Роман Донны Тартт «Тайная история» в контексте кризиса постмодернизма

Полный текст

Введение

Первый роман современной американской писательницы Донны Тартт «Тайная история» (Donna Tartt, The Secret History) вышел в 1992 г. и стал всемирной литературной сенсацией: an immediate critical and commercial success, one of those rare novels that makes as much of a splash in literary circles as it does on the bestseller lists (Thorp, 2022). По прошествии трех десятилетий роман все еще остается дискуссионным не только в научной среде, но и в медийном пространстве. Новый всплеск интереса к произведению произошел под влиянием интернет-пространства и включил в круг поклонников творчества Тартт a whole new generation Z (Thorp, 2022). «Тайная история» оказалась романом, объединившим не только разные поколения, но и культурные традиции.

Роман «Тайная история» Д. Тартт включается в контекст эпохи смены эстетической парадигмы, когда постмодернистский дискурс постепенно нивелируется, а характерные черты постмодернистской литературы, такие как утрата историчности, насилие симулякров, стратегии деконструкции и бунта, постепенно теряют свою привлекательность, превращаются в своего рода штампы. Намечаются пути преодоления «безучастной иронии», «бессодержательности» постмодернизма (Морозов, 2019), поиск духовной глубины или же возвращение к ней. Радикальное отрицание и постмодернистская чувствительность порождают чувство незащищенности (Hebdige, 2003), происходит отчуждение субъектности за счет ее детерминации внешними социальными конструктами (Rectenwald, 2021). Повсеместное ощущение напряжения и упадка актуализируют темы насилия (роман «Американский психопат» Б. Эллиса, 1991), расторгнутой и дискретной реальности («Лавина» Н. Стивенсона, 1992; «Подземный мир» Д. Делилло, 1997), трансгуманизма («Вакуумные цветы» М. Суэнвика, 1987).

Из критики позиции отрицания исходят характерные для американской литературной практики 1990 гг. тенденции возрождения традиционных форм, синтеза экспериментального и традиционного стилей, акцентуации личностного начала и расширения канона путем включения в него ранее маргинализированных голосов, мультикультурности. По мнению Т. Савваса и К. Коффмана, примерно с 1989 г. американская литература обращается к художественному правдоподобию, анализу материальной природы текста, свободе от иронического модуса (Savvas, Coffman, 2019).

Дебютный роман Д. Тартт возникает в обстановке уязвимости постмодернистского сознания – пространство произведения еще подчиняется игровому началу, деконструкции и интертекстуальным включениям, но уже намечает будущие тенденции метамодернистской литературы – особую субъектность, отход от языкового детерминизма постструктуралистов. Г.И. Лушникова отмечает, что «граница между постмодернизмом и пост- постмодернизмом весьма размыта, достаточно сложно провести демарка­ционную линию между конкретными произведениями по этому параметру. Задача усложняется тем, что даже в творчестве одного писателя прослеживается смешение отчетливо выраженных черт постмодернизма и новых тенденций, описываемых в рамках пост-постмодернизма <…>» (Лушникова, Осадчая, 2021, с. 204).

Результаты и обсуждение

Роман «Тайная история» Д. Тартт в парадигме постмодернизма

«Тайная история» становится переходным произведением, поскольку синтезирует черты двух культурных и мировоззренческих систем. Рассмотрим, какие постмодернистские установки реализованы в дебютном романе Донны Тартт.

В литературоведческом дискурсе в «Тайной истории» проблематизируется природа соотнесенности этических категорий. Однако акцент на морализаторском начале представляется неверным, поскольку роман, в большой степени соответствующий постмодернистскому мироощущению, выходит за рамки противопоставления добра и зла. Cтоит вспомнить показательный момент травестирования сюжета «Преступления и наказания» в тексте Тартт: в сцене перед похоронами Банни, когда Ричард при виде слез отца убитого студента внутренне глубоко кается в содеянном: Oh, God… God help me, I’m sorry (Tartt, 2004, p. 357), но в следующем абзаце трагическое напряжение резко снижается недовольными бытовыми восклицаниями мистера Коркорана, а завершает неожиданное эмоциональное изменение неуместное в состоянии траура предложение отца выпить пива: Any of you kids care for a beer? (Tartt, 2004, p. 358). Далее художественное пространство вновь выравнивается и возвращает исповедальный нарратив: I killed the old pawnbroker woman and her sister Lizaveta with an axe and robbed them (Tartt, 2004, p. 365).

Такой разрыв в тональности текста характерен для постмодернистского художественного письма. Сознание рассказчика Ричарда, моделирующее действительность, сталкивается с внешним вмешательством и порождает неодно­значность восприятия – общее настроение внутреннего покаяния и проживания вины обрывается, возникает ситуация «неопределенности». Категория истинности в постмодернистском произведении размывается, исчезают четкие бинарные оппозиции. «Тайная история» как постмодернистский текст не центрируется вокруг идеи «преступления – наказания», а смещает границы устойчивых представлений.

Категория прекрасного в романе принимает облик ужасающего, отвратительного и мортального: Death is the mother of beauty, terror, terrible (Tartt, 2004, pp. 38–39). Куртуазное восхищение и преклонение Ричарда перед Камиллой сменяется животным вожделением, жаждой насилия. Божественное и сакральное предстает не как организующее и упорядочивающее начало, а как первородная и жестокая сила: let God consume us, devour us, unstring our bones. Then spit us out reborn (Tartt, 2004, p. 38). Проявляет себя и постмодернистская чувствительность, которая создает сплошную относительность художественного текста. Уязвимое и восприимчивое сознание Ричарда акцентирует детали, смещает фокус, вызывает сомнения в происходящем. Все повествование выстраивается на полутонах, жизнь предстает рассказчику ускользающей, неясной, утверждается невозможность ухватить реальность: couldn’t quite get the drift of (Tartt, 2004, p. 143).

Пространство текста романа «Тайная история» конструируется посредством болезненного сознания, мифологических и интертекстуальных элементов и описаний переходных состояний сна и болезни. Размытые границы между реальностью и сном/бредом, а также прерывающееся время соответствуют постмодернистской эпистемологической неуверенности. Подобно делезовской rhizome, беспорядочно переплетенным и несвязанным побегам, текст Тартт разветвлен, полон лабиринтов из комнат и коридоров, разрозненных предметов, интерьерам свойственна пейзажная текучесть. Сюжетность стремится к хаотичности – желание студентов жить вечно воплощается через попытку воссоздать дионисийскую мистерию, разрушить рамки привычного бытия, деконструировать личность и освободиться от эго: lose this maddening self, lose it entirely (Tartt, 2004, p. 34). Разрозненность внешняя поражает и сознание рассказчика, что клиницизируется шизофреническими симптомами. Ф. Джеймисон в статье «Постмодернизм и общество потребления» определяет шизофрению как одну из характеристик постмодернистского сознания, понимая под ней «опыт изолированных, разъединенных, дискретных материальных означающих, которые не удается связать в последовательный ряд» (Jameson, 1987, p. 119). Подобным образом мозаичное мышление Ричарда, выхватывающее и концентрирующее конкретные образы пространства, смешивает и деформирует их – они то застывают, то размываются. Художественное пространство романа лишено структурного и образного постоянства, пост­модернистски «чуждо жесткости и замкнутости концептуальных построений» (Чотчаева, Сосновский, 2017, с. 179). Текст Тартт представлен как «гипер­реальность», где «фантазии становятся фактами, традиционные знаки утрачивают значение, а люди выглядят потерянными и отстраненными от мира, который кажется им фальшивым, словно кино» (Litzler, 2013, pp. 32–33).

Еще одна черта постмодернизма в романе «Тайная история» – интертекстуальность. Ю. Кристева, продолжая идеи М.М. Бахтина, определяет такую контаминацию текстов, как «постоянный диалог». Д. Тартт создает высоко аллюзивное пространство, отсылающее не только к произведениям антич­ности, но и к средневековой, реалистической и модернистской литературе. Такой плотный и активный интертекст создает смысловую многослойность произведения и расширяет интерпретационное поле. Посредством этого воплощается постмодернистская идея множественности действительности – повествование озаряется слепящим блеском – a dazzle of fractured color (Tartt, 2004, p. 25) – прошлых эпох. Художественная реальность «Тайной истории» находится в неразрывной связи с множеством других литературных традиций, преломляющихся и видоизменяющихся в сознании рассказчика: «В изложении Ричарда переписывается или переиначивается смысл исходного текста, так как он вырывает из контекста сцены и фразы на свое усмотрение...» (Hargreaves, 2001, p. 60). Произведение воссоздает ряд литературных и культурных практик – древнегреческих мистерий, похоронных обрядов, жертвоприношений, средневековых куртуазных правил, военных сражений и отчаян­ного веселья jazz age.

Многослойность и неоднородность романа также связана с характерным постмодернистским сломом грани между высоким и низким искусством, которое отсылает к лиотаровскому «закату метанарраций», деконструкции канона и крахом больших идей в культурном пространстве. В контексте жанровой природы текст представляет смесь «высоких» (философский роман, социальная сатира, роман воспитания) и «низких» (детективный триллер, мелодрама, университетский роман) жанров (Mäkelä, 2022, p. 1505). Явления массового искусства проникают в поле большой литературы, создавая особую ситуацию разделения планов чтения: рецепция произведения может осуществляться на разных уровнях, с декодированием тех смыслов, которые способен уловить читатель. В духе постмодернистской иронии Д. Тартт синтезирует элементы элитарной акаде­мической и вычурной китчевой культуры. Китчевость вгрызается в монументальность происходящего – мистериальное действо, убийство и ритуальное очищение скрываются под вывеской Burger King, постерами The Fleshtones и вырезками из журналов на дверях комнат в общежитии.

Можно отметить, что поэтика романа «Тайная история» соответствует многим чертам постмодернистского мироощущения – отсутствию структурированной модели мира, хаотичности, полидискурсивности, смешению массовой и элитарной культуры. Сознание рассказчика дискретно, оно моделирует мир, не подчиненный четким морально-этическим категориям.

Кризис постмодернистских установок в романе как поворот к метамодернистскому мироощущению

Несмотря на большое влияние постмодернистской эстетики на «Тайную историю», в произведении прослеживаются черты перехода к новой культурной эпохе. Четкое разграничение постмодернистского и метамодернистского дискурсов вряд ли осуществимо, однако можно утверждать, что попытка увидеть в дебютном произведении Д. Тартт черты становящейся художественной парадигмы продуктивна.

Метамодернизм – одна из современных концепций, стремящихся охватить и зафиксировать реальность после заката постмодерна. Термин закрепился в научном дискурсе с выходом в 2010 г. эссе «Заметки о метамодернизме» Т. Вермюлена и Р. ван ден Аккера, в котором авторы попытались описать структурные культурные явления, берущие начало в 1990 гг. Концепция возникает в ответ на крах идей децентрированности и отсутствия истинности, когда постмодернизм, нивелировав субъективное переживание и психологизм, начинает изживать себя. Метамодернизм декларирует отказ от жестокой иронии, равнодушия, имитации, цинизма и непрерывной игры, предлагая «возвыситься от банкротства постмодерна» (ван дер Аккер, 2020, с. 45), «реконструировать, возродить дискурс и великие повествования» (Сербинская, 2017). Это поиск «глубины и духовности» в условиях общества потребления, ядерного кризиса и экологической катастрофы. Метамодернистское сознание вырастает «на обломках сюрреализма и множественности ХХ в.», стремится «дать человеку надежду на жизнь после симулякров» (Сербинская, 2017).

Ключевыми концепциями направления становятся «новая искренность», возвращение историчности, принцип «осцилляции» (колебаний между иро­нией и неоднозначностью постмодерна, «энтузиазмом» и надеждой модерна), переход к неоромантизму и магическому реализму. В романе «Тайная история» лишь намечаются определенные переходные тенденции, а поворот к мета­модернизму выражается во внутреннем конфликте самих постмодернистских идей.

В противовес кризису постмодернистской иронии, отобравшей у общества возможность искренней репрезентации и глубокого чувствования, возникает особая субъектность метамодернистского сознания, которое обостряет проблему личного ощущения. Появляется потребность в подлинных историях, психологизме, отходе от главенства конструкции в сторону содержания. История Ричарда – ретроспективное проживание травмы, концентрированное страдание, вокруг которого сосредоточена личность рассказчика. Жизнь рассказчика расколота – детские годы были насильственно уничтожены им в памяти, взрослая жизнь обернулась одиночеством и социальной изоляцией.

Мир-коллаж романа управляется старыми и новыми богами, христианской моралью и древнеиндийскими представлениями, стройностью античной мысли и разрозненными впечатлениями модернизма. В этом пространстве смерть предстает продолжением лабиринта жизни, которое не прекращает страдание и не дает ответов. Ричард тяжело переживает свою несостоятельность, пытается найти точку опоры в компании друзей. Глубокая рефлексия рассказчика – это не постмодернистская игра, а скорее поворот к метамодернистскому чувствованию, эмоциональному надрыву. Ричард стремится зафиксировать переживание вины, не находя для него подходящего вербального выражения. Состояние и поведение студентов Джулиана после убийства Банни – метамодернистское мерцание. Никто из них не говорит прямо, что чувствует и переживает, поскольку постмодернизм отобрал у человека слова для искреннего высказывания. Герои переживают этический опыт «чувства вины», который, по Л. Витгенштейну, не поддается вербализации, поскольку является «сверхъестественным» (Витгенштейн, 1989, с. 224), глубоко личным и ускользает от мира языка. Попытка вновь заговорить о нем является метамодернистским желанием вновь проникнуть в субъективное, внутреннее сознание.

Переходной чертой романа становится невозможность создания устойчивой общности наряду со стремлением к ней. Постмодернистское сознание фрагментарно, его связи с окружающими непрочны. Философ Бён-Чхоль Хан, анализируя общество последних десятилетий, отмечает слом оппозиции «Я» и «Другого», что приводит к разрушению социальных отношений и «глубокой усталости» (Хан, 2023). Метамодернизм противопоставляет разрушению личности и разрозненности потребность в социализации, реагируя на обострившуюся в обществе идею индивидуализма и личной ответственности. «Тайная история» во многом является исследованием природы и границ дружеской общности, возможности выстраивания близости в современном мире. Ричард стремится обрести чувство принадлежности и единства в «стране забвения, своеобразном перекошенном раю, где прежние ориентиры были узнаваемы, но расположены слишком далеко друг от друга, разбросаны в пространстве» – an amnesia-land, a kind of skewed Heaven where the old landmarks were recognizable but spaced too far apart, and disarranged (Tartt, 2004, p. 346). Интенсивное ощущение инаковости порождает у него желание влиться в общество студентов Джулиана. От идеализации друзей Ричард приходит к осознанию их индивидуальных характеров и переживаний. Отношения студентов Джулиана болезненные и обостренные – в попытках найти корень их связи Ричард выдвигает множество предположений: And if love is a thing held in common, I suppose we had that in common, too (Tartt, 2004, p. 7), At one time I had liked the idea, that the act, at least, had bound us together; we were not ordinary friends, but friends till-death-do-us-part (Tartt, 2004, p. 425). Признание зависимости проживается рассказчиком мучительно: I missed them more than I would have admitted (Tartt, 2004, p. 140). Любовь и страх, ненависть и забота остаются невысказанными, утаенными – проявляется все та же проблема постмодернистской отчужденности личности, кризиса языка.

Общение в группе строится на контрастах и крайностях, включающих и эротическое влечение, и зависть, и жестокость. Но главное, что объединяет студентов-классиков, – стремление вырваться из мира пластиковой бездушности современности, остаться юными, забальзамировать опыт общности, вечно «жить и знать, что все останется в точности таким же, как сейчас».

Заключение

Роман Д. Тартт «Тайная история» отражает наметившийся в литературе последнего десятилетия ХХ в. кризис парадигмы постмодернизма. Характерные для постмодернизма художественные приемы ярко проявляются в этом произведении, но намечаются и новые тенденции. Постмодернистская эстетика выражается в деформации художественного пространства, неустойчи­вости представлений о границах добра и зла, восприятии реальности через призму искаженного сознания, болезненной иронии. Активное использование интертекстуальных включений, взаимодействие которых оказывается принципиально важным для формирования смыслового поля романа, также является характерной чертой постмодернизма. В то же время иронии сопутствует стремление к искренности и духовности, а моральный нигилизм сосуществует с душевными терзаниями и раскаянием.

Таким образом, роману «Тайная история» присуща не только постмо­дернистская раздробленность и текучесть, но и обращение к внутренней трагедии. Роман Д. Тартт включается в контекст литературы травмы, неприятия хаотичной и безликой современности, экзистенциального страха смерти и одиночества. В произведении актуализируется не постмодернистское ироничное и абстрагированное сознание, а ранимое и чувствительное метамодер­нистское.

Об авторах

Полина Алексеевна Табакова

Национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики»

Email: patabakova@edu.hse.ru
ORCID iD: 0009-0005-5159-398X

студент факультета гуманитарных наук

Российская Федерация, 603155, Нижний Новгород, ул. Большая Печерская, д. 25/12

Анна Юрьевна Перевезенцева

Национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики»

Автор, ответственный за переписку.
Email: aperevezentseva@hse.ru
ORCID iD: 0000-0001-5351-2008
SPIN-код: 1277-6277

кандидат филологических наук, доцент департамента литературы и межкультурной коммуникации

Российская Федерация, 603155, Нижний Новгород, ул. Большая Печерская, д. 25/12

Список литературы

Дополнительные файлы