The governor and other representatives of Roman authority in the province: between collaboration and conflict

Full Text

Введение Отношения между римским наместником[15] и другими представителями центральной власти в провинции носили довольно противоречивый характер. С одной стороны, здесь далеко не всегда можно обнаружить признаки некой «вертикали власти», когда назначенцы Рима могли бы рассматриваться и как исполнители поручений наместника, зависимые от него, подотчетные ему. В то же время в ряде случаев наместник на более или менее постоянной основе мог делегировать свои полномочия прочим должностным лицам, назначавшимся на свои посты отнюдь не им, но сенатом или императором. Очевидно, что неформальный аспект отношений между наместником и другими представителями римской власти в провинции, делавший возможным такие случаи делегирования, играл огромную роль. Рассмотрим те примеры данных отношений, которые даже при их вероятной исключительности (а во многом и благодаря ей) позволят лучше понять суть обыкновения в том, что касается отношений между наместником и другими представителями римской власти в провинции. Наместник и квестор В период ранней Империи наместник сенатской провинции, т.е. проконсул, в отличие от наместника императорской провинции, легата Августа, должен был взаимодействовать с квестором, ответственным в провинции главным образом за государственные финансы и назначавшимся сенатом на основании жеребьевки. В какой мере наместник влиял на его назначение, сказать трудно. Однако источники представляют отношения между этими двумя должностными категориями как очень близкие, даже почти семейные [1. P. 56-57; 2. S. 174; 3. S. 56-57]. Традиция таких отношений сложилась еще во времена Республики. Так, Цицерон неоднократно упоминал necessitudo - обоюдный моральный долг, объединяющий квестора и проконсула. В письме к своему бывшему квестору в Киликии Луцию Месцинию Руфу автор указывает на necessitudo, которая, согласно обычаю, должна была лежать в основе их взаимоотношений (Cic. Fam. V. 20. 1). В другом письме, где Цицерон просит своего нового квестора, Гая Целия Кальда, назвать дату и место своего прибытия, поднимается та же тема, причем она сопрягается с идеей судьбы, связывающей двух должностных лиц (Cic. Fam. II. 19. 1; Fam. II. 19). Плиний Младший также упоминает о тесных отношениях, которые должны были сложиться между консулом и квестором, когда он попросил Миниция Фундана принять Азиния Басса не просто в качестве назначенного сенатом квестора, но по- отечески (Plin. Ep. IV. 15. 9). В другом своем письме Плиний просит Траяна за Тита Приферния Пета Розиана Гемина, который был квестором в консульство Плиния в 100 г. При этом автор уверяет адресата, что к necessitudo, возникшей во время осуществления их магистратур, добавилась личная дружба (Plin. Ep.X. 26). Указание на моральный долг может объясняться тем, что наместник не имел достаточного влияния на назначение квестора и поэтому был менее уверен в его лояльности, чем, например, в лояльности легатов, которых он сам выбрал. Об этом можно судить исходя из содержания первого письма Цицерона брату Квинту (Cic. Q. fr. I. 1. 10). Приведенные обстоятельства объясняют, почему Цицерон высмеял попытку друзей Верреса выдвинуть в качестве главного обвинителя Квинта Цецилия Нигра. Действительно, последний был квестором Верресса на Сицилии. Оратор напомнил слушателям, насколько тесны связи между наместником провинции и его квестором (Cic. In Caec. 61), подчеркивая, что Цецилий не может обвинять Верреса, не нарушив сыновней почтительности (ibid. 62). Затем Цицерон заметил собравшимся, что практически не было случаев, когда бывший квестор выступал с обвинением без вызова, и перечислил список тех, кому из них не было разрешено поддержать обвинение против их бывшего наместника (loc. cit.). Возвращаясь к этому вопросу далее, Цицерон рассуждает о том, что квестор и наместник связаны судьбой и обычаем предков, судом богов и людей (Cic. In Caec. 65). Действительно, назначение квестора зависело от жребия, который считался выражением воли богов. По данной причине связь между этими двумя знатными представителями Рима должна была сохраняться и после истечениях срока их официальных полномочий. И все же, несмотря на все указанные принципы и обычаи, отношения между наместником и квестором порой были непростыми. Цицерон не ладил с первым из назначенных ему квесторов, т.е. с Луцием Месцинием Руфом, и за глаза писал о нем: «ненадежен, развратен, стяжатель» (Cic. Att. VI. 3. 1: levis, libidinosus, tagax). Другой пример: у Гая Азиния Поллиона случился конфликт с Луцием Корнелием Бальбом Младшим, квестором Азиния в Испании. В письме Цицерону от 8 июня 43 г. до н.э. Азиний Поллион жаловался на злоупотребления, допущенные Бальбом, который бессудно подвергал провинциалов телесным наказаниям, а некоторых римских граждан незаконно отправил на казнь (Cic. Fam. X. 32. 1-3). Даже Веррес, сам в итоге оказавшийся обвиненным в злоупотреблениях, в свое время принял меры для устранения злоупотреблений, допущенных его квестором Квинтом Цецилием Нигром, в частности вымогавшим большие суммы у Агафониды, богатой вольноотпущенницы из Лилибея (Cic. In Caec. 55-57). Напротив, дурной пример иногда исходил от старшего по званию. Именно поэтому Тацит хвалил своего тестя Агриколу за то, что тот не позволил себя втянуть в финансовые авантюры проконсулу Луцию Салувию Отону Тициану, когда Агрикола был при нем квестором в Азии. Проконсул, движимый жадностью, был готов купить молчание Агриколы и взамен закрыть глаза на возможные проступки своего квестора (Tac. Agr. 6. 2). Безусловно, отношения между проконсулом и квестором не всегда были идиллическими. Хуже того, некоторые квесторы, не колеблясь, выдвигали обвинения против своего бывшего старшего товарища. Античные авторы особенно настаивали на этих немногих примерах, поскольку такие случаи имели негативный резонанс в обществе. Тацит сообщает о том, как в 15 г. Марк Граний Марцелл (PIR[16] G 211)2, проконсул Вифинии, был обвинен своим квестором Авлом Цепионом Криспином (PIR2 C 149) [4. P. 206-207]. Последний заявил о том, что Марцелл приказал установить свои изображения выше изображений императора и снял голову Августа со статуи, чтобы заменить ее тибериевой (Tac. Ann. I. 74. 1). Еще пример: в 22 г. Геллий Публикола и Марк Паконий, первый из которых был квестором Гая Силана, а второй - его легатом (PIR2 P 26; G 133), присоединились к обвинителям, преследовавшим Силана за вымогательства, совершенные во время его проконсульства в Азии в 20/21 г. (Tac. Ann. III. 66. 2). Проконсул и его легаты Логично, что отношения между наместником и его легатами были более тесными, чем между ним и квестором, поскольку наместник сам выбирал себе легатов, часто из числа своих родственников [5. P. 24-31]. Такие назначенцы по определению должны были уважать dignitas своего начальника, как о том пишет Цицерон в своем письме Квинту (Cic. Q. fr. I. 1. 10). В конце 51 или начале 50 г. до н. э. Цицерон написал письмо Квинту Минуцию Терму, пропретору в Азии, в котором положительно охарактеризовал своего легата Марка Аннея, восхваляя его virtus, prudentia и fides, но особенно благожелательность Марка Аннея (benevolentia) по отношению к своему патрону (Cic. Fam. XIII. 55. 1). В другом письме тому же адресату, отправленном несколько месяцев спустя, в апреле 50 г. до н.э., Цицерон настаивал на возвращении ему Марка Аннея, качества которого он снова хвалит, в частности высоко оценивая знание им res militaris (Cic. Fam. XIII. 57. 1). Тесное сотрудничество проконсула и легата было обусловлено римской традицией, согласно которой глава провинциального управления все важнейшие вопросы решал совместно со своим окружением. В частности, это относится к осуществлению юрисдикции [6. C. 29]. Так, чтобы облегчить нагрузку на наместнический суд, была предусмотрена возможность делегирования соответствующих полномочий. Наместник мог осуществить часть своей юрисдикции, обратившись к своим легатам. Это решение зависело исключительно от него, как это следует из трудов ученых правоведов Ульпиана и Помпония (Dig. I. 16. 4. 6, 16. 13). По мнению Помпония, легат не имел собственной юрисдикции, так что он мог осуществлять судебную власть проконсула только в пределах полномочий, которые последний ему предоставил (Dig. I. 21. 1). Более того, право выносить смертный приговор оставалось исключительной прерогативой наместника, а в особых случаях и императора (Dig. I. 16. 11). С другой стороны, юридические тексты признают право легата налагать штрафы (multae) (Dig. ХLIХ. 3. 2), что подразумевает его компетенцию выносить решение в случаях, которые могли повлечь за собой выплату финансовой компенсации. Лишь часть дел такого рода, когда взыскиваемая сумма была ниже определенного предела, оставалась в ведении местных судов, о чем наглядно свидетельствует, например, Lex Irnitana [5. P. 183-186]. В других случаях, особенно если речь шла об обвинении в краже или мошенничестве, разбирательство осуществлял легат. В случае признания себя виновным обвиняемый, как правило, должен был выплатить компенсацию, эквивалентную двойной или четырехкратной сумме, полученной в результате мошенничества, или стоимости украденного предмета. Ульпиан и Лициний Руф уточняют, что легат проконсула также имел право назначать опекуна (Dig. ХХVI. 5. 11). С другой стороны, у него не было возможности осуществлять, как указывает Маркиан, ни освобождение рабов (manumissio), ни усыновление (adoptio), ни все остальные действия, которые подпадали под iurisdictio voluntaria, зарезервированную за наместником (Dig. I. 16. 2. 1). Правда, рассуждения Павла противоречат утверждениям Маркиана и Ульпиана, поскольку, по мнению этого юриста, легат вполне мог быть уполномочен утвердить освобождение раба (Dig. XL. 2. 17). Считалось нормой, что, если к легату поступало дело, не входящий в его компетенцию, он должен был передать его наместнику (Dig. I. 16. 11). Конкретные случаи также дают нам представление о компетенции легатов в вопросах юрисдикции. Так, ритору Элию Аристиду дважды пришлось иметь дело с легатом проконсула Азии. Будучи прославленным оратором и автором образцовых в плане риторики сочинений, Аристид пользовался иммунитетом, который по закону освобождал его от муниципальных обязанностей, но его кандидатура несколько раз выдвигалась Смирной, и каждый раз ему приходилось бороться за подтверждение своего освобождения от принятия на себя обременительных обязанностей местного должностного лица. Например, Аристид обжаловал свое назначение сборщиком налогов (ἐκλογεύς) перед судом легата проконсула Тита Витразия Поллиона в 151/152 г. (Ael. Arist. Or.L. 96 K). Ритор также упоминает о своей жалобе по поводу его назначения на пост иренарха в 152/153 г. Для этого Аристид обратился к легату проконсула Гая Юлия Севера. Аристид описывает этого легата как «ответственного за диойкезис вокруг Смирны» (Ael. Arist. Or.L. 85 K), но слово διοίκησις чаще всего встречается в греческом языке для обозначения conventus в географическом смысле [7. P. 44-46]. Представляется, что стандарты компетенций, установленные юристами для легатов, иногда можно толковать с определенной гибкостью. Так, Ульпиан уточняет, что некоторые проконсулы разрешали своим легатам проводить предварительные слушания и даже освобождать задержанных, которые казались им невиновными в инкриминированных им деяниях, но он подчеркивает, что это был чрезвычайный мандат, который, следовательно, не входил в обычную компетенцию легатов (Dig. I. 16. 6). В условиях столь очевидно плотного взаимодействия между наместником и его легатами случаи конфликтов между ними должны были быть еще более редкими, чем те относительно немногие случаи, когда с обвинением против наместника выступал его квестор. Хотя, разумеется, ни один проконсул не был полностью гарантирован от подобной неприятности, как показывает вышеупомянутый случай Гая Силана, обвиненного и его квестором, и его легатом. Подобное же имело место с Титом Статилием Тавром, проконсулом Африки, обвиненным в 53 г. его легатом Тарквицием Приском (Tac. Ann. XII. 59. 1). Дело касалось уклонения от ответственности, что подразумевало обвинение в злоупотреблении властью. Тацит связывает этот случай с желанием Агриппины захватить сады в Риме, принадлежавшие Статилию Тавру. Таким образом, доносчик, по- видимому, был орудием Агриппины. Однако он в итоге поплатился. Тацит говорит, что Тарквиций Приск навлек на себя ненависть всего сената, причем автор связывает резко негативное отношение сенаторов именно с недостойным поступком бывшего легата, обвинившего проконсула, под началом которого он служил и которому был лично обязан. По прошествии нескольких лет, в 61 г., сенаторы, по свидетельству Тацита, радовались осуждению за вымогательство Тарквиция Приска, обвиняемого вифинцами, потому что, как указывает историк, сенаторы помнили обвинение, выдвинутое Тарквицием против Статилия (Tac. Ann. XIV. 46. 1). Память сената об оскорблении оказалась долгой. Интересный случай представляет собой письмо Плиния Младшего Калестрию Тирону, представляюшее собой размышления, навеянные событием, которое незадолго до того имело место и произвело на автора гнетущее впечатление. Наместник Люстриций Бруттиан (PIR2 L 446) обнаружил, что один из его comites, Монтаний Аттицин, допустил многочисленные злоупотребления. Люстриций сообщил об этом императору. Тогда Аттицин перешел в контрнаступление, выдвинув обвинение против наместника (Plin. Ep. VI. 22. 2). И снова дело приобрело особый резонанс из- за necessitas, существовавшей между наместником и его легатом, поскольку первый прежде доверял своему comes настолько, что даже завещание Люстриция было написано рукой Аттицина (Plin. Ep. VI. 22. 3). Как сообщает Плиний, когда дело было передано в consilium principis, установили, что вина лежит на Монтании Аттицине, который в итоге был сослан на остров. И снова, по мнению Плиния, добродетель была вознаграждена, а вероломство наказано. Плиний видит урок во всей этой истории и рекомендует своему корреспонденту, только что получившему от сената провинцию, быть осторожнее со своими подчиненными (Plin. Ep. VI. 22. 1). Еще один случай произошел с Валерием Ларгом, который обвинил Гая Корнелия Галла, префекта Египта, в 26 или 27 г. до н.э. [8. P. 309-310]. Правда, источники здесь немногословны. Дион Кассий утверждает, что Галла обвиняли в неуважительных высказываниях об Августе, в установке собственных изображений по всему Египту и в том, что он выгравировал на пирамидах список своих подвигов, но тем не менее Дион не вдается в подробности об официальных обязанностях обвинителя и пишет только, что Валерий Ларг был «другом и товарищем» (ἑταίρος καὶ συμβιωτής) Галла (Dio Cass. LIII. 23. 6), что хотя и не позволяет нам точно установить официальные функции Ларга по отношению к Галлу, но зато дает возможность понять, как на рубеже эпох могли строиться отношения между теми, кого обычай связывал взаимными обязательствами указанного рода. Что касается Светония, то он сообщает об этом деле, не упоминая обвинителя (Suet. Aug. 66. 2). Поэтому можно сказать лишь, что Валерий Ларг был близким другом Галла. Ларг был первым, кто выступил против префекта, после чего на того обрушились и другие. В конце концов Галл покончил жизнь самоубийством (Dio Cass. LIII. 23. 7). Наместник и прокуратор Отношения между наместником и прокуратором иногда рассматриваются как конфликтные или во всяком случае конкурентные. Если усиление роли всадников в делах государства в период принципата рассматривать как общеизвестную тенденцию, то естественно ожидать, что именно прокуратор должен был играть роль того «противника», который стал бы внимательно следить в провинции за всеми делами наместника [9. C. 74]. Эти категории принадлежали к разным ordines и не были назначаемы в одно и то же время или хотя бы на один и тот же срок, поэтому их общие связи и интересы были априори слабее тех, которые могли существовать между проконсулом и его квестором. Определенные противоречия между наместником и прокуратором нашли отражение у Тацита в рассказе о конфликте между императорским легатом Гаем Светонием Паулином, занимавшим должность наместника Британии между 58 и 61 гг., и прокуратором Гаем Юлием Классицианом [10. P. 43-50, 303-304]. Последний отправил императору в Рим письмо, порочащее Паулина, на которого автор послания постарался возложить всю ответственность за неудачи римлян в подавлении восстания Боудикки (Tac. Ann. XIV. 38. 3). В данном случае инициатива, по-в идимому, исходила от прокуратора, который доложил в Рим об обстоятельствах дела без каких- либо конкретных указаний на сей счет со стороны принцепса [11. P. 157-159]. Классициан умер еще до истечения срока своих полномочий и был похоронен в Лондинии, где во время раскопок, проводившихся в 1852 и 1935 гг., был обнаружен внушительный погребальный памятник, похожий на алтарь, высота которого, должно быть, изначально составляла около 5 м (RIB 12)[17]. Надпись на передней части алтаря свидетельствовала о том, что он женился на дочери Юлия Инда, который был родом из Трирского региона и встал на сторону Рима во время восстания Флора в 21 г. (Tac. Ann. III. 42). Т.е. Юлий Классициан, возможно, происходил из того же региона Галлии и принадлежал к новой провинциальной аристократии, которая в то время играла все большую роль в управлении империей, конкурируя тем самым со старой аристократией. Не исключено, что подобные противоречия во многом объясняют поведение Гнея Юлия Агриколы, когда тот был наместником в Аквитании. Действительно, Тацит сообщает, что его тесть, понимая опасность, старался избегать любых конфликтов с прокураторами (Tac. Agr. 9. 6). Агрикола был непосредственным свидетелем столкновения Паулина и Классициана, поскольку находился в Британии в 60 г., во время восстания Боудикки, и служил под началом Паулина (Tac. Agr. 5. 1). Объяснение Тацитом поведения Агриколы не лишено интереса: победа в такой борьбе не принесла бы ему славы, а поражение было бы унизительным. Это подразумевало неполноценность прокураторов в качестве конкурентов наместников, отношения с которыми для назначенцев из числа всадников не могли быть равноправными. Если основываться, в частности, на приведенном эпизоде, то возникает предположение, что императоры создали некую систему в провинциях, находящихся под их непосредственным контролем, когда прокураторы осуществляли надзор за легатами [11. C. 157]. Однако у нас нет достаточных оснований для того, чтобы на основе нескольких случайных эпизодов сделать вывод об осознанном стремлении императоров контролировать наместников сенаторского ранга с помощью своих порученцев из числа всадников [12. S. 281]. Более того, как представляется, конфликт между этими двумя назначенцами мог нанести ущерб нормальному функционированию администрации провинции, что императоры не могли не понимать. Еще более экстремальный случай представлен Тацитом в другом месте (Tac. Ann. XIII. 1. 1): в 54 г. Марк Юний Силан, проконсул Азии, якобы был отравлен прокуратором[18] по приказу Агриппины, опасавшейся, что Силан, этот правнук Августа, будет угрожать власти Нерона. Как установил В. Эк, этого прокуратора следует отождествить с Публием Целерием, известным по двум надписям из Эфеса [13. S. 76-77]. В драматических обстоятельствах гражданской войны, последовавшей за смертью Нерона, прокуратор Бебий Масса также сыграл активную роль в устранении проконсула Африки Луция Кальпурния Пизона, возглавив вспомогательный отряд мавританцев, направленный Валерием Фестом, легатом III Августова легиона, для убийства Пизона (Tac. Hist. IV. 50. 1-5; Plin. Ep. III. 7. 12; PIR2 C 294). Тацит не останавливается на мотивах, побудивших Бебия Массу привести убийц к проконсулу, но уточняет, что прокуратор был опасен для добрых людей (Tac. Hist. IV. 50. 5). Это, конечно, особые случаи, которые не исчерпывают всей палитры отношений между наместником и прокуратором, хотя эти отношения, как мы видим, иногда могли быть весьма конфликтными. Как удалось установить А. Беранже, которая провела тщательный анализ папирологического материала из Келесирии II-III в., наместник здесь мог перенаправлять поступавшие к ним прошения по имущественным спорам для их рассмотрения прокуратором. При этом остается открытым вопрос о типе прокураторства в данном случае - было ли это лицо, ответственное исключительно за имущество и финансы императора или его порученец, назначенный управлять частью территории провинции [5. P. 230-231]. Заключение При более внимательном рассмотрении становится ясно, что наместнику приходилось иметь дело со многими другими представителями Рима в пределах своей провинции. Разумеется, отношения наместника с провинциальной знатью, которая зачастую была довольно амбициозной, и с городами, которые нередко боролись за титулы и привилегии, были непростыми, поскольку наместник старался, понятное дело, не умножать числа своих врагов, которые могли бы плести против него интриги. И наоборот, влиятельные друзья среди провинциалов могли бы избавить его от многих проблем. Что же касается сотрудников наместника, его порученцев, а также других представителей центральной власти или лично императора, то они могли оказаться опасными либо из- за своей недобросовестности, за которую наместнику приходилось отвечать, либо потому, что пытались вести свою игру, конкурируя с наместником. Однако, мягко говоря, неодобрение подобной практики на всех уровнях власти, по- видимому, делало ее из ряда вон выходящей, особенно если учесть, что сенат из чувства групповой солидарности был готов на самые жесткие меры в отношении нарушителя корпоративной этики. Можно заключить, что источники не позволяют нам представить себе подлинные масштабы всех этих противоречий в положении наместника. Случаев преследования проконсулов и тем более легатов императора нам известно не очень много, всего около тридцати в период правления от Августа до Траяна. Однако представляется очевидным, что взаимодействие наместника с другими представителями римской власти было тем результативней, чем полнее - в соответствии с римскими традициями - формальные отношения дополнялись неформальными связями.

About the authors

Sergey V. Telepen

Mozyr State Pedagogical University named after I.P. Shamyakin

Author for correspondence.
Email: telepen_serg@mail.ru
ORCID iD: 0000-0001-5560-8599
SPIN-code: 6953-0339

PhD in History, Associate Professor, Head of the Department of History and Humanities disciplines

28 Student St., Mozyr, 247760, Belarus

References

Supplementary files