, «феноменология классического образца почти все время оказывалась перед лицом спорных социальных и исторических явлений, но всегда имела свой собственный подход к их анализу, в частности, трансцендирование схватывало саму природу этих явлений» [2. Р. 116]. Тем любопытнее взгляд феноменологии на проблематику войны. Исток этого интереса вполне объясним, и он совпадает со спорными историческими событиями и фактами, пришедшимися на конец ХIХ – первую четверть ХХ вв.

Рецепция человеческого опыта и значение гносеологического субъекта для познания мира вещей наложились на заметные для истории и обществ события, в ряду которых создание II Интернационала, объединенного союза Антанты, последующие Балканские войны и Первая мировая война наряду с Русско-японской войной не могли не оказаться в поле рефлексии мыслителей. Вместе с погружением в мир вещей и природу этого мира, а также с разработкой собственного метода феноменология не могла оставаться в стороне от столь заметных и противоречивых в своей сути явлений. Так складывались обстоятельства, что многие представители феноменологического корпуса были задействованы в этих событийных рядах и могли самолично наблюдать происходящее. Например, известно, что М. Хайдеггер служил солдатом в период мировой войны, М. Гейгер участвовал в еврейском подполье, в это же время В. Шапп занимал должность военного судьи и т.д. Помимо этого, многие из мыслителей-феноменологов не остались безучастными по отношению к проблематике войны в своей творческой и исследовательской деятельности: М. Шелер затронул военную тему в ряде своих работ – «Гений войны и немецкая война» (1915), «Война и устройство мира» (1916); М. Хайдеггер показал, что война нивелирует восприятие времени, в своей работе «Понятие времени в историзме» (1916), предшествующей ключевому труду мыслителя «Бытие и время»; Э. Штайн в своей диссертации «О проблеме эмпатии» (1916) сформулирует тезис о том, что «война делает человека страждущим точно так же, как и Бог – но война идет от зла, а Бог – от добра» [3. Р. 83].

Конечно, тема войны – широкая и сложная; между тем феноменология, по выражению Саулюса Генюшаса, не только не упрощает эту тему, но и предпринимает непростой ход ее погружения в методологическое пространство между феноменологической герменевтикой и метафизикой, но оставляя при этом зазор для практического поворота: война как опыт, который предстает в качестве объекта для трансцендирования [4. Р. 379, 381–383]. Становится очевидным, что война в качестве объекта для феноменологической рецепции порождает множественность смыслов и вариаций трактовок, но они преимущественно разворачиваются в ракурсе феноменологии истории. Закономерно, что исторический срез войны позволяет предельно расширить горизонт ее рецепции, передвинуть акценты в герменевтике с установления связей между элементами бытия на войну как полноценного и самостоятельного субъекта истории и субъектных/субъективных отношений. С другой стороны, открывалась перспектива онтологии войны, связующей воедино время, пространство и субъекта в них. Богатый исторический материал, собранный, говоря современным языком, в режиме онлайн, способствовал историзации взглядов на войну как на феномен бытия, но также и давал возможность схватывать мир вещей в противоречии исторического опыта, подчеркивающего значимость войны для истории, для демонстрации силы и воли народов и индивидов, и опыта экзистенциального, оценивающего войну с точки зрения сопротивления духа и переживания бытия. Тем любопытнее выглядят попытки развернуть проблематику войны в феноменологическом ключе, связать ее с явленностью мира вещей, показать, что феноменальность войны заключается не только в ее историзме и катастрофизме, но и в ее включенности в акт трансцендирования.

Исследовательская проблема, таким образом, состоит в преобладающем в научном дискурсе «свертывании» войны и военного (смысла) до некой точки в пространстве, времени или событийном локусе, когда анализ опирается на человеческий опыт – социальный, исторический, политический, что в значительной степени затрудняет идентификацию объекта исследования в его бытийном ракурсе, расширяющим границы понимания войны как мира вещей. Историзация войны в гуманитарном плане по-прежнему остается одним из ведущих направлений ее рецепции, однако в трансцендировании мира вещей, как отмечал Гуссерль, заключается «прорыв в сущее» и «такие явления, как война, революция или другие приобретают выраженное субъект/субъективное начало, точнее – разворачиваются в бытии как его неотъемлемые части» [5. Р. 66].

Не менее важен этический аспект исследования войны, связанный с абсолютизацией зла, насилия, нравственного выбора индивида, но данный ракурс, с точки зрения С. Брайтона, «дает убедительную трактовку моральных смыслов, но не сущностных, онтологических» [6. Р. 104]. Представляется в этой связи, что феноменологический взгляд на проблему в наибольшей степени отвечает ожиданиям «разомкнуть» повседневность войны и ее смыслов, очертить ее бытийность. В таком случае цель настоящей статьи заключается в выявлении оснований для рецепции феноменологии войны – оригинальной концепции с акцентом на развертывании войны в человеческом бытии. Речь идет о подходе В. Шаппа.

Работы одного из ранних учеников Гуссерля и малоизвестного представителя феноменологии Вильгельма Шаппа (1884–1965) содержат суждения и концептуальные положения, которые вполне могут считаться полноправной самостоятельной теорией войны, созданной Шаппом на стыке феноменологии истории и феноменологии права, но все же преимущественно выдержанной в тонах «общей феноменологии» с характерной для нее установкой на трансцендирование мира вещей.

Внимание Шаппа к теме войны было обусловлено и личными обстоятельствами (занимал должность военного судьи, имел опыт руководства отделом режима в министерстве обороны Германии), и градиентом развиваемого им направления – феноменологии истории, в рамках которого мыслитель «поворачивал» историю к человеку, обнажая ее (истории) субъектность. По замечаниям некоторых исследователей, Шапп «чувствовал, что история – это не только явленность мира вещей, но и явленность бытия субъекта» [7. Р. 47]; «война и есть явленность мира, но ее трансцендирование невозможно без участия субъекта, ведь война – это не космос или вселенная, которые и есть явленность без субъекта» [8. Р. 48].

Оригинальность идей Шаппа относительно феноменологии войны определяется поворотом от истории к сущностному, субъект/субъективному – как известно, являющемуся одним из важнейших концептов всей феноменологии.

 Война и явленность мира вещей: находка В. Шаппа

В 1921 г. Вильгельм Шапп выпускает один из своих основных трудов «Вовлеченный в истории. К бытию человека и вещи» («In Geschichten verstrickt. Zum Sein von Mensch und Ding»), который многократно впоследствии им уточнялся вплоть до последнего прижизненного издания 1953 г. В нем был выделен не очень большой по объему раздел, посвященный феноменологии войны; он начинается с предисловия о том, что «война как исторический факт вбирает в себя времена и пространства, ценности и идеи, но она тем не менее остается миром вещей, подлежащим трансцендированию – схватыванию (явленности)» [8. Р. 88]. Озвученный тезис Шапп будет предельно внимательно отстаивать в течение всей своей творческой судьбы – он в том или ином виде обозначится во всех его работах, главным образом для единственной цели: показать, что история дает богатейший материал для переживания бытия, но само это переживание обостряется многократно в условиях войны, «обращенной теперь к субъекту, воспринимающему вовсе не этот напряженный мир истории, а еще более сложное устройство мира, в котором вещи схватываются в их явленности» [8. Р. 91]. Примерно в таком же ключе Шапп формулирует свой тезис в трактате «Вклад в феноменологию восприятия» (1910) [9. Р. 112] – более ранней по сравнению с «Вовлеченным в истории» работе, что позволяет установить перекличку идей о войне (рецепции войны) и в плоскости историзации, событийности, и в контексте феноменологического подхода. В дальнейшем Шапп станет следовать рецепции войны на протяжении всего творческого пути. При этом, как замечает корейский автор П.К. Ха, Вильгельм Шапп идею о напряженности бытия и его переживании воплотил в положении о трансцендировании мира вещей, распространив его и на войну как особое явление. С точки зрения исследователя, Шаппу «удалось найти свою меру, указав на то, что трансцендирование открывает завесу бытия и обнажает сущность мира вещей, точно так же как война или история» (курсив мой. – Е.П.) [10. Р. 68]. Находка Шаппа в том и заключается, что война и есть мир вещей, а следовательно, акт трансцендирования направлен на ее схватывание. Такой ракурс отслаивается от привычного хода рассуждений в русле феноменологии истории, акцентирующей самодостаточность истории и исторического факта по отношению к какому-либо уровню человеческого индивидуального и коллективного бытия.

Тезис о войне как мире вещей, схваченных в бытии, присутствует и в более поздней работе Шаппа «Новая наука о праве» («Die neue Wissenschaft vom Recht») (1930) [11. Р. 112]. Здесь мыслитель заостряет внимание на том обстоятельстве, что «явленность мира вещей не зависима от субъекта; можно ли точно так же выразиться по поводу войны? Трансцендирование мира вещей отражает бытие, война и есть часть бытия, значит, она не следует за субъектом» [11. Р. 131]. Так или иначе, Шапп последовательно во всех приведенных случаях увязывает в единое войну и акт трансцендирования мира вещей: субъект переживает войну, страдает и «испытывает ужасные муки перед лицом истории, но война, оборачиваясь миром вещей, испытывает и само бытие…» [11. Р. 133]. Становится понятно, что находка философа – это отстаивание «конвертации» войны в мир вещей, явленность которого достигается в акте трансцендирования. В действительности, отстаивать свою позицию Шаппу пришлось в ответ на критический выпад Гуссерля, прозвучавший в письме, написанном по поводу присланной Шаппом статьи в первый номер только что созданного в 1913 г. журнала «Феноменологические исследования». Неизвестно, какое название носила эта статья – Гуссерль нашел содержащиеся в ней основные положения феноменологии войны «столь резкими и апологетичными, будто бы война и есть сама трансценденция, а все остальное – природа, космос, небо – к ней только прилагаются» [12. Р. 120]. К словам Гуссерля не прислушаться было невозможно, однако Шапп отреагировал на это суждение следующим образом, сделав, это, правда, деликатно, не вступая в дискуссию: «действительно, одно несомненно – мир не обходится без войны, а она в свою очередь эти миры разительно разделяет, и собрать их затем невозможно» [12. Р. 127]. Этот аргумент Шапп «привязал» к рассуждениям о правовой реальности, в которой мир вещей явлен субъекту, в отличие от войны, которая непосредственно субъектом не схватывается. Такой ответ был адресован «дорогому г-ну Эдмунду Г.» [12. Р. 127]. К слову сказать, статья Шаппа так и не была опубликована ни в первом номере «Феноменологических исследований», ни в последующих. Вероятно, заочно между учителем и учеником спор все же продолжался, но не в публичном пространстве и за скобками каких-либо официальных встреч.

В дальнейшем Шапп как будто бы все время искал достаточные аргументы для Гуссерля; это чувствуется по тому, как мыслитель развивал свои идеи относительно войны, мира вещей и их явленности. «Заочные» аргументы всегда находились, создавалось даже впечатление, что Шапп наращивал мощь своих доказательств, поступательно двигаясь к утверждению о том, что война и есть мир вещей, явленность которых разворачивается в переживании бытия.

Основной вопрос феноменологии войны, как это представляется С. Брайтону, заключается в допущении возможности «переключить» акт трансцендирования на ключевой феномен – войну. С его точки зрения, «бытие раскрывается в известных объектах трансцендирования, например, природе и космосе, но войну невообразимо представить себе в этом списке, если только не склониться к абсолютизации ее бытийного начала» [6. Р. 103]. Шапп лишь в предисловии к «Вовлеченному в истории» выразил некоторое сомнение относительно постановки войны в один ряд с «полноценными объектами трансцендирования, сущность которых не познаваема в отличие от войны с ее выраженными атрибутивными свойствами» [8. Р. 11], однако в дальнейшем подобных сомнений уже не возникало. На всем протяжении своей работы он только усиливал аргументацию по поводу необходимости «абсолютизировать войну» как явленность мира вещей, следовательно, допуская возможность и необходимость трансцендирования наряду с другими основаниями человеческого бытия. Возможно, такую убежденность Шаппа подкрепила известная работа К. фон Клаузевица «О войне» (1816–1831) – в ней среди прочих аргументов развертывания войны предлагался «бытийный», но «вблизи духа и силы человека, его представлений об абсолютном и мимолетном» [13]. Нельзя также отвергать возможность обращения Шаппа к идее Гегеля, представлявшего этику войны, но с акцентом на поиске ее бытийных оснований и отсылкой к нравственному моменту войны, «которую не следует рассматривать как абсолютное зло (Übel) и чисто внешнюю случайность, коя тем самым имеет свое случайное основание в чем угодно — в страстях власть имущих или народов, в несправедливости и т.п., вообще в том, чего не должно быть» [14. С. 395]. Закономерно, что Гегель с точки зрения морально-нравственного императива рассматривает войну как своего рода водораздел добра и зла, но Шапп имел в виду абсолютизацию войны в аспекте трансцендирования мира вещей. По сути, у Шаппа война преломляется в бытии и даже «смыкается с другими его истинами – априорностью, субъект/субъективным началом» [8. Р. 77]. Находка (убеждение) Шаппа вела не к абсолютизации добра и зла, а к категоризации войны как явленности мира вещей.

В разных работах мыслителя находим взаимосвязанные положения, которые подкрепляют направленность выстроенной им феноменологической концепции. Конечно, рубрикация феноменологии более четко прослеживается в «Вовлеченном в истории» (§ 2.2 – война как событие; § 2.5 – война как чуждое и первый опыт; § 2.6 – переживание и восприятие войны; § 2.6.2 – акт трансцендирования: явленность отчужденного войной; § 2.6.4 – явленность мира вещей: война и абсолютное; и др.), однако и в других работах сформулированы некоторые идеи, в которых явно видна ориентация мыслителя на определение войны как явленности мира вещей. Так, например, рассуждая о праве субъекта на историю и ее событийность, Шапп в «Новой науке о праве» дает определение войны и как события, и как явленности: (1) «сгущение событий наблюдаемо в войне – когда каждый на себе ощутил влияние такого сгущения, он почти наверняка столкнулся с войной» [11. Р. 93]; (2) «война не абсолют зла и его главная сила, в явленности вещей она раскрывает всю изнанку бытия – не факты и события здесь имеют цель, а переживание бытия» [11. Р. 100]. Лишь на первый взгляд данные определения выглядят не согласующимися друг с другом в части историзации и событийности войны – Шапп одновременно опирается и на положения феноменологии истории, в которой не только факты сами по себе имеют значение, но и опыт субъекта в постижении их сущности; с другой стороны, события априорны в явленности вещей – их сущность предстает как данность, а развертывание мира вещей обусловливает переживание бытия.

По мысли профессора Кентского университета Марка Джилкса, «война должна быть феноменологически обоснована» и, выступая «как особый способ развертывания сущего в мире вещей», она явно не согласуется с абсолютизацией зла или какими-либо иными абсолютами, «предписанными бытием» [15]. Джилкс опирался в своих рассуждениях на работы Хайдеггера, Мерло-Понти и Гадамера, однако ключевой фигурой в этих рассуждениях мог бы стать и Вильгельм Шапп. Для Джилкса эмпирической базой рассуждений стал опыт военных действий в Афганистане, для Шаппа – первой Мировой войны; различия в объектах восприятия разных войн и совершенно несхожих эпохальных феноменов тем не менее привели ученых к практически идентичному выводу: война есть явленность мира вещей, и ее трансцендирование открывает, по выражению Джилкса, «горизонты миропорядка» [15].

Война как субъектное/субъективное

Немецкий философ Г. Люббе, опираясь на феноменологию истории Шаппа, стал рассматривать кладбище как «источник истории человека», как атрибут историзации человеческого опыта [16. С. 360]. Но для Шаппа в основании истории лежит событийность как данность: «трансцендирование истории» происходит помимо вмешательства субъекта – «равно так же, как происходит трансцендирование явленности мира вещей, где субъекту нет места – он не является кем-либо иным, кроме как наблюдателем истории и мира вещей, стоящего за ней» [9. Р. 103]. Единственной уступкой субъекту, не вмешивающемуся в историю и тем более в ее трансцендирование, Шапп называет овладение мудростью, дающей «право переживания бытия, необходимого для прозрения» [9. Р. 106]. Мудрость субъекта позволяет постичь эстетический опыт [17. С. 825–827], но и переживать бытие в развертывании исторических фактов и событий. Эту аллюзию, возникшую в русле феноменологии истории, Шапп затем перенесет и в феноменологию войны, сделав ее одним из оснований своих теоретических построений, в частности, закрепив прочность следующего тезиса: «если переживаются факт и событие, как и вся история человека и мира, то тем более переживается война, но это переживание вовсе не эмоционально-чувственное, а трансцендентное, исходящее от самого бытия» [8. Р. 110]. В таком случае война предстает в двух ипостасях: 1) как явленность мира вещей; 2) как субъектное/субъективное начало бытия; однако обе интерпретации не позволяют в полной мере идентифицировать своеобразие такого феномена как война – и Шапп это обстоятельство, разумеется, учитывал. Для него они стали отправными точками развертывания концепции с акцентом на трансцендировании войны. Для уточнения своей позиции мыслителем были внесены две поправки: во-первых, война как явленность мира вещей не иссякает и не переходит в иные состояния – «она схватывается в бытии как его фундамент, при этом сущее – Вселенная, Космос, Бог и другое – проникает во все слои мира вещей и так глубоко, как невозможно обозреть, война же лежит на поверхности» [8. Р. 111]; во-вторых, война «на поверхности» наиболее приближена к субъекту, «развернута к нему, как если бы трансцендирование мира вещей предназначалось для какого-либо субъекта, а не происходило само по себе как данность и феноменальность сущего» [8. Р. 112]. Таким образом, Шапп создает концепцию войны, равно удаленной от субъекта и приближенной к нему. Этот любопытный ракурс позволил мыслителю трактовать войну как субъектное/субъективное начало.

Разворот войны к субъекту, с одной стороны, удерживает Шаппа в формате феноменологии истории с ее эпицентром событийности и фактичности – «человек и война/человек на войне», однако субъектность войны проявляется и в иных особенностях. Главная из них – соотнесенность субъектного и субъективного. При этом Шапп продемонстрировал, когда война развертывается в их противопоставлении, а в каком случае – в их единстве. Между тем в обоих вариантах война предстает как явление, «трансцендентность которого связана с субъект/субъективным началом» [8. Р. 114]. Но в такой формулировке вовсе не очевидным является то обстоятельство, что речь идет именно о войне: акту трансцендирования подвергается мир вещей в многообразии его проявлений – от этого сама сущность бытия не меняется, равно как и мир вещей остается прежним как данность (априорность). В связи с этим сомнением Шапп, по-видимому, и пришел к необходимости ввести дополнительный, но в то же время определяющий фактор для идентификации войны через трансцендентный акт. Таким фактором становится переживание бытия, а субъект/субъектное начало в нем, по словам Кристин Сильвестр, «раздвигает границы войны до вселенского масштаба, но всякий раз возвращает ее к субъект/субъективному началу» [18. Р. 79]. Учитывая такой подход, можно выделить три вектора идентификации войны через субъектное/субъективное начало у Шаппа.

(1) Война → субъектное/субъективное; как пишет Шапп, «война развертывается по отношению к субъекту, но, осознаваясь им как испытание и катастрофа, объективируется и поэтому ускользает в своей сути – только субъективный опыт позволяет субъекту видеть в войне ее неизбежность – она „врастает“ (hineinwachsen) в бытие, становясь ее неотъемлемой частью» [8. Р. 117]; стоит отметить, что направленность войны «к субъекту», ее развертывание в его направлении указывает на ее самодостаточность и трансцендентность – война в ряду других основ бытия проникает во все сферы устройства мира, сама являясь миром вещей. По этому поводу Х. Зепп подчеркивает: феноменология Шаппа решала сложную задачу вывести «предмет рецепции из-под обстрела социальности, политики, экономики и развернуть войну к бытию» [19. Р. 780]. Таким образом, война «развертывается» к бытию как отклик на его трансцендентность.

(2) Война ← субъектное/субъективное; переживание бытия расценивается как акт трансцендирования: «всякая бытийная основа переживаема сущностно, в результате переживания бытия не появляется какого-либо нового знания или чего-либо эфемерного, закрытого или открытого, не наблюдается и неупорядоченных смыслов – переживание бытия вовсе не выплеск эмоций, оно является актом трансцендирования и связью с бытием» [20. Р. 66–67]. В таком случае субъектное/субъективное начало развертывается как данность войны – Шапп определяет для этого две причины. Первая заключается в том, что война преломляет субъективное отношение к реальности: «она наполнена субъективным содержанием, поэтому опознаваема как данность и нарушение миропорядка» [8. Р. 124], вторая причина – в трансцендировании мира вещей: «война, как и миропорядок или мир вещей, есть данность бытия» [8. Р. 124]. Шапп последовательно раскрывает содержание войны как интенцию субъектного/субъективного начала: «нет необходимости оценивать мощь и силу войны, она предстает как субъективное начало бытия, стираемое все грани каких-либо физических, моральных и иных границ» [8. Р. 124].

(3) Война ↔ субъектное/субъективное; мир вещей в акте трансцендирования раскрывает свою сущность – война же, как полагает Шапп, одновременно развертывает субъектное/субъективное начало бытия, но и скрывает его как «всякое трансцендентное не познаваемое» [9. Р. 111]; в таком случае логично предположить, что война в представлении мыслителя «замыкает» в себе бытие, является его своеобразным проводником, что вполне закономерно, если иметь в виду известную отсылку феноменологии к непременному условию трансцендирования – субъектному/субъективному началу бытия [21. Р. 233–256].

На первый взгляд может показаться, что в подходе Шаппа больше самой феноменологии как области познания, чем непосредственно рецепции войны – очень уж он сосредоточен на «вписывании» войны в формат феноменологического анализа. Такое впечатление, по-видимому, следует из желания «вписать» феномен войны в сущность бытия и, сделав ее объектом трансцендирования с акцентом на раскрытии субъектного/субъективного начала, поставить ее в один ряд с другими сущностными основами бытия – Космосом, Вселенной и т.д. Вместе с тем важно иметь в виду, что феноменология войны – это вовсе не повторение фактов и описание событий; по заверению самого немецкого мыслителя, «не следует войну рассматривать в перекличке с конкретными событиями и обстоятельствами, мы ставим совершенно иную цель – показать, насколько война становится неотъемлемым – подчеркиваю: неотъемлемым бытийным основанием. Собственно, она и есть мир вещей, в котором преломляется бытие…» [8. Р. 133]. Кроме того, в одном из писем, адресованных Курту Ставенхагену, другому представителю феноменологии и ученику Гуссерля, Шапп признается, что любой выход за рамки феноменологического дискурса возвращает его в морализацию войны и ее этическую рецепцию, но при этом сам Шапп этого хотел бы избежать: «Под влиянием Гегеля совершенно невозможно уйти от морально-нравственного поворота – конечно, война – это более, чем этическое и историческое, но важно понять, какое место она занимает в бытии, в развертывании мира вещей, в сущности сущего» [5. Р. 56, 58]. Это при том, что Шапп, будучи военным судьей, должен был принимать решения, руководствуясь моральными принципами и прежде всего принципами справедливости и равенства. Между тем, как замечает Даниэль Нуччилли, судебный опыт Шаппа, напротив, обострил его концептуальную позицию – в исследовании феномена войны более всего должна была проявиться инерция историзации, однако Шапп вывел свой предмет изучения на иной уровень – онтологический, а «феноменологический ракурс позволил ему представить войну как „вид на бытие“, переживаемое как данность» [5. Р. 77].

 Заключение 

Феноменология войны Шаппа, конечно же, не первый опыт раскрытия данного явления в формате феноменологии как таковой – почти все мыслители рубежа ХХ–ХХI столетий закономерно так или иначе обращались к проблематике войны. Однако Шаппу удалось предложить свой оригинальный подход: он представил войну как явленность мира вещей, описав ее разворот к сущему, по сути, сделав войну неотъемлемой частью бытия, проявления его субъектного/субъективного начала, избежав при этом инерции фактической конкретизации, событийности, оставив за скобками своих суждений этический контекст, включая использование дилеммы добра и зла, классической для рецепции войны в морально-нравственном аспекте. Сосредоточенность на том, как война становится «видом на бытие», «переживанием бытия», «самим актом трансцендирования», позволила мыслителю выстроить свою систему, в которой исследуемый феномен разворачивается сущностно как данность. Шапп не использовал понятие априорности, но из его системы (концепции) тем не менее можно проследить эту интенцию: война, действительно, есть данность, в акте трансцендирования она развертывается наряду с таким субстанциональными основаниями бытия как Вселенная, природа и другими.

About the authors

Evgeniy A. Popov

Author for correspondence.
Email: popov.eug@yandex.ru
ORCID iD: 0000-0003-3324-8101
SPIN-code: 4672-6381

DSc in Philosophy, Professor, Professor of the Department of Sociology and Conflictology

References

Supplementary files