Тернистый путь суверенизации отечественной социологии: история, современность, перспективы

Полный текст

Славянофильство:  формирование самобытной отечественной социологии

Славянофильство — направление русской общественной мысли, представители которого отстаивали «идею особого пути и особой исторической роли России» [52. С. 426]. Одним из его основоположником является А.С. Хомяков, социальный теоретик, изучавший специфику русского миросозерцания [60; 61]. Вклад в разработку идей славянофильства внес И.В. Киреевский, раскрывший разные подходы к просвещению в Европе и России [19; 20]. Н.И. Кареев рассматривал социальные, культурные и цивилизационные факторы, способствовавшие зарождению социологии, суть ее предмета, основные задачи и методы; в критическом сравнении анализировал основные социологические направления, включая натуралистическое, дарвинистское, психологическое и марксистское; показал взаимоотношения социологии с биологией, психологией и правоведением [17]. Кареев обрел особую известность благодаря своей теории исторического процесса [18], которая по ряду позиций не утратила актуальность и сегодня [51].

А.С. Лаппо-­Данилевский — один из основоположников национально ориентированной методологии исторической науки [29]. В.О. Ключевский по праву считается основателем российской исторической социологии — он обосновал уникальный историко-­социологический методологический подход [21; 22]. Одним из родоначальников российской и мировой социолингвистики был Н.С. Трубецкой [58; 59]. Квинтэссенция социологии Н.К. Михайловского — изучение культурной и психологической специфики россиян в контексте русской цивилизации. Стремясь преодолеть прагматические ограничения позитивистской теории О. Конта и Г. Спенсера (механическое перенесение принципов естественных наук в анализ общества), он акцентировал значимость исследования человека как мыслящей, чувствующей и желающей личности в своей теории общественного прогресса [34]. Н.А. Бердяев критически рассматривал западные линейные теории прогресса, трактовавшие его как переход от «низших» к «высшим» формам развития. По его мнению, суть исторического прогресса сложнее — не существует единственного пути развития цивилизации: если западная культура стремится к рационализму, практической реализации своей силы, то культура россиян иная. Осмысливая амбивалентность «загадочной русской души», он отмечал, что русский характер отличается антиномичностью при слабости «срединных» начал [1]. В этом же ключе С.Н. Булгаков, занимавшийся проблемами суверенизации хозяйственной деятельности, высказал идею о взаимозависимости экономических достижений и духовного возрождения, видя в религии фактор единения российского народа [3]. В результате к концу XIX — началу XX века можно говорить о бесспорных достижениях российских социологов-­славянофилов в обосновании уникальных и многообразных теоретико-­методологических подходов, совмещавших передовые достижения мировой науки с анализом российской цивилизационной и национально-­культурной специфики.

Следует отметить, что славянофилы подняли проблему утверждения властных структур, которые бы учитывали культурные и пространственные особенности страны, и эта проблема до сих пор остается актуальной. Так, они считали «чуждыми» для России идеи бюрократического государства и формального права, противопоставляя им триаду «Православие, Самодержавие, Народность», что, однако, не мешало им бороться за отмену крепостного права. По мнению М.М. Ковалевского, необходим многофакторный подход к политическому и социально-­культурному преобразованию страны: «поступательный ход в развитии политических учреждений сводится не к замене одних форм другими, например, монархии республикой или республики монархией, а в расширении, с одной стороны, основ самодержавия, а с другой — прав личности». Он также считал, что для России оптимальным и прогрессивным правлением является самодержавие, основанное на культурной специфике русского миросозерцания, отмечая, что суть самодержавной власти — «выполнение обязанностей общего всем служения» [23. С. 151]. В культурном смысле самодержавие оптимально сочеталось бы с представительной демократией — многообразием форм местного самоуправления, что позволяло бы в максимальной степени учесть специфику пространственных реалий многонационального государства. Соответственно, прогресс — это развитие социального многообразия в едином пространстве, т.е. оптимальное со-­развитие регионов и общего пространства страны: важно «под кровом традиционных форм, внесением в них нового содержания, обеспечить личную свободу, гражданское равенство, равноправие национальностей, свободу преследования обособленными этнографией и историей группами их культурных задач и создание такого политического уклада, при котором свободно выработанные представители этого народа могли бы проводить его волю в законодательство и администрацию» [24. С. 6, 7].

Однако победила иная трактовка самодержавия — как «имперской идеи», «освобожденной» и от православия, и от народности. В результате, как отмечает Иоанн, митрополит Санкт-­Петербургский и Ладожский, «Самодержавное Царство, издавна одухотворявшееся идеалами служения и долга, мало-­помалу превращалось в абсолютистскую монархию по западноевропейскому образцу» [16. С. 354]. Имперская идея, привнесенная в общественное сознание представителями западничества в полемике со славянофилами, не сообразовывалась ни с реальной практикой, ни с традициями со-­функциональности наших территорий, имеющими характерные исторические корни гуманизма в виде открытости к взаимодействию с другими народами и культурами. «Славянские племена отличались чистотой нравов, открытостью, скромностью, доброжелательностью, гостеприимством, гуманностью, в том числе по отношению к военнопленным, которых они через некоторое время или отпускали домой, или оставляли у себя, но не как рабов, а скорее как друзей, тем самым относясь к ним как к равным себе» [8. С. 197]. Это во многом обусловило мирное объединение русских земель и народов под опекой самодержавного правителя как суверена — государя всея Руси. Как писал А.С. Хомяков, рассуждая о цивилизационных особенностях России в сравнении с западными странами: «Земля Русская шла вперед, развивала все силы свои, нравственные, умственные и вещественные. Ее хранили и укрепляли два начала, чуждые остальному миру: власть правительства, дружного с народом, и свобода Церкви, чистой и просвещенной» [60. С. 11].

Н.Я. Данилевский обосновал самобытность социологической науки, задаваясь вопросами: «Что такое самобытная славянская наука? Есть ли ей место, да и вообще возможна ли национальная наука?». Ответы он дал в своей оригинальной теории самобытности цивилизаций в виде выводов, ряд из которых до сих пор актуальны: «Самобытность политическая, культурная, промышленная составляет тот идеал, к которому должен стремиться каждый исторический народ, а где недостижима самобытность, там, по крайней мере, должно охранять независимость». Стремление России к самобытности порождает славянофобию у наших недругов и среди ряда российских интеллектуалов: «Их страшит, с одной стороны, относительно самих себя — призрак властолюбия России, будто бы стремящейся уничтожить самобытность славянских народностей… с другой — относительно судеб человечества и цивилизации вообще — призрак всемирного владычества, которое для пропитавшегося гуманитарностью славянского сердца представляется чем-­то ужасным, если бы даже это владычество принадлежало не иному кому, как им же самим, бедным угнетаемым славянам, угнетение которых никого не страшит, никому не кажется несообразным с истинной человечностью. Что славянская независимость, развитие славянского могущества противны Европе — это в порядке вещей». «Невозможна самобытность культуры, т.е., собственно говоря, невозможна сама культура, которая и имени этого не заслуживает, если не самобытна». Непременное условие развития самобытной славянской культуры — русский язык как объединяющий фактор для всех славян, язык науки, искусства и международных сношений [7. С. 158, 328, 487–488, 610, 516]. В нынешний период цивилизационного противоборства особенно ценно предостережение Данилевского о денационализации культуры и русского языка [27. С. 77–83].

Многие славянофильские идеи о самобытности страны сегодня воспроизводятся российскими социологами, которые отмечают, что через осознание принадлежности к единому пространственному и культурному миру формировалась уникальная государственная идентичность общества, ныне выраженная в виде цепочки сложных образований: «дом—поселение—регион—страна» [50. С. 34]. Согласно Н.И. Лапину, сущностной характеристикой современной России являются синергийные сложности — качественно новые реалии, возникшие в результате нелинейного процесса становления в контексте прошлого, настоящего и будущего, поэтому сегодня необходимо диалектическое возвращение к своим цивилизационным основаниям с собиранием и защитой культурного своеобразия и равноценности различных этносов и религий, для чего «требуется семейство междисциплинарных подходов» [28. С. 12, 22, 38, 43, 53]. По мнению М.К. Горшкова, реалии новой России сохраняют свою самобытность, имеют ценностную организацию, историческую специфику и культурную идентичность, будучи определенным образом структурированы «генотипом культуры», который выражен в «корневой системе нравственных ценностей и жизненных смыслов, вкусов и норм, критериев оценки человеком себя и окружающего мира» [35. С. 10]. Общетеоретические подходы к проблематике суверенизации и интеграция пространства российского общества были предложены Ж.Т. Тощенко [57].

Западничество:  культурная адаптация западных идей

В русской социологической мысли первой половины XIX века возникло течение, получившие название западничества: его представители выступали за преодоление «исторической отсталости» России, ратуя за ее развитие по пути, пройденному западной цивилизацией [14. С. 318–319]. У истоков западничества стояли П.Я. Чаадаев [62] и А.И. Герцен [4; 5]: они рассматривали историю европейских стран как противоречивый, но возможный путь реализации идеалов прогрессивного развития общества, что предполагало осуществление реформ в основных сферах жизнедеятельности россиян и государственного управления по европейскому образцу. Западники идеализировали либерально-­демократическую форму правления и принципы Просвещения, особенно постулат «знание–сила», под которым, по сути, подразумевалось прагматическое, формально ориентированно знание, рассматривая его как универсальное средство прогресса и преодоления патриархального уклада. Впрочем, западничество никогда не существовало как единое течение: многие его представители со временем разочаровались в либеральных идеях и практиках формальной рационализации, производивших все более сложные формы отчуждения, и этому разочарованию способствовало знакомство с античеловеческой эксплуатацией в «передовых» европейских странах, которая толкала массы трудящихся на революционную борьбу. Соответственно, в западничестве возникли социал-­демократическое и революционно-­демократическое течения.

Г.В. Плеханов считается представителем западничества, поскольку связывал будущее России с социалистическим путем, революционным по своей сути [45]. Он отстаивал марксистскую идею «объективных» закономерностей истории и подчеркивал главенствующую роль экономических факторов — производительных сил и производственных отношений, обусловленных антагонистическими противоречиями капиталистического общества, которые с неотвратимостью ведут к революции. Однако Плеханов выработал суверенную теорию, исходившую из того, что общественные законы не реализуются сами по себе — их конкретная функциональность обеспечивается сложным субъективным фактором, самобытные качества которого обусловлены культурой России. Так, выражение субъективности масс он видел в том, что «народ, вся нация должны быть героем истории», а личность, сформированная в контексте исторически сложившихся общественных отношений, может лишь незначительно воздействовать на общий ход событий. «Влиятельные личности могут изменять индивидуальную физиономию событий и некоторые частные их последствия, но они не могут изменить их общее направление, которое определяется другими силами» [41. С. 535].

Суверенность теории Плеханова проявляется в трактовках соотношения культурно обусловленной специфики объективных и субъективных детерминант, а также характера сложной причинности исторического развития, включающей в себя «общие», «особенные» и «единичные» причины: «В настоящее время нельзя уже считать человеческую природу последней и самой общей причиной исторического движения: если она постоянна, то она не может объяснить крайне изменчивый ход истории, а если она изменяется, то очевидно, что ее изменения сами обусловливаются историческим движением. В настоящее время последней и самой общей причиной исторического движения человечества надо признать развитие производительных сил, которым обусловливаются последовательные изменения в общественных отношениях людей. Рядом с этой общей причиной действуют особенные причины, т.е. та историческая обстановка, при которой совершается развитие производительных сил у данного народа и которая сама создана в последней инстанции развитием тех же сил у других народов, т.е. той же общей причиной. Наконец, влияние особенных причин дополняется действием причин единичных, т.е. личных особенностей общественных деятелей и других “случайностей”, благодаря которым события получают, наконец, свою индивидуальную физиономию. Единичные причины не могут произвести коренных изменений в действии общих и особенных причин, которыми, к тому же, обусловливаются. Но все-­таки несомненно, что история имела бы другую физиономию, если бы влиявшие на нее единичные причины были заменены другими причинами того же порядка» [41. С. 540–541].

Суверенность теории Плеханова также выражена и в том, что она включала в себя достижения социальной психологии применительно к особенностям российской субъективности. Так, он выступал за учет психологического фактора в трактовке общественных явлений и в оценке возможностей реализации декларируемых в марксизме идеалов. В сферу его научных интересов входили психология классов и социальных групп, общественные настроения и мнения, идейные убеждения и иллюзии, характер общественного сознания. «Чтобы понять историю научной мысли или историю ис­кусства в данной стране, недостаточно знать ее экономию. Надо от экономии уметь перейти к общественной психологии, без внимательного изучения и пони­мания которой невозможно материалистическое объяснение истории идеологий». Важно учесть и устойчивые элементы психики — привычки, нравы и традиции людей [42. С. 247, 262]. По его мнению, «для Маркса проблема истории в известном смысле была также психологической проблемой» [44. С. 170–171]. Вместе с тем подход Плеханова к религии отличен от Маркса, поскольку он отмечал ее значимое место в жизни россиян: «русские “передовые люди” никогда не думали серьезно о религии» как факторе общественного развития [43. С. 254].

В.И. Ленин, по сути, разработал национально и культурно обусловленную социологию в виде «марксизма-­ленинизма». Он принял марксистскую теорию, ее базовые положения об универсальных законах общественного развития, однако опирался на российскую статистику, что обусловило диалектику его взглядов с точки зрения учета национально-­культурной самобытности страны. Будучи марксистом, Ленин исходил из главенствующей роли производственных отношений, определяющих все политические и идейно-­культурные формы жизнедеятельности [33], однако считал, что необходимо опираться на статистику, а манипулирование фактами ведет к научному и политическому шарлатанству: «В области явлений общественных нет приема более распространенного и более несостоятельного, как выхватывание отдельных фактиков, игра в примеры… Вывод отсюда ясен: надо попытаться установить такой фундамент из точных и бесспорных фактов, на который можно было бы опираться, с которым можно было бы сопоставлять любое из тех “общих” или “примерных” рассуждений, которыми так безмерно злоупотребляют в некоторых странах в наши дни. Чтобы это был действительно фундамент, необходимо брать не отдельные факты, а всю совокупность относящихся к рассматриваемому вопросов фактов, без единого исключения» [32. С. 350–351]. Тем самым статистика была включена Лениным в диалектический метод, позволявший верифицировать развитие страны с опорой на объективные и субъективные отечественные реалии, отличавшиеся от западных. Анализ российских фактов, взятых «в их целом, в их связи», позволил Ленину-­социологу констатировать, что современное ему общество отличалось от того, что рассматривал Маркс, поэтому его положения, по крайней мере не во всем, работали. Ленин исходил из того, что в эпоху вступления капитализма в стадию империализма, когда развитие приобретает прерывистый и скачкообразный характер, вполне вероятно образование «слабого звена» в отдельно взятой стране [31] — для России открываются специфические перспективы развития и перехода к более совершенному и социально справедливому обществу, но только если себя проявит субъективный потенциал россиян. Это утверждение предполагает принципиально иную трактовку диалектики объективного и субъективного факторов в историческом развитии: в новых экономических, политических и культурных условиях роль народа и личности в истории неизмеримо возрастает. По сути, тем самым были заложены исходные контуры деятельностной социологии, ныне весьма востребованной.

В советский период Ленин реализовывал стратегию приоритетности политических действий над экономическими реалиями и критиковал абсолютизирование экономического детерминизма. Он разрабатывал «новую экономическую политику» и инновационное социальное управление с позиций нового прочтения сформулированных Марксом идеалов, переоткрытия роли субъективного фактора, осмысления реально возможных путей возрождения народного хозяйства, электрификации, становления российской системы образования и формирования культуры, органично сочетавшей мировые и отечественные достижения. Использование статистических методов анализа общества свидетельствовали, что в отечественную социологию вводились элементы национально ориентированного «искусства управления», закладывались основы развития кооперации с учетом фактора российской культуры. Ленин не принял экстремистскую идею ряда соратников о самостоятельной «пролетарской» культуре и выступал за то, чтобы новые молодые поколения овладевали всеми богатствами культуры, выработанными человечеством [30].

В СССР влияние западничества практически сошло на нет, и главная причина — суверенность советской социологии. По воспоминаниям В.Н. Иванова, директора Института социологии в советское время, перед социологией ставились задачи по обеспечению лидерства страны и науки в мире: «изучение изменений и тенденций развития социальной структуры советского общества… разработка путей совершенствования социалистического образа жизни, его интернационализации» [15. С. 18]. Ситуация радикально изменилась в годы перестройки и либеральных реформ — произошел своеобразный ренессанс западничества, повлекший «страстные дискуссии политиков, историков, социологов, экономистов, культурологов о дальнейших путях развития и будущем русского народа» [2. С. 160]. По сути, возникло западничество радикального типа, причем «эти новые идеи усиленно пропагандировались, распространялись, провозглашались как единственно верные, не подлежащие никакой критике и никакому сомнению… Влияние и реализация этой политики привела к утрате Россией технической и технологической самостоятельности и соответственно независимости» [56. С. 71, 71]. В образовательной практике наблюдалась «индигенизация» либерально ориентированной социологии, или, по М. Элброу, «отуземнивание» социального знания, которое сопровождается его искусственной адаптацией к национальным реалиям вопреки самобытности культуры и социальным особенностям [65]. Студенты учились по учебникам западных авторов (П. Штомпки, Э. Гидденса и др.), в которых российская культура если не «отменялась», то, по крайней мере, была «невидимой».

Цивилизационная специфика «евразийской» России

Евразийство — социально-­философское течение, изначально сформировавшееся в русской эмигрантской среде в 1920-е–1930-е годы. Его представители выступали против европоцентризма и считали принципиально значимым для развития страны и ее будущего тот факт, что географически Россия расположена в Европе и Азии, и это обусловило ее пространственную, культурную и цивилизационную специфику. Согласно Г.В. Вернадскому, нет двух Россий — «европейской» и «азиатской», только Россия «евразийская», или «Россия-­Евразия» [13. C. 302–303]. Ф.М. Достоевский пророчески отмечал: «Россия не в одной только Европе, но и в Азии; потому что русский не только европеец, но и азиат. Мало того: в Азии, может быть, еще больше наших надежд, чем в Европе» [9. С. 504]. Одним из основоположников и наиболее ярких представителей евразийства был Н.С. Трубецкой, считавший, что учет евразийской цивилизационной специфики России мог бы привести к ее процветанию [58 % 59]. П.Н. Савицкий разрабатывал научные концепции евразийства (месторазвитие, хозяйстводержавие, циклы евразийской истории, кочевниковедение, евразийская версия геополитики, «чувство континента» как результат взаимодействия русского этноса с монгольским этносом и др. [48; 49]) в борьбе с западниками и ратовал за воссоздание национальной России.

Сегодня происходит ренессанс евразийства [6; 36; 37; 38]. Так, Ю.В. Яковец [64] стал основателем журнала «Партнерство цивилизаций», А.Г. Дугин выдвинул теорию евразийского мира [10; 11; 12]. Подобные исследования нацелены на раскрытие сущности российской цивилизации как функционирующей на основе синергии социального и экономического потенциала, культурных традиций народов Евразии. Самобытность евразийства обусловлена соседством с двумя диаметрально противоположными типами культур — западной и восточной [40]. Если в «генотипе западной культуры» вектор общественного развития «направлен вовне, на преобразование мира», то в восточной культуре — «не столько вовне, сколько вовнутрь, на самовоспитание, самоограничение, включение в традицию» [53. С. 12].

Возрождению проблематики евразийства неоднократно уделял внимание В.В. Путин, обосновывая востребованность «поворота на Восток» как историко-­культурными реалиями, так и новыми геополитическими вызовами: «Наша страна исторически, географически — неотъемлемая часть АТР. Полноформатный выход на азиатско-­тихоокеанское пространство мы рассматриваем как важнейший залог успешного будущего России, развития сибирских и дальневосточных регионов» [46]. «Евразийский союз — это проект сохранения идентичности народов, исторического евразийского пространства в новом веке и в новом мире. Евразийская интеграция — это шанс для всего постсоветского пространства стать самостоятельным центром глобального развития, а не периферии для Европы или для Азии» [47].

Учитывая теоретическую и практическую актуальность евразийства, А.В. Торкунов выделяет три наиболее значимых компонента «поворота на Восток», включая создание суверенных теорий и парадигм: 1) поиск дополнительных источников экономического и технологического роста, после 2014 года — также альтернативных рынков сбыта продукции российского топливно-­энергетического комплекса, внешнеполитических и внешнеэкономических альтернатив в условиях нарастающих санкций со стороны США и ЕС (ключевые азиатские партнеры России — Китай, Индия, Республика Корея, страны Юго-­Восточной Азии — отказались участвовать в антироссийских санкциях); 2) переосмысление парадигмы и модели развития российских регионов Сибири и Дальнего Востока в контексте трансформаций внешней среды и растущей экономической и демографической асимметрии между европейской и азиатской частями страны; 3) разработка концепции Большой Евразии, которая позволит России сохранить, а в идеале и приумножить ее интеграционный потенциал в качестве одной из ведущих мировых держав за счет институционализации экономических и политических партнерств, в первую очередь со странами Азии. Если трансформации в рамках первой компоненты очевидны и подвергаются качественной и количественной оценке, то контуры изменений в рамках второй и третьей лишь намечены и требуют серьезной проработки. Вместе с тем «политика поворота на Восток сталкивается с проблемами психологического характера. К их числу можно отнести ориентацию на Европу нескольких поколений значительной части российской элиты и деловых кругов, не рассматривавших азиатские страны на рубеже нового тысячелетия как серьезный и — самое главное — насущно необходимый объект приложения внешнеполитических и экономических усилий» [55. С. 8–21]. Сказанное относится к истории, настоящему и перспективам суверенизации отечественной социологии как полю исследований российских ученых.

Об авторах

Сергей Александрович Кравченко

Автор, ответственный за переписку.
Email: sociol7@yandex.ru
доктор философских наук, профессор кафедры социологии Московского государственного института международных отношений (университета) Министерства иностранных дел Российской Федерации; главный научный сотрудник Института социологии Федерального научно-исследовательского социологического центра Российской академии наук просп. Вернадского, 76, Москва. 119454, Россия

Список литературы

Дополнительные файлы