В поисках империи: подходы к определению понятия в современном научном дискурсе

Полный текст

Любые попытки сформировать общий массив трактовок империи с помощью онлайн-поисковиков бессмысленны, но если конкретизировать запрос до «определения империи», то в выдаче начинают просматриваться «типологические синдромы», если сосредоточиться на аналитических материалах (разной тематики и качества). Во-первых, историко-филологическая трактовка: слово «империя» имеет римское происхождение, несет на себе «явный отпечаток римской истории» и в российском бытовании связано с двумя ассоциативными рядами — «тюрьма народов и беспросветный гнет правящей верхушки, которая давит всякое проявление свободомыслия» и «русские орлы на альпийских высотах и за Балканами у стен Константинополя, дворцы Растрелли и Росси, стихи Пушкина и музыка Глинки» [42]. Согласно историко-филологическим изысканиям изначально imperium не противостоял respublica как тип политического устройства, но был более многозначным (государство, держава, власть и конкретные полномочия). Впоследствии в основных европейских языках заимствования, восходящие к imperium, разводили империю как власть в широком смысле и императора как обозначение главы имперских наследниц Рима; подразумевали под империей страну, не имеющую над собой другого верховного владыки (самодержавие) или колониальную державу; значительно позже оформилась идея национальной империи.

Во-вторых, историко-(гео) политическая трактовка, нередко связанная с поисками ответа на вопрос, можно ли считать современную Россию империей: положительный ответ основан на дефиниции империи как «долгого государства» и «стратегического единства (национального) многообразия», которые «не требуют подбора исторических аналогов» для легитимации [38]. В подобного рода публикациях встречаются ссылки на определение К. Шмиттом империи как «технического термина» — обозначения традиционной (до модерна) формы государства без унификации и унитаризма, а иногда и без императора. Такая трактовка близка российским «государственникам», которые противопоставляют западноевропейскую искусственную «империю порабощения» российской естественно-исторической империи «проекта» (великой державы, полиэтничного многоконфессионального государства с сильной центральной властью и разнообразной культурой) [45].

Такая трактовка подчеркивает и специфику ряда имперских проектов — нынешнего западноевропейского (Евросоюз как империя нового типа [56]), Российской империи и СССР как особого типа государства с чертами, в чем-то повторяющихся у других империй, а в чем-то уникальных. Атрибуты этого особого типа — «максимизация территориального расширения ради экономических и политических интересов» (мирная или военная гомогенизация населения и/или территории), «построение закрытой для внешнего мира самодостаточной экономической и общественной жизни», «представление в национальном самосознании о наличии у страны особой миссии», «обязательность сакральной фигуры императора-вождя, наделенного всеобъемлющей властью, и под его мировидение строятся и перестраиваются государственные институты — инструменты реализации его воли», «гражданственность как качество населения невозможна, так как не имеет экономических, политических, правовых, культурных основ… право — инструмент воли самодержца и государственной бюрократии», «отдельный человек рассматривается как мелкая деталь большого механизма, его личностные особенности и интересы игнорируются» [48]. Список «принципиальных позиций имперской политики России» может выглядеть и более позитивно: «российские власти официально ставили все народы в одинаковое правовое положение перед законом — Россия являлась империей без имперской нации», «отсутствовало жесткое противопоставление подданных по религиозному признаку», «в ходе освоения новых территорий власть стремилась к ассимиляции не только народов, но и их элит», «традиционно отсутствовал национализм… и дискриминация народов… в России невозможно выделить метрополию, которая бы эксплуатировала периферию» [32].

Историко-(гео) политическая трактовка выделяет следующие «индикаторы» империи: «сверхдержава с сильной централизованной, чаще всего монархической, властью, ярко выраженными экспансионистскими устремлениями и мультиэтническим составом населения, находящимся на разных стадиях и уровнях развития, с достаточно четко выраженным комплексом имперских идейных концепций и имперским сознанием, присущим, прежде всего, правящим верхам». По крайней мере «к середине XIX века Российская империя вполне удовлетворяла этим определениям» [32] как «смешанный тип империи» [56], а началось ее строительство «при Петре… однако форма правления и существо власти от этого нисколько не изменились: власть по-прежнему пребывала неограниченной, сосредоточиваясь в руках монарха, но зато получила теоретическое освещение и ясное выражение в законе… под влиянием тогдашней европейской государственно-правовой философии» [29]. «В XX веке прекратили существование все империи, включая не только советскую, но даже и российскую, пришедшую ей на смену» [36; 72].

Однако далеко не все разделяют точку зрения, что в мире не осталось империй. Критики этой позиции считают ее избыточно политизированной (в политике и историографии империя либо «наша», либо «вредная»): «идея, что у империи как формы политической организации случился какой-то закат… совершенно ложная. Империя изменилась, но никуда не делась, мы все также живем с империями и, судя по всему, будем жить с ними… Империя — доминирующая форма политической организации эпохи модернизма. Когда говорят, что адекватная форма политической организации — это национальные государства, врут. Это придумка национализирующихся историографий… Определений империи много, никакого консенсуса нет. Это естественно: империи живут долго, они меняются во времени» [46; 56].

В-третьих, критически-культурологическая трактовка империи как социокультурного феномена, а не только политико-экономического и политико-стратегического, и здесь обнаруживается существенное различие в подходах российских и зарубежных авторов. Первые «отталкиваются от представления о некой ценностно обоснованной общеимперской норме, которая оказывается как бы “предзаданной”, имеющей определенную онтологическую базу»; вторые «концентрируют внимание на субъективно-психологических моментах имперского строительства — проблемах восприятия, мотивации, протекании межэтнических контактов»; однако фундамент обоих подходов — «собственный имперский опыт (или память о нем), а он у разных народов неодинаков» [41]. У западных стран этот опыт имеет преимущественно колониальный характер — отсюда задача изучения корреляции культурной традиции народа и его имперской программы, а также столкновения двух или более культур, т.е. колониальной ситуации [58; 59].

Российская традиция воспринимает империю не как «продукт особого взаимодействия между силами и институтами метрополии и периферии», а как «сложноорганизованную универсальную систему… для империи центральными оказываются функции интеграции… избавление огромного конгломерата разнородных этнических и конфессиональных единиц от тягостной локальной ограниченности и местничества, от взаимных распрей и междоусобиц… общими универсализирующими нормативными принципами и ценностными ориентациями» [41]. В то же время западный и российский подходы взаимодополнительны: первый сосредоточен на миссионерском и коммерческом империализме, второй — на культурно-детерминированной экспансии (большая онтологичность, меньше экономических обоснований, больше религиозных), поэтому СССР во многом напоминал модернизирующиеся империи [69].

В рамках критико-культурологической трактовки просматриваются и возможности эмпирического анализа «имперского сознания» посредством опросов общественного мнения: «в современном обиходе слово “империя” обладает сложной семантикой, поскольку в различных контекстах… для различных социальных групп имеет не только разное смысловое наполнение, но и несовпадающую ценностную окраску. Конфликт между позитивным и негативным восприятием определения своей страны как империи — это современный этап развития внутреннего конфликта российской политической культуры и культуры вообще… Имперское тело при любой природе и любой жесткости внешних скреп остается гетерогенным, с зонами неожиданных культурных комбинаций и возможностей» [39].

В-четвертых, философско-катехонное противопоставление «империи злой» и «империи духовной», основанное на идее, что главный «признак империи не в форме ее внутреннего государственного устройства или в наличии у нее колоний или даже военной мощи, а в чем-то другом» [7] (помимо зрелости и мощи [67]), и это другое — принципиальное отличие империи от державы: «право сильного», угнетение слабых, управляемая анархия, стремление «жить как все» и «служение пользе» — «высшая истина человеков», победа над злом, порядок и прочный мир, стремление «жить в правде» и «служение истине» [70]. Данная трактовка не отрицает объективные принципы «эффективности великой державы и ее государственной власти»: дееспособность и миссия; способность быстро мобилизовать огромные экономические, технологические и информационные ресурсы в военных целях и для реализации больших гражданских проектов; притягательность культурных ценностей и общепризнанное образовательное и культурное превосходство; способность поддерживать внутреннюю жизнеспособность и единство (в том числе за счет своих ресурсов и без больших социальных жертв); конкурентоспособная экономика; готовность «сателлитов» признавать превосходство метрополии и желание их элит относить себя к имперскому истеблишменту; гибкий характер сильной центральной власти; контроль над достигнутым пространством и т.д. Однако «все это должно скрепляться и оправдываться чувством “особой миссии”.., основанной на имперской “цивилизаторской идее” и стремлении национальной политической элиты к величию, трактуемому в целом как “расширение (упрочение) влияния империи” в духе утверждения «империя — это Катехон, удерживающий мир от зла» [44].

Учитывая множественность коннотаций слова «империя» (особенно во внешнеполитическом дискурсе, изобилующем понятиями типа «имперские амбиции», «имперский синдром», «имперские претензии» и пр.), вряд ли можно удовлетворительным способом решить задачу систематизации трактовок империи в научном и научно-публицистическом дискурсах (не говоря уже о более широком употреблении производных понятий). Но можно пойти двумя простыми путями: первый — обращение к порталу «Академик», куда погружено множество словарей, по которым осуществляется мгновенный поиск «толкований» вбитого в поисковую строку слова. Для «империи» получаем 13 страниц со 128 результатами из толковых словарей, словарей иностранных слов и синонимов, философской, политической и юридической энциклопедий и пр. [34]. Простейший контент-анализ позволяет выделить наиболее частотные упоминания империи:

• конкретные примеры использования слова в переносном значении — 41 упоминание (названия спортивных клубов, отелей, торговых сетей, премий, кинофильмов и книг, компьютерных игр и упоминаемых в них «империй»);
• названия государств прошлого — 38;
• (большое/обширное) государство, состоящее из экономически и политически несамостоятельных территорий (стран или народов), нередко включенных в состав империи путем завоеваний и управляемых из единого центра; унитарное объединение разнородных частей с имперским центром, страной-метрополией, создающей империю и управляющей ею и ее составными частями; мощное многонациональное государство, включившее территории других стран и управляющее ими из единого центра, — 30;
• (преимущественно крупное) государство с монархической формой правления — 23;
• (большое/обширное) государство, во главе которого стоит император или императрица (неограниченный, высший по сану правитель) — 26;
• имена нарицательные («империя зла» и «империя добра», «империя наносит ответный удар», «империя грез», «империя развлечений» и др.) — 18.

Если оставить без внимания маркетингово-завлекательное использование слова «империя» и одобренные научным дискурсом исторические (само) наименования, то «денотатом» империи оказывается большое государство с монархической формой правления (как правило, императорской) и жесткой централизацией власти по линии «центр–периферия», независимо от специфики территориального, национального, этнического или иного состава.

Второй, более сложный, но методически схожий путь — обращение к «экстремальному кейсу» (по критерию экспертности) — журналу «Ab Imperio», который специализируется на вопросах новой имперской истории и национализма на постсоветском пространстве и играет особую роль в развитии методологии изучения империи и в тех поисках наиболее корректного способа ее определения, которые в последние десятилетия ведутся в России и на западе в русле нового подхода к «империологии» — «анализу имперских историй и имперской ситуации» (не структур, а практик и дискурсов) [28; 41]. «Проект новой имперской истории заключается в том, что эмпирические исследования, позволяющие делать обобщения, создают методологические основания для анализа комплексных, композитивных и неравномерно организованных (гетерогенных) обществ (пространств), т.е. империй» [41]. По результатам анализа всех предваряющих практически каждый номер (или ключевую его рубрику) обращений редакторов, а также всех статей в рубриках «Методология и теория» и «ABC: исследования империи и национализма» можно реконструировать следующие теоретико-методологические положения и категории современного «импероведения».

«С одной стороны, история империи возникает как проекция, вызванная распадом многонациональных государств, существенно корректируя квази-национальную оптику предшествующей историографии, которая редуцировала историю империи к истории национального государства (доминантной нации). С другой стороны, имперский исторический опыт отвергается, дискредитируется, дезинтегрируется или апроприируется набирающими силу национальными историческими нарративами. Империя, таким образом, служит точкой отсчета в “политической истории” новых национальных государств, противоположным (а в оценочном плане и негативным) идеальным типом, противопоставленным нации и национальному государству» [9].

В фокусе новой имперской истории — «не целостность социальных групп или хронологических периодов (нация, территория, конфессия, гендер, средневековье), а ситуация неустойчивого равновесия композитного общества и асинхронность исторического развития» [10]. Новая имперская история, «изучая общества прошлого — часто архаичные и реакционные… предлагает уникальную возможность увидеть и проанализировать работу вненациональных или паранациональных социальных механизмов. Их критический анализ может стать уникальным ресурсом… форм постнационального воображения как предпосылки для более инклюзивного и справедливого общества» [10. С. 10; 11; 40; 50; 64].

«Всякая попытка определить империю в “объективных терминах” — как систему стратификации, политику, основанную на силе, или систему эксплуатации — в конечном итоге не достигает цели, так как неспособна вобрать в себя наиболее важный компонент имперской ситуации — восприятие… Империи и государства отличаются друг от друга не наличием эксплуатации и даже не применением насилия, но разницей в восприятии политики и практик как “своих” или как “чужих”» [40. C. 16; 12; 13]. Следует «обратить внимание не на онтологическую фундаментальность и структуралистскую симметричность оппозиции “друг–враг”, а на то, кем или чем определяются и как функционируют понятия “друзья” и “враги” в имперской ситуации (“друг” может оказаться одновременно “врагом” либо сами эти категории теряют содержательную специфику и оценочную составляющую)… Вместо иллюзорной структурной статики нас интересует историческая динамика имперского социально-политического, культурного и экономического опыта, выражающегося в дискурсивных (и не только) приближениях и отталкиваниях тех или иных групп, сообществ и государств» [13. C. 10]. «Исследователи перешли от фактического и структурного анализа к исследованию механизмов устойчивости империи, которые основывались не только на физическом принуждении, но и на сформированном проимперском общественном мнении» [64. C. 26] и общественной памяти (в трактовке М. Хольбвакса) [14; 47. C. 85–88], а также на «отказе от детерминизма и телеологизма ортодоксальной теории модернизации» в пользу «адекватного восприятия пространственного компонента имперского хронотопа, его многомерности и нелинейности» [15. C. 8–9; 63]. Компаративная история империй [77] изучает, как менялось соотношение источников власти, и какие выходили на первый план в разные периоды истории и в разных регионах одной империи. Однако «“имперский компаратив” не может рассматриваться как универсальный метод создания аналитической модели империи: прямому сравнению поддается лишь то, что было присуще вообще всем социально-политическим организациям эпохи, а уникальный внутренний мир империи остается вещью в себе, ибо не был сформулирован рационально» [16].

«Не следует тешить себя иллюзией о возможности создания некой “универсальной” объяснительной модели империи в период модернизации и национализма… более целесообразно сочетание различных подходов при исследовании взаимодействия имперских властей и местных сообществ» [61. C. 377], поскольку империя — гетерогенное пространство и механизм производства разнопорядковых различий [6; 17; 18; 51; 53; 60].

Империя — «особое пространство для биографических и психологических реконструкций»: «вопрос “что такое империя” заменяется вопросом о том, как она выражает себя на политическом, социальном и прочих уровнях (есть ли у империи специфический “язык” самоописания) и как переживается и осмысливается современниками (что такое жизнь в империи для конкретного человека или групп)… Для историка вполне естественно попытаться найти агента, который позволяет связывать воедино стремительно распадающуюся на взаимно непереводимые языки ткань имперского общества… Гетерогенность империи и многогранность индивидуального опыта в ней создают условия для достаточно осознанного конструирования идентичности. В этом смысле империя оказывается средой, стимулирующей формирование модерного типа личности, для которой характерны саморефлексия и социальный конструктивизм. Безусловно, империя в равной мере ограничивает этот конструктивизм… В этом кроется основная коллизия “имперской биографии”» [19. C. 12–13; 20; 21; 22].

Для «имперской ситуации» характерно: наличие разнородных исторических субъектов, отношения между которыми не приводят к гомогенизации политического, социального и культурного пространства; взаимоналожение разнотипных исторических субъектов, в языках самоописания которых содержатся маркеры архаичной и модерной идентичности (архаика модернизируется, а языковая общность и национальная территория историзируются); отсутствие доминантного и непротиворечивого самоописания империи, укорененной в эпистемологии когнитивной рамки самоописания [23; 49]. Империя выступает и как система умолчаний, которая позволяет согласовать имперскую ситуацию с нормативным языком современности: имперский центр эпистемологически претендует на разработку универсальной системы категорий, которые придают смысл имперскому пространству через утверждение или снятие различий [79. C. 57]. Причем важно понимать и то, как имперская ситуация воспринимается «изнутри» (обывателями, политиками и обществоведами) [24; 27; 52].

Основные аспекты существования империи в современном мире: «“имперская репутация”, или модерные культурные коды и медиумы передачи и распространения имперского опыта в массовой культуре и обществе; имперская риторика и воспроизводящийся в ней ценностный традиционализм в оценке империй; наконец, империя как категория обнажения контекста. Последняя трактовка однозначно превращает проблему имперской исключительности в исследовательскую ситуацию, поскольку видит в “исключительности” один из языков имперского самоописания, подлежащий научной деконструкции… Дискурс “исключительности”, как и практики исключения и включения в имперское общество, становятся для исследователя языками идентификации империи и рационализации имперской ситуации» [24. C. 12–13].

Соответственно, можно сформировать следующий вполне устойчивый «имперский глоссарий»: имперское строительство, имперский порядок, имперская идеология, имперское сознание, имперский дискурс, имперское наследие, имперский опыт; модернизирующие и традиционалистские империи, или домодерные (древние/архаичные) (формализованная политическая структура, основаны на завоеваниях, нет могущественных соперников в лице суверенных государств и национализма) и модерные (основаны на неформальном колониальном господстве, коммерческих связях и современной технологии, совместимы и даже взаимосвязаны с идеей суверенного национального государства) [26. C. 24]; геополитическая проекция — заморские (колониальные) империи (технологическое и культурное превосходство над периферией благодаря политической революции и буржуазному обществу) и континентальные (территориально-протяженные) (более пористые границы, менее четкие отличия между центром и периферией, полиэтничный состав и дифференцированное гражданство, недемократическая форма правления и национальные движения); имперская/господствующая/объединенная метрополия и имперский проект; имперские исследования, (новая) имперская история, имперская историография, имперская парадигма; имперская риторика, имперское воображение (стимул политического творчества) [78]; империостроительство (процесс становления и развития империи); имперская революция [43; 73; 76].

«Кейсы» как основный метод имперской истории, например, «вместо того, чтобы считать Советский Союз “последней империей”, это государственное образование следует рассматривать как одно из самых первых проявлений новой формы империи… — отрицающей свою имперскую сущность и использующей самые основы системы современного национального государства — принципы государственного суверенитета и национального самоопределения — в качестве инструментов не основанного на консенсусе контроля над полиэтничным населением… “Последних империй” не существует… Политика империи остается одним из ключевых направлений, вокруг которых идет борьба внутри современной государственной системы, ее изменение или сохранение… Большинство государств, которые сегодня называют империями, на самом деле представляют собой “постимперии”… возникли после распада империй, не заявляют о себе как об империи и не претендуют на наследие империй-предшественниц (хотя зачастую внутри этих обществ существуют силы, имеющие подобные притязания)… Этот переход от чисто структуралистского, “трансисторического” представления к новому пониманию, согласно которому империя — это обязательно и идентичность, и претензии на имперский статус, и обвинения в империализме, вполне соответствует тенденциям, наметившимся в изучении проблематики нации и национализма… Империя не только политический ярлык… но и результат… социальный факт, а не просто категория политической практики» [3. C. 73–75]. Однако следует помнить о проблематичности дифференциации имперского и постимперского (иногда используется конструкция «новоимперского»), поскольку «что называть “империей” и что считать ее преодолением лишь отчасти зависит от исторических фактов и обстоятельств» [54. C. 17–18]. «Существует целый ряд постимперских государств, возникших на основе бывших имперских центров (Австрия, Германия, Швеция, Португалия, Бельгия или Япония), которые сегодня редко причисляют к империям… Частный случай постимперского государства — постсоветская Россия («клеймо империи» во внутренней и внешней политике; обвинения в имперских амбициях; позитивный дискурс империи как выражение тоски по порядку в имперском «простом» мироустройстве); проимперский националистический дискурс» [3. C. 75, 82].

Таким образом, определение империи требует опоры на принципы лингвистического и когнитивного поворотов и реализации полидисциплинарного критического анализа в условиях «нынешнего спроса на универсальное определение империи как со стороны социальных наук с их обобщающим подходом, так и со стороны глобализированного общественного мнения» [26; 62; 68]. Этот спрос порождает трактовки империи как «универсальной и семантически избыточной метакатегории» — обозначения государственной формы для контроля обширного пространства и управления различиями или исторической предтечи современных структур гегемонии, неравенства и конфликта, а также фокус на структуралистских (историческая структура политических, социальных и культурных различий), эссенциалистских («реализм империй» и идиома имперского архаизма) и функционалистских (негативные и позитивные оценки «имперского проклятия» или «имперского предназначения») интерпретациях империи. Однако более исследовательски продуктивным видится отказ от таких трактовок и от концепции империи как идеального типа, противоположного национальному государству, в пользу понимания империи как критической (в логике дискурсивных исследований), аналитической и «контекстообразующей» категории для объяснения прошлого и настоящего.

Соответственно, исследовательский фокус смещается с «теории империи» или типологизации империй на «динамическую модель конструирования и маркирования имперского опыта». Аналитическая работа с понятием империи требует дистанцирования от гранд-нарративов национальных историй и монологичных версий прошлого, а также остраненния (отказа от самореферентных и бинарно-оппозиционных описаний) в пользу контекстуально сложных моделей и гибридных множественных субъектностей (дискурсы, социальные практики, группы и т.д.). Такая работа не «выводит историческую мораль, ее задача — обращать внимание на многомерность исторического процесса», но ее результаты «предполагают критическое восприятие любого социального порядка и его саморепрезентации… показывают, как порядок возникает “из хаоса” (в терминологии И. Пригожина)… из несовершенного общественного устройства и неполного знания, а вовсе не в результате телеологического развития, высшего замысла или тайного заговора» [28; 57].

Об авторах

Ирина Владимировна Троцук

Автор, ответственный за переписку.
Email: irina.trotsuk@yandex.ru
доктор социологических наук, профессор кафедры социологии Российского университета дружбы народов; ведущий научный сотрудник Центра фундаментальной социологии Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики» ул. Миклухо-Маклая, 6, Москва, 117198, Россия; ул. Мясницкая, 20, Москва, 101000, Россия

Список литературы

Дополнительные файлы