Civilizational Choice: Structural Components and Implementation Mechanisms

Full Text

Введение

Понятие «цивилизационный выбор» в последние десятилетия широко распространилось в публицистике, концептуальных документах и властном дискурсе. В то же время в научной литературе эта категория не получила однозначной дефиниции. Детализация сущности цивилизационного выбора и выявление субъектов принимаемого решения и составляет главную задачу  исследования данной категории в социально-философской науке. Решение этой задачи позволит не только по-новому взглянуть на перипетии исторических событий, но и более емко и системно прогнозировать развитие  государств в XXI в., что особенно актуально применительно к России.

Проблематика выбора как механизма принятия решения широко представлена в истории социально-философской науки и прошла немалый путь со времен классических концепций Сократа, Аристотеля, Р. Декарта, Г. Лейбница, Б. Спинозы, И. Бентама, Дж.С. Милля, С. Кьеркегора, А. Камю,  Ж.-П. Сартра. Значительный вклад в исследование категории «выбор» внесли представители психологической науки: Э. Фромм, С. Мадди, А. Тверски, Д. Канеман и другие. Важные работы по специфике социального и цивилизационного выбора принадлежат таким авторам, как Н.М. Арсентьев, Т.В. Бордачев, А.А. Голованов, М. Зафировский, Д.А. Леонтьев, А.П. Мерсиянова,  В. Пророк, А.Р. Сабитова. Несмотря на многочисленность и разнообразие публикаций, вопрос о содержании и механизме воплощения цивилизационного выбора раскрыт пока недостаточно подробно, что требует от нас более детального исследования в данной работе.

Цель данной статьи состоит в концептуализации содержательных элементов понятия «цивилизационный выбор», выявлении его рациональных и иррациональных компонентов, а также круга субъектов такого выбора.

Исследование базируется на принципах системного подхода, применение которого позволило изучить цивилизационный выбор как совокупность самостоятельных, но тесно связанных между собой элементов. Диалектический подход создал условия для определения сложностей и противоречий выбора государством своего исторического пути. Опора на концептуальные основы конструктивистского подхода дала возможность выявить механизмы реализации цивилизационного выбора, а также роль политических элит и отдельных лидеров в этом процессе.

В качестве основных методов исследования можно выделить сравнительно-исторический метод, применение которого позволило сопоставить различные по времени и территории примеры цивилизационного выбора. Применение в рамках данного исследования метода социально-философской компаративистики сделало возможным сопоставление тенденций цивилизационного развития России с аналогичными процессами в других  государствах.

Рациональные и иррациональные компоненты  цивилизационного выбора

Пути терминологической концептуализации «цивилизационного выбора» лежат через анализ родственных категорий, ряд из которых являются понятиями более высокого порядка («социальный выбор», «исторический выбор»), в то время как другие характеризуют отдельные составляющие этого явления («моральный / нравственный выбор», «выбор идентичности»,  «геополитический выбор»). При этом представляется важным начать разработку сущностных характеристик цивилизационного выбора с оценки значимости рациональных и иррациональных компонентов данного выбора.

Действительно, с развитием исследований, посвященных сущности и технологии выбора в жизни человека, сложились два противоборствующих подхода. Один из них рассматривает выбор как рациональное явление. Выбор в данном случае — это решение, которое осуществляется субъектом взвешенно, с учетом возможных рисков и последствий, и направлено на максимизацию выигрыша. Представление о возможности рационального поведения и, в частности, о рациональности морали, можно обнаружить еще у Сократа, который, по свидетельству Платона, полагал, что благая жизнь зиждется на расчете удовольствий и страданий. В дальнейшем линия толкования выбора как разумного, логически выверенного решения нашла развитие в эпоху Просвещения в трудах Р. Декарта, Г. Лейбница и Б. Спинозы. Качественно новые идеи в рамках данного направления, открывающие возможность применения рационального выбора в социальной практике, были предложены представителями утилитаризма — И. Бентамом и Дж.С. Миллем.

В XX–XXI вв. концепция рационального выбора удерживает прочные позиции и развивается сразу по нескольким направлениям. Одно из них связано с попыткой разрешить рациональными методами этические парадоксы: наиболее ярко это проявилось в «вагонеткологии» Ф. Фут. Другое направление стремится обосновать эффективность рационального выбора  в экономической сфере: здесь были достигнуты прорывы как со стороны математической теории игр (Дж. фон Нейман, Дж. Нэш), так и со стороны поведенческой психологии (Д. Канеман, А. Тверски). Наконец, интересное, хотя и спорное направление представляют авторы, которые связывают развитие рационального выбора с прогрессом «дружественного искусственного интеллекта» (Р. Хэнсон, Э. Юдковский и др.), способного учесть миллионы факторов и переменных и выдать действительно результативное решение социальных проблем, а не хрестоматийный ответ «42» из произведения Д. Адамса.

Интересно, что многие научные работы, посвященные применению рационального выбора в социальной практике, в своих названиях так или иначе апеллируют к «пределам» подобного выбора [1]. Отмечается, что беспристрастно учесть все угрозы и выгоды можно, например, в процессе инвестирования, однако сложно применить те же алгоритмы, скажем, для выбора  будущей профессии. Насколько допустимо толкование цивилизационного выбора как рационального выбора? Есть ли в отечественной или зарубежной истории примеры беспристрастных дальновидных решений, которые казались спорными в момент их принятия, однако подтвердили свою эффективность «на длинной дистанции»? Или при всем желании любые исторические фигуры принимают решение в условиях дефицита информации и под мощнейшим влиянием описанных упомянутыми выше Тверски и Канеманом  «когнитивных искажений»?

В начале 2020-х гг. в связи с 800-летним юбилеем Александра Невского (а также на фоне беспрецедентного обострения отношений со странами западной цивилизации) вновь активизировалась полемика относительно внешнеполитической линии святого владимирского князя, которые предпочел подчиниться Орде и, тем самым, создал условия для защиты Руси от цивилизационного влияния европейских государств. Выбор Александра Ярославича в данном контексте противопоставляется героической, но и трагической поведенческой линии Михаила Черниговского, а также альтернативной «прозападной» позиции Даниила Галицкого. Летописи не сохранили упоминания о каком-либо процессе принятия Александром решения (хотя бы отдаленно напоминающем канву другого, более раннего цивилизационного выбора — принятия христианства Владимиром Святославичем). Вероятно, это связано с тем, что такого выбора как такового у Александра не было, и решение принималось в значительной степени вынужденно, интуитивно, когда страна, да и сам князь находились в условиях, которые вполне можно было бы назвать «экзистенциальными».

Невозможность в полной мере объяснить содержательные элементы цивилизационного выбора исключительно с позиций логики и разума заставляет обратить внимание на второй ключевой подход к пониманию выбора, который опирается на преобладающее значение неформализованных личностных характеристик. М. Зафировский использует для обозначения данного исследовательского направления понятие «теории иррационального выбора» [2],  в то время Д.А. Леонтьев и ряд других авторов конкретизируют название и рассматривают эволюцию категории «выбор» в социальных науках как движение «от рациональных моделей к экзистенциальным» [3].

Идея о том, что выбор далеко не всегда рационален, встречается уже в «Никомаховой этике», в которой Аристотель разделяет «наилучший выбор» и «наилучшее мнение». Классическая модель нерационального решения была предложена С. Кьеркегором, для которого выбор, имеющий значение для жизни человека, не может совершаться как решение интеллектуальной задачи в отрыве от эмоциональных факторов. В дальнейшем данное иррационалистское направление исследований процесса выбора также пошло по различным траекториям. Экономическая наука внесла значительный вклад в понимание важности нерациональных критериев выбора благодаря исследованиям потребительского поведения Т. Веблена. Психологическая трактовка нерационального выбора была сформулирована С. Мадди, который сконцентрировал внимание не на преимуществах отдельных альтернатив выбора, а на тревожном чувстве неопределенности, которое неизбежно охватывает человека, принимающего решение, и мешает ему действовать как «мыслящая машина».

Отдельного внимания заслуживает экзистенциальная традиция К. Ясперса, А. Камю и Ж.-П. Сартра. Ключевым признаком экзистенциального выбора А.П. Мерсиянова считает то, что это выбор «между возможностями, которые не просто способны удовлетворить потребность „здесь и сейчас“ (альтернативы-смыслы), а именно „помечены“ как ценности, являющиеся для человека значимыми, задающими координаты его многомерного мира (альтернативы-ценности)» [4. С. 156]. Обращение к категории «ценности»  делает неизбежным соотнесение понятия «экзистенциальный выбор»  с «моральным выбором» (или «нравственным выбором»). Действительно, эти понятия зачастую смыкаются, когда речь идет о ключевых онтологических вопросах жизни и смерти. Неслучайно, для характеристики экзистенциального выбора авторы часто обращаются к примерам из художественной  литературы: таким, как «быть или не быть?» Гамлета или «выбор Софи» из одноименного романа У. Стайрона [5. С. 28]. Этим же эмоциональным напряжением можно объяснить то, что выражение «экзистенциальный выбор»  в современной научной литературе нередко применяется в работах, посвященных политическому и культурно-языковому развитию таких территорий, как Донбасс и Приднестровье [6; 7].

Казалось бы, констатация важности эмоционально-аксиологических составляющих выбора полностью затмевает значимость рационально-логических элементов. Велик соблазн рассмотреть цивилизационный выбор Петра I в пользу заимствования отдельных (но не всех) атрибутов западной цивилизации эмоциональным потрясением, «синдромом Стендаля» от Великого посольства 1697–1698 гг., из которого молодой царь вернулся совсем другим человеком. Однако свести всю логику политических, экономических и культурных преобразований к стремлению организовать на русской земле  карго-культ фейерверков и ассамблей было бы совершенно нелепо. Подобное толкование никак не учитывало бы объективные процессы и факторы предшествующего периода, а также деятельность А. Ордина-Нащокина, А. Матвеева и других «западников» XVII в.

Таким образом, мы приходим к выводу о недопустимости абсолютизации ни одного из научных подходов к толкованию выбора применительно к такой его разновидности, как цивилизационный выбор. Очевидно, что любой подобный выбор совершается с учетом исторических реалий своего времени и господствующей системы ценности, однако, несомненно, учитывает матрицу возможных выигрышей и проигрышей в случае принятия различных альтернатив, а также несет на себе отпечаток личностных черт представителей властной элиты.

Цивилизационный выбор в структуре социального выбора

В контексте изучения выбора, оказывающего влияние не на отдельного человека, а на крупную социальную общность, большой интерес представляют работы М. Мерло-Понти и М. Хальбвакса, исследовательские подходы которых направлены на корреляцию индивидуальной и коллективной памяти как основу формирования исторического сознания [8. С. 98]. Хальбвакс через понятие «историческая память» прокладывает путь от сознательного выбора одного человека к коллективному выбору всего общества. Рассматривая  выбор в подобном контексте, логично обратиться к еще одной его разновидности — «социальному выбору». Это понятие имеет, как минимум, две содержательных составляющих.

Одно из них связано с тем, что человек совершает любой выбор в условиях, которые формируются обществом, и, следовательно, в значительной степени ограничен в своем выборе. Рассуждая таким образом, А.А. Голованов характеризует социальный выбор как «творческий акт человеческой деятельности, актуализирующийся в условиях различных социальных контекстов и в пределах выдвигаемых этими контекстами требований» [9. С. 15].

Утверждая, что социальный выбор совершается в жестких границах имеющихся в обществе правовых и моральных норм, ценностей, идеалов и принципов, мы подходим к вопросу о том, каковы контуры свободы в ее социальном воплощении. Здесь в качестве концептуального экстремума следует отметить позицию лакановской школы психоанализа, одно из положений которой гласит, что любой общественный выбор в рамках любого политического режима (в том числе, и демократического) скрывает в себе общественное  принуждение. Данное положение наиболее емко выразил С. Жижек: «У тебя всегда есть свобода выбора при условии, что ты сделаешь правильный выбор» [10. С. 25].

Существуют и принципиально противоположные позиции о том, что границы социального выбора и социальной свободы с развитием общества  беспрестанно возрастает, вследствие чего человек попадает в ситуацию  трудного выбора и зачастую (в духе «бегства от свободы» Э. Фромма) готов переложить это бремя на плечи крепкой, уверенной в себе властной элиты.  Неслучайно, многие исследования, посвященные сущности социального выбора, рассматривают это явление в контексте общества риска и ценностной  неопределенности [11. С. 52], а также отдельно подчеркивают специфику социального выбора в условиях глобализации. Переезжая из одной страны в другую, а иногда и сталкиваясь с мощным воздействием «мягкой силы» иностранного государства, человек может оказаться в ситуации, когда ему требует  осуществить «выбор гражданской идентичности», который следует рассматривать как частный и одновременно важнейший вид социального выбора. А. Колесников и Д. Волченков [12] совершенно логично используют для характеристики подобной ситуации выражение «экзистенциальный выбор», подчеркивая не только его важность в жизни человека, но и невозможность осуществления только на основе рационального логического анализа.

Впрочем, важно отметить еще один подход к пониманию социального выбора. В данном случае авторы подразумевают уже не решение, осуществляемое индивидуальным субъектом в социальном контексте, а коллективное решение, которое влияет на последующее развитие крупной социальной общности. Для уточнения различные авторы используют разные наименования подобного выбора, делая акцент на том, что именно определяет вектор общественного развития. Например, В. Пророк пишет о «социально-политическом выборе России», рассматривая в качестве наиболее значимой переменной  господствующую идеологию, выбор которой и будет направлять все сферы общественной жизни [13. С. 107].

Другой популярной в научной среде категорией, претендующей на исчерпывающее определение группового выбора, совершаемого страной или даже целой цивилизацией, является «исторический выбор». Однако анализ показывает, что данное понятие трактуется разными исследователями  в совершенно различном контексте. Например, В.В. Черданцев в своей работе об «историческом выборе народа Украины» обращается к выявлению хронологических периодов развития украинского общественного сознания [14].  В этом случае слово «исторический» подразумевает опору на исторические методы исследования для достижения социального знания.

Существуют и иные подходы к толкованию исторического выбора. Главный редактор журнала «Вестник нации» А. Федякин дал своей вводной статье к номеру, вышедшему сразу после президентских выборов 2024 г., название «Исторический выбор российской нации». Автор пишет о том, что «выбор, сделанный российской нацией, — это еще и цивилизационный выбор»  [15. С. 10]. Несомненно, в данном случае мы имеем дело уже с другим лексическим значением слова «исторический», а именно — «важный для истории, знаменательный». Порой граница между двумя подходами к пониманию исторического выбора весьма зыбка: например, в заголовке статьи М.В. Жеребкина «Исторический выбор Александра Невского» [16] мы можем  обнаружить и отсылку к тому, что этот выбор произошел в XIII в., и к тому, что этот выбор определил последующую историю нашей страны.

Еще один взгляд на проблему приводится Г.Д. Джунушалиевой и И.В. Гориной, которые дали своей статье заглавие «Исторический выбор Монголии: между Россией и КНР» [17]. Эту работу можно рассматривать как пример того, насколько многогранна структура социального выбора, включающего в себя как политические и культурные, так и географические и геополитические составляющие.

В связи с этим кажется значимым сопоставить понятие «цивилизационный выбор» с выбором геополитическим. Их соотношение и выявление понятия более высокого ранга видится достаточно неоднозначным. Так, например, Н.М. Арсентьев и Д.В. Доленко [18. С. 4] довольно логично рассматривают геополитический выбор России как составной элемент ее комплексного  цивилизационного выбора. В условиях выбора всегда происходит изменение  геополитического положения цивилизации, проявляющееся в смене геостратегических приоритетов и поиске новых союзников.

В целом, геополитический выбор рассматривается как выбор властно-пространственный: по сравнению с цивилизационным, он более четко локализован по времени и по территории. Также геополитический выбор имеет объективно меньший масштаб и влияние на глобальное развитие. Неслучайно, в научных публикациях понятие «геополитический выбор», как правило, применяется не в отношении государств-цивилизаций (Россия, Китай, Индия), а в контексте геополитического выбора Украины [19], Беларуси [20], Молдавии [21]. Также в этом случае четко очерчивается спектр альтернатив в лице государств, сотрудничество с которыми противопоставляется друг другу.

Впрочем, имеются и иные взгляды на соотношение цивилизационных геополитических компонентов развития общества. А.Н. Гайшун пишет о «цивилизационном выборе как элементе геополитической стратегии» [22. С. 5], выводя, таким образом, геополитическую составляющую на более высокое положение по сравнению с социокультурными элементами общества.

Таким образом, можно констатировать, что не только понятие «цивилизационный выбор», но и родственные ему категории («социальный выбор», «исторический выбор», «геополитический выбор») до настоящего времени не нашли четкого однозначного толкования в научной литературе, что актуализирует появление новых работ, которые призваны представить данные  понятия в виде четкой системы.

Субъекты цивилизационного выбора: лидер, элита, народ

Как уже отмечалось выше, в современной научной литературе не сложилось единого взгляда на толкование понятия «цивилизационный выбор». Ряд авторов вообще сомневается в целесообразности использования данной терминологии. В частности, вызывает интерес позиция М.С. Кунафина, который категорически возражает против использования выражения «цивилизационный выбор», которое он характеризует как метафоричное, объясняя свою позицию следующим образом: предполагается «наличие волящего субъекта,  делающего осознанный выбор между несколькими вариантами возможного развития событий», в то время как цивилизация в роли такого субъекта  рассматриваться не может [23. С. 157]. На наш взгляд, М.С. Кунафин задает абсолютно верный и резонный вопрос (кто совершает цивилизационный  выбор?), однако приходит к неверному выводу относительно научной значимости категории.

Итак, всегда ли можно четко определить субъекта, совершающего цивилизационный выбор? На наш взгляд, для преодоления терминологической неопределенности следует ввести еще одно понятие — «цивилизационные трансформации», которые охватывают весь комплекс социальных преобразований, меняющих цивилизационную стратегию общества [24. С. 410]. В свою очередь, цивилизационный выбор является одним способов протекания цивилизационных трансформаций, но не единственным.

Еще один вариант — постепенная эволюция цивилизации, в ходе которой существенные изменения видны на длинной дистанции, однако сложно назвать конкретные переломные моменты (в духе Крещения Руси в истории российской цивилизации). На наш взгляд, характерным примером цивилизационной эволюции является поступательное развитие китайской цивилизации. Основы ее культуры, языка и традиций прошли испытания многочисленными гражданскими войнами, монгольским завоеванием и европейской  экспансией. Смена династий не становилась переломом в культурно-языковом плане: монголы и маньчжуры успешно ассимилировались. Даже приход к власти Коммунистической партии Китая не отменил и не разрушил цивилизационных основ.

Другая ситуация, описывающая цивилизационные трансформации без выбора — это насильственное насаждение цивилизационных основ извне. Цивилизации Мезоамерики погибли от рук европейских завоевателей в короткие сроки. Например, верховный инка Атауальпа, возможно, встал бы перед необходимостью совершать цивилизационный выбор, но вместо этого был пленен испанцами в битве 1532 г. при Кахамарке, которая в итоге  сыграла роковую роль в судьбе всей инкской цивилизации. Масштабнейшие трансформации произошли безо всякого выбора.

Однако обратимся к примерам, которые описывают третий возможный вариант цивилизационных трансформации: в формате цивилизационного выбора. Здесь мы сталкиваемся с важнейшей дилеммой: кто именно выбирает? Правитель, властная элита или народ, общество? Субъективный это процесс или объективный? Какова в нем роль отдельной личности?

Представляется, что методологические инструменты для решения данной научной проблемы можно найти в конструктивистском подходе. Изначально понимание социальной общности как конструкта, формируемого при активном участии властной элиты, применялось для объяснения развития этнических, а не цивилизационных общностей, но при всех своих сущностных различиях именно в механизмах формирования можно обнаружить немало общего. Тем самым, можно утверждать, что цивилизационный выбор, как правило, начинается с одномоментного события и связан с решением элиты,  однако длится на протяжении долгого времени и постепенно распространяется на все общество.

Может ли подобное решение быть коллективным или оно обязательно должно быть связано с яркой исторической фигурой? Два ключевых цивилизационных выбора в истории Японии — ее «закрытие» (Сакоку) в середине XVII в. и «открытие» (Реставрация Мэйдзи) во второй половине XIX в. — ассоциируются с именами сегуна Токугавы Иэмицу и императора Муцухито соответственно. Впрочем, сложно утверждать, что в обоих случаях именно сильная воля правителей стала единственным фактором, развернувшим «цивилизационный штурвал» на 180 градусов. Большую роль сыграли и свита лидеров, и внешние обстоятельства, а также в какой-то степени стремление соответствовать общественным ожиданиям. Таким образом, оба описанных выбора осуществлялись скорее коллективно, чем единолично.

И все же представляется, что роль личности в осуществлении цивилизационного выбора необычайно велика. В первую очередь это объясняется тем, что цивилизационные трансформации — это долгосрочный процесс, один «виток» которого может превышать по продолжительности жизнь правителя. После смерти любого радикального реформатора неизбежно возникают инерционные процессы, которые П. Штомпка в своей периодизации стадий социальной революции назвал «стадией восстановления «законности» и порядка». Такой порыв вкупе с заманчивым стремлением «вернуть все как было» может свести на нет многие начинания. И вот здесь именно фигуры таких харизматичных лидеров, как Владимир Красное Солнышко или Петр Великий, даже после их ухода с исторической сцены остаются путеводным маяком дальнейшего развития общества.

Аналогичные примеры можно обнаружить и в более поздние периоды. Наиболее ярким проявлением изменения цивилизационного вектора страны для рядовых жителей Турции стало внедрение Кемалем Ататюрком западных традиций (в частности, ранее не применявшихся фамилий). Во второй половине XX в. и особенно в первые десятилетия XXI в. в Турции укрепились политические позиции деятелей, которые выступают за отказ от светского пути развития в пользу образцов Османской эпохи. Проблема цивилизационного выбора Турции по-прежнему остается в фокусе общественного и научного дискурса [25]. Тем не менее, несмотря на все противоречия, авторитет Ататюрка по-прежнему является главной причиной сохранения в современной жизни выдвинутых им принципов развития страны.

Однако история знает примеры неудачных попыток радикальных реформ, в ходе которых стремление одним рывком разрушить сложившие устои общества, культуры и цивилизации обрекает на гибель и забвение самого  реформатора. Египетский фараон Эхнатон потратил немало усилий на «отмену» сложившегося пантеона богов и попытку заменить их на искусственную монотеистскую конструкцию в форме поклонения богу Атону. И хотя логика преобразований, в целом, выглядит довольно здравой и рациональной с точки зрения современного человека, Эхнатон, что называется, опередил свое время. После смерти Эхнатона (вероятно, насильственной) атонизм почти сразу сошел с исторической сцены. Этот пример, пожалуй, наиболее ярко иллюстрирует невозможность одностороннего цивилизационного выбора, совершаемого правителем, даже если этот правитель сам почитается как бог. Если цивилизационный выбор не находит ни малейшей поддержки в обществе, если не сложились условия для его реализации, то такой выбор не приведет к существенным цивилизационным трансформациям.

Процесс цивилизационного выбора мы можем, таким образом, разбить на три больших этапа. На первом основными действующими лицами, как правило, становятся политические лидеры, чьи поворотные для страны решения о принадлежности к той или иной цивилизации воплощаются в виде указов, законов, договоров. На втором этапе происходит постепенное осознание населением новых условий общественной жизни, которое влечет за собой культурные изменения. Наконец, заключительный третий этап характеризуется завершением цивилизационного выбора, в результате которого государство (или нация) либо входит в состав существующей ранее цивилизации, либо формирует собственную.

Заключение

Подводя итог, еще раз подчеркнем несомненную значимость процесса цивилизационного выбора для любой социальной общности. Подобный выбор и результаты его реализации оказывают непосредственное воздействие на жизнь многих поколений людей.

В ходе исследования выявлено, что цивилизационный выбор в своей  основе может рассматриваться как выбор рациональный, такк как принятие такого решения, как правило, связано с глубоким анализом ситуации и определением логической связи между событиями. В то же время исторический опыт подтверждает наличие иррациональных компонентов цивилизационного выбора, которые связаны с личностными чертами, ценностями и  идеалами (а зачастую и с когнитивными искажениями лиц, влияющих на осуществление выбора). Эта специфика позволяет толковать цивилизационный выбор как моральный / нравственный выбор. Также с учетом того, что совершаемый выбор зачастую связан с вопросами «жизни и смерти» не только  цивилизации как таковой, но и ее конкретных представителей, мы можем трактовать цивилизационный выбор еще и как экзистенциальный выбор.

В целом, можно рассматривать цивилизационный выбор как составляющую социального (или социально-политического) выбора с конкретизацией в сторону «выбора идентичности». Большой интерес представляет соотношение цивилизационного выбора с понятиями «исторический выбор» и «геополитический выбор». Ряд авторов расценивают эти две дефиниции как частные случаи общего выбора цивилизации, хотя нередко в научной литературе все эти категории приводятся как синонимичные.

Проведенный анализ показывает, что осуществление цивилизационного выбора всегда связано с властными, политическими процессами, поэтому роль элит и лидеров в его реализации очень высока. В то же время глава  государства должен, во-первых, учитывать сложившиеся историко-политические реалии, а во-вторых, исходить из того, что плоды цивилизационного выбора в полной мере проявятся лишь тогда, когда продвигаемые властью социокультурные изменения проникнут в общественное сознание и найдут поддержку у населения.

В современных реалиях понятием «цивилизационный выбор» все чаще описывается совокупность проблем и неопределенностей, с которыми сталкивается Россия как на международной арене, так и в процессе своего внутриполитического развития в XXI в. Не вызывает сомнений, что грамотный цивилизационный выбор нашей страны зависит не только от учета имеющихся переменных, но и от верного понимания самого механизма данного процесса.

About the authors

Stanislav A. Malchenkov

Author for correspondence.
Email: stamal@rambler.ru
ORCID iD: 0000-0003-3274-4410
SPIN-code: 9638-3807

Doctor of Philosophy, Associate Professor, Director of History and Sociology Institute

References

Supplementary files