Формирование социальной памяти молодежи государств-участников евразийской интеграции
- Авторы: Осадчая Г.И.1, Киреев Е.Ю.1, Вартанова М.Л.1, Черникова А.А.1
-
Учреждения:
- Институт демографических исследований - обособленное подразделение ФНИСЦ РАН
- Выпуск: Том 21, № 3 (2021)
- Страницы: 482-496
- Раздел: Современное общество: актуальные проблемы и перспективы развития
- URL: https://journals.rudn.ru/sociology/article/view/27414
- DOI: https://doi.org/10.22363/2313-2272-2021-21-3-482-496
Цитировать
Полный текст
Аннотация
Формирование социальной памяти молодежи евразийских стран в последние тридцать лет проходило под влиянием множества «акторов коммеративного пространства», зачастую преследовавших свои цели в борьбе за легитимацию нового политического порядка и оправдание своего курса на радикальную трансформацию экономики. Результаты их усилий следует учитывать в реализации одного из самых важных совместных проектов постсоветских стран - евразийской интеграции, поскольку социальная память молодежи - важнейший ресурс ее успеха. Цель исследования - уточнение и оценка механизмов сохранения информации о прошлом, особенностей представлений поколения Y об общей истории и современном этапе строительства ЕАЭС, присутствующих в публичном дискурсе, установление взаимосвязи между отношением к прошлому и к интеграционным процессам в Евразии, влияния социальной памяти на позицию человека, предложение форм и способов ее реконструкции в интересах расширения взаимодействия постсоветских стран и повышения эффективности политики памяти. Под формированием социальной памяти понимается деятельность акторов (индивидов, групп, организаций, социальных институтов, общностей), направленная на молодежь стран, участвующих в евразийской интеграции, - по продвижению своей интерпретации коллективного прошлого и общего настоящего. Эмпирический объект исследования представлен молодыми гражданами стран-членов и стран-кандидатов на вступление в ЕАЭС (18-38 лет), проживающими, обучающимися или работающими в Москве. В статье дается оценка респондентами вклада каждого из акторов в процесс формирования социальной памяти и характеристика социальной памяти поколения Y как совокупности взглядов, чувств и настроений, отражающих восприятие советского прошлого и интеграционного настоящего. Делается вывод о необходимости целенаправленной политики лидеров стран, принимающих участие в евразийской интеграции, по реконструкции социальной памяти молодежи и консолидации обществ.
Полный текст
Формирование комплементарного контента социальной памяти молодежи о едином прошлом и совместном настоящем — важнейший фактор позитивного сценария интеграции государств Евразии, условие успешного позиционирования Евразийского союза в мировой политике, сохранения исторических смыслов и консолидации обществ. Однако сегодня нет достоверного, эмпирически подтвержденного знания о результатах деятельности акторов, оказывающих влияние на характер и содержание социальной памяти молодежи, об эффективности механизмов ее формирования и поддержке поколением Y строительства нового социально-экономического евразийского пространства в интересах населения и конкурентоспособности каждого из государств. Актуальность и практическая значимость исследования также обусловлена усиливающейся борьбой нарративов за трактовку событий, образов и смыслов эпохи СССР и нынешних процессов евразийской интеграции, активизацией попыток манипулирования сознанием молодых.
В современном научном дискурсе обсуждаются в основном теоретические аспекты изучения социальной памяти и политики памяти [7; 10; 14; 19; 21; 22; 23; 24; 26; 31; 32]. Немногочисленные попытки их эмпирического анализа предпринимались в изучении частных проблем или локальных территорий [2; 6; 8; 9; 11; 12], что можно объяснить сложностью измерения объема и содержания данных феноменов, способов и результатов передачи старшими поколениями младшим социальных ценностей, опасениями оказаться неполиткорректными. Цель исследования — оценка механизмов социализации прошлого, особенностей представлений поколения Y об общей истории и современном этапе строительства ЕЭАС, предложение форм и способов ее реконструкции в интересах расширения социального взаимодействия народов постсоветских стран. Под формированием социальной памяти мы понимаем деятельность субъектов, участвующих в евразийской интеграции, по продвижению своей интерпретации коллективного прошлого и общего настоящего, разделяя, тем самым, конструктивистский подход «о множественности акторов коммеративного пространства и их политик памяти, ситуативном характере политики и множестве идентичностей» [5].
К основным направлениям формирования социальной памяти молодежи Евразии мы относим презентацию коллективного прошлого и настоящего в условиях, когда многие исторические или современные факты по-разному трактуются, переосмысливаются, реинтерпретируются, выдумываются или забываются в целях конструирования образа «свой–чужой», обеспечения сплоченности за счет формирования чувства принадлежности, с помощью следующих форм (инструментов, механизмов): семейный нарратив памяти, учреждение праздников и «изобретение новых традиций» [30], отмечание памятных дат, строительство или снос памятников, называние или переименование улиц, использование образов исторической деятельности и создание образа современного героя, разработку образовательных стандартов, единой концепции преподавания истории, подготовку документальных и художественных фильмов, книг, организацию выставок и музеев, создание публичного дискурса в медиа, формирование повестки публичных дискуссий, привнесение евразийской проблематики. В оценке эффективности формирования социальной памяти мы опираемся на идеи М. Хальбвакса [29], А. Ассман [33], М. Хирша [34], Я. Зерубавель [13] и П. Нора [35].
В качестве эмпирического объекта выступает молодежь — представители «миллениалов» и «постмиллениалов» (18–38 лет) — стран-членов и стран-кандидатов на вступление в ЕАЭС. К моменту распада СССР самым старшим из них было не более 6 лет, и при конструировании личной карты событий прошлого они опирались на рассказы родителей, учителей, формы визуальной репрезентации произошедшего и собственное воображение, и это то молодое поколение, которое будет определять судьбу интеграционных процессов в ближайшие 20–25 лет. Поколения миллениалов в постсоветских государствах в силу большого количества дифференцирующих факторов не однородны. Восприятие прошлого всегда опосредовано разделяемыми ценностями и жизненным опытом, сформировавшимся миропониманием, а оно по мере взросления меняется и оценивается с позиций социальной реальности и представлений о будущем, поэтому смысловые конструкты прошлых событий могут не совпадать как внутри молодых поколений каждой страны, так и разных стран. Было опрошено молодых граждан в возрасте 18–38 лет, проживающих, обучающихся или работающих в Москве: 2019 год — 350 (глубинные интервью по 50 информантов из каждой группы); 2020 — 2949 (структурированные интервью: Армения — 412, Беларусь — 442, Казахстан — 405, Кыргызстан — 401, Россия — 478, Молдова — 409, Таджикистан — 402); 2021 — 105 информантов (глубинные интервью по 15 информантов из каждой группы) с использованием метода «снежного кома» по двум основным признакам — возраст и гражданство.
Все постсоветские страны проводят политику памяти в соответствии с моделями, которые существенно различаются, но в одном они схожи: в «формировании национальной идентичности постсоциалистических стран вместо позитивной программы, …поиска компромисса в интерпретации сложных и трагических эпизодов совместной истории, признания общей ответственности за них или их совместного “забывания”, политические и интеллектуальные элиты большинства постсоциалистических стран, наоборот, делают все для их актуализации и политизации, формируя и концептуализируя мифологемы массового сознания, придавая видимость научной обоснованности примитивным ксенофобиям и идиосинкразиям» [4]. На формирование социальной памяти оказывает влияние коммуникационная и информационная среда, в которой человек/группа находится. Механизмами актуализации и стимулирования социальной памяти выступают референтные группы, праздники, места памяти, образование, СМИ, литература, фильмы.
По оценкам респондентов, главный вклад в конструирование их памяти о прошлом вносит семья, что не подтверждает выводы ряда специалистов об ограниченном наборе инструментов влияния семьи на социальную память [34]. Социальная память об общем прошлом опирается на устную передачу индивидуального опыта, характеризующуюся высокой степенью неформальности. Важный источник информации о советском прошлом и истории страны для опрошенных из всех стран — школа (Рис. 1).
Рис 1. Основные источники информации о советском прошлом и прошлом страны
Семейный нарратив о прошлом, как правило, носит локальный характер, не в полной мере отражает реалии Советского Союза, искажает событийный ряд исторических фактов. Следует также иметь в виду возрастные рамки исследования: респонденты изучали изменяющееся содержание исторического дискурса, в котором после 1990 года усиливалось отрицание советского опыта, а интерпретация исторических событий все в большей мере была связана с обоснованием нового политического порядка и права на суверенитет, независимость, что подтверждается различиями представлений респондентов о СССР по возрастным группам (Рис. 2). Однако это не дает оснований говорить, что именно первые три источника являются основными регуляторами памяти поколения Y. Согласно Таблице 1, характер информации, степень доверия к ней и ее принятие не однозначны, что свидетельствует о критическом восприятии молодыми коммуникативной и культурной составляющих памяти. Позитивная репрезентация прошлого старшим поколением, музеями, выставками, мемориальными комплексами (более 70%), другими каналами (50%–60%), впрочем, как и негативная, может нивелироваться особенностями личностного восприятия, интерпретацией событий прошлого как символического ресурса, доступной информацией, включенностью в конкретные среды и последствиями регулирования воспоминаний о прошлом. Кроме того, информация, транслируемая всеми каналами, у 40% респондентов не прошла верификацию личным опытом.
Каждый шестой респондент отметил важную роль книг и фильмов, апеллирующих к эмоциональной стороне памяти, и только один из десяти — роль Интернета и СМИ, хотя в Интернете представлен широкий спектр информации о советском прошлом — в Рунете множество ресурсов, которые направлены на репрезентацию как негативного, так и позитивного образа СССР. Очевидно, что во всемирной паутине молодых привлекают другие информационные продукты и сети.
Рис. 2. Зависимость суждений респондентов об СССР от возраста
Таблица 1. Представления молодежи о характере информации, получаемой от разных акторов и отличия личной точки зрения от их оценки прошлого (в %)
Акторы | Характер информации Положительный + Скорее положительный | Отличие точки зрения Да + Скорее да |
Родители | 73,7 | 39,1 |
Бабушки, дедушки | 77,8 | 42,8 |
Школьная программа | 71,2 | 43 |
Традиционные СМИ | 58,6 | 42,3 |
Новые медиа, социальные сети, блоги | 58,6 | 39,1 |
Официальная позиция | 52,4 | 40,8 |
Музеи, выставки, мемориальные комплексы | 71,2 | 33,4 |
Учитывая возрастающую роль информационных технологий, следует отметить преобладание отрицательного контента в новых медиа, социальных сетях, блогах и мессенджерах Беларуси и России (Беларусь: контент «положительный и скорее положительный» — 31,5%, «скорее отрицательный и отрицательный» — 50,7%; Россия — 29,7% и 53,6% соответственно) и отличие точки зрения молодежи ряда стран от официально транслируемых позиций политических лидеров (Беларусь: «да и скорее да» — 48,2%, «скорее нет и нет» — 30,5%, Россия — 45% и 33,2%, Молдова — 42,3% и 32,8%), а также относительно большую долю респондентов, затруднившихся ответить на вопрос, особенно среди граждан Армении — 26,7%, Кыргызстана — 27,9%, Таджикистана — 26,1%.
Обладая разной силой воздействия, каждый канал информации влияет на формирование социальной памяти, усложняя ее структуру и определяя альтернативные варианты постпамяти поколения Y. Доверие к образу советского прошлого может сформироваться только при условии непротиворечивости информации, согласованности действия всех акторов, чего не наблюдается: «несогласованность основных информационных каналов и механизмов коллективной памяти приводит к эффекту разорванной памяти, крайним проявлением которой становится историческая амнезия» [15].
Социальная память молодежи постсоветских стран поддерживается коммеморативными практиками общих советских праздников как на личностном, так и на государственном уровне (Табл. 2). С помощью памятных мероприятий люди вовлекаются в процесс воспоминаний, память о прошлом сохраняется и передается, сопрягается «линейная репрезентация исторического времени с ритмами его циклического движения» [18. С. 180], хотя эти праздники, по мнению респондентов, получают некоторое новое звучание в условиях строительства независимых государств.
Таблица 2. Советские праздники, сохраняющие государственный статус и отмечаемые респондентами (в %)
Советские праздники | Страны, в которых сохранился государственный статус праздника | Празднуются респондентами |
Новый Год (1 января) | Армения, Беларусь, Казахстан, Кыргызстан, Молдова, Россия, Таджикистан | 95,8 |
Международный женский день | Армения, Беларусь, Казахстан, Кыргызстан, Молдова, Россия, Таджикистан | 81 |
День труда (1 мая) | Армения, Беларусь, Казахстан, Кыргызстан, Молдова, Россия, Таджикистан | 54,6 |
День Победы (9 мая) | Армения, Беларусь, Казахстан, Кыргызстан, Молдова, Россия, Таджикистан | 84,6 |
День защитника отечества | Беларусь, Кыргызстан, Россия, Таджикистан | 73,7 |
Важны для сохранения единого мировосприятия евразийского пространства и религиозные праздники, поскольку они включают в социальную память поколения Y коллективные образы. В интервью информанты из всех стран в качестве особо почитаемых называли из христианских праздников Рождество и Пасху, из исламских — Новруз, Курбан Айт и Наурыз мейрамы, Ураза-байрам, Курбан-байрам.
Производство доминирующих способов интерпретации социальной реальности связано с учреждением новых национальных праздников и традиций, посвященных обретению независимости в 1991 году. Опрошенные граждане Армении главными для страны праздниками назвали: 28 января — День Армии, 24 апреля — День памяти жертв Геноцида, 21 сентября — Праздник независимости; Беларуси: 3 июля — День Независимости; Казахстана: 7 мая — День защитника отечества, 6 июня — День столицы (Нурсултан), 1 декабря — День Первого президента, 16 декабря — День независимости; Кыргызстана: 7 апреля — День народной революции, 31 июля — День независимости; Молдовы: 27 июля — День независимости, 1 марта — Мэрцишор; России: 12 июня — День России, 4 ноября — День народного единства; Таджикистана: 9 сентября — День независимости. Новые праздники оказывают влияние на людей, формируя и изменяя их представления о прошлом, и выполняют разные функции, способствуя становлению национального самосознания и суверенизации. Интерпретируя повествования информантов, можно сказать, что создание новых традиций способствует консолидации народа, формированию национальной идентичности, легитимации власти, трансляции новых ценностей и норм [30]. Однако наиболее значимы для респондентов праздники семейные, которые также способствуют поддержанию социальной памяти молодых (Табл. 3).
Таблица 3. Значимость для респондентов праздников
Праздники | Очень важны | Скорее важны |
Национальные (светские) | 35,6% | 35,9% |
Религиозные | 34,5% | 27,3% |
Семейные | 63,3% | 28% |
Во всех постсоветских государствах в ревизии общего прошлого использовалась политизация истории, а для обоснования нового политического курса — меры политической консолидации общества. В 1990-е годы политические элиты активно модифицировали историю и прошлое в контексте текущих политических вызовов (что подтверждается акцентом постсоветских государств на национальных праздниках, отмеченных респондентами как главные после распада СССР, культивирующие независимость и суверенитет), переписывали учебники, меняли государственные символы, а СМИ транслировали новую идеологию, что не могло не повлиять на установки молодых [см., напр.: 1]. Для символического оформления новых политических режимов использовались и визуальные практики: строительство и снос памятников, называние и переименование улиц, использование образов прошлого и создание образа современного героя. Однако такая политика не находит поддержки в молодежной среде: большинство молодых граждан евразийских государств (более 70%) считает нецелесообразной практику переименования улиц и сноса советских памятников. Более 66% готовы поддержать установку памятника (название улицы, площади в честь) выдающегося российского (советского) деятеля, (поэта, писателя, политика) в их стране сегодня, хотя 63% поддерживают установку памятников, в первую очередь, их национальным героям (чаще граждане Армении — 69%). Респонденты считают, что сегодня в большей степени заслуживают установки памятников герои боевых действий, ветераны — 37,6% (в Армении — 45,1%), деятели культуры, искусства — 21,2%; каждый шестой полагает, что сегодня никто не заслуживает установки памятника. Современных политических лидеров свой страны считают героями 22,5% респондентов, не считают — 58,2% (граждане России в Москве — 73,6%).
В нашем исследовании память о прошлом представлена как эмоциональное отношение к СССР, характеристика фреймовых конструкций советского прошлого, результат сопоставления исторических событий, с которыми респонденты ассоциируют совместное прошлое и историю постсоветских стран после распада СССР, особенности их коннотаций с перечнем знаковых событий, оказавших влияние на социально-экономическое, политическое и социально-культурное развитие Союза и каждой страны. Результаты исследования позволяют зафиксировать доминирующие представления молодежи о СССР. Более половины респондентов (64,5%), независимо от гражданства, отметили, что к советскому прошлому относятся позитивно, 25,5% — скорее отрицательно (ответов «отрицательно» не было). Эти результаты подтверждаются исследованиями наших коллег, которые считают, что в массовом сознании отчетливо артикулируется положительный образ СССР [28. С. 68]. 70% опрошенных отождествляют историю своей страны с историей СССР, 74% полагают, что СССР давал ощущение великой державы, каждый шестой из десяти отметил, что в СССР было как хорошее, так и плохое.
В постсоветской политике памяти евразийских государств используется идея жертвы, страданий народов, входивших в состав СССР, для мобилизации населения и «эспорта вины» [3; 17; 25]. В поколения Y эта идея закрепилась в представлениях каждого третьего респондента. С позицией «СССР — это, в первую очередь, притеснение и угнетение моей страны, отсутствие суверенитета и независимости» полностью согласилось 10%, скорее согласны — 20%, независимо от гражданства. Более 60% (за исключением россиян) считают, что все республики были равны.
Наиболее часто в советском прошлом в позитивном ключе упоминались такие характеристики, как дружба (74,9%), доступность качественного образования (66,1%), гарантированное трудоустройство (64,8%), уверенность в будущем (59,6%), доверие (57,4%), равенство (56,5%), доступность качественного медицинского обслуживания (56%), справедливость (51,9%). Многократно отмечалось, что «СССР — великая, крепкая, независимая и сильная держава. Гражданин СССР не мог себя чувствовать ущербным». Среди отрицательных характеристик СССР были названы: дефицит товаров (68,1%), длинные очереди (67%), тоталитарный режим (57,9%) репрессии (56,4%), отсутствие выбора и свобод (51,2%). Казалось бы, позитивных качеств, которые были названы в глубинном интервью, а затем подтверждены в структурированном интервью, больше, однако 59,4% не сожалеют о распаде СССР, 72,7% не считают распад СССР травматическим для них событием. Больше других беспокоит распад СССР граждан Кыргызстана (травматическое событие — 26,9%), Молдовы (25%) и Таджикистана (24,4%). Более половины (56,4%) не хотели бы сегодня существования Советского Союза.
Основу национального самосознания и гражданской идентичности составляет интерпретация событий. Память о событиях имеет гораздо большее значение для будущего, чем само событие. В советском прошлом большинство респондентов назвали те исторические события, которые критически важны для них лично и которым их общество приписывает первостепенное значение. Значение/важность события для индивида мы определяли по частоте упоминаний и интенсивности суждений: лидирует победа СССР во Второй мировой войне (более 70%): война часто вплетена в контекст истории семьи, высоко оценивается роль СССР и вклад каждой республики в победу над фашизмом. В памяти миллениалов сохранились такие события, как распад СССР (ассоциируется с новыми возможностями и вызовами для бывших советских республик), запуск первого спутника, полет Ю. Гагарина, авария в Чернобыле, война в Афганистане. 23,5% в качестве значимого события отметили создание СНГ, 15% — ЕАЭС. Москвичи чаще отмечали как значимое событие распад СССР (60,3%) и реже — создание ЕАЭС (8,2%).
Также респонденты называли особые события, отразившиеся в судьбах их народов: граждане Армении — землетрясение в Спитаке и помощь всего СССР в ликвидации его последствий, Карабахский конфликт, Бархатная революция 2018 года; Беларуси — авария на Чернобыльской АЭС, обретение независимости; Казахстана — строительство Байконура, реализация космической программы, поднятие целины; России — достижения в области науки, присоединение Крыма, избрание Президентом России В.В. Путина; Кыргызстана — принятие Декларации о независимости, перестройка; Молдовы — конфликт в Приднестровье; Таджикистана — массовые беспорядки, Афганская война. В интервью респонденты вспомнили практически все ключевые события, которые изменили СССР и повлияли на их постсоветское настоящее. За пределами внимания остались некоторые цветные революции, путчи (например, расстрел российского парламента в октябре 1993 года). Видимо, эти события не коснулись опрошенных лично, их общества не приписывают этим событиями важного значения.
Настоящее регулируется воспоминаниями о прошлом, а память выступает фактором проектирования будущего, поэтому судить о содержании социальной памяти молодежи можно по ее отношению к интеграционным процессам на постсоветском пространстве. Поддерживают интеграцию 65% респондентов, относятся отрицательно — 17,6%, при достаточно большой доле (17,4%) затруднившихся ответить. Наибольшая разница между теми, кто относится положительно и отрицательно к интеграционным процессам на постсоветском пространстве, наблюдается среди граждан Армении — 52,3%, Таджикистана — 51% — и Кыргызстана — 49% (т.е. большинство за интеграцию). В оценке глубины интеграции мнения респондентов расходятся: каждый десятый выступает против интеграционных процессов, 19,7% не определилась (Табл. 4). В высказываниях респондентов, не предполагающих углубления интеграции, типично такое мнение: «Без интеграции никак, все равно Казахстан под крылом у России. И они — соседи, состояли в СССР. И всегда всякие сотрудничества происходят, поэтому их взаимодействие неизбежно. Но объединение России и Казахстана мало возможно. Если в 1991 так произошло, что Казахстан получил независимость и долгое время просуществовал независимо и стабильно, то должна сохраниться независимость».
Таблица 4. Возможная степень интеграции страны респондента с другими постсоветскими государствами в Евразии (в %)
Только экономическая интеграция | 23,3 |
Экономическая и политическая интеграция | 25,5 |
Экономическая, политическая и военная интеграция | 22,3 |
Выступаю против любых форм интеграции | 9,1 |
Затрудняюсь ответить | 19,7 |
Высокий уровень ожиданий от ЕАЭС и участия в интеграционных процессах можно объяснить появлением определенного вектора трансформации постсоветских стран и социальной памятью о защищенности в составе мощного интеграционного объединения. Так, по мнению респондентов, через десять лет в странах ЕАЭС снизится число бедных, государство будет развиваться более динамично, оно будет более демократичным, безопасным, помогающим своим гражданам, справедливым, правовым, толерантным, свободным и мультикультурным, и каждая из стран станет богаче, независимее, свободнее и справедливее (Рис. 3).
Рис. 3. Перспективы стран в результате интеграционных процессов
***
Социальная память молодежи — один из ключевых ресурсов успешности интеграционных процессов в Евразии, что подтверждает опыт переформатирования социальной памяти народов Украины и Прибалтики, формирования ими нового политического видения советского прошлого. После распада СССР и другие постсоветские страны в ходе борьбы за символическую власть и легитимацию нового политического и экономического порядка [16] внесли вклад в переосмысление и реинтерпретацию прошлого. Наше исследование показывает результаты усилий по идеологическому обоснованию нового политического курса и позволяет дать оценку вклада акторов политики памяти в формирование представлений молодежи об общем прошлом и настоящем. Так, у 40% опрошенных ни один из каналов информации не вызывает полного доверия в силу противоречивости контента и несогласованности действий акторов. «Образы недавнего прошлого, создаваемые наукой, искусством, транслируемые образованием, идеологией и СМИ» верифицируются «личностными информационными каналами» [15], поэтому респонденты имеют собственные представления о событиях прошлого, настоящем и будущем. Более 60% относится к советскому прошлому позитивно, отождествляет историю своей страны с историей СССР, положительно воспринимает интеграционные процессы, но неоднозначно оценивает разные варианты интеграции, что свидетельствует о некоторой противоречивости социальной памяти молодых граждан постсоветских государств.
Очевидно, что расширение и углубление интеграционных процессов в Евразии требует реконструкции социальной памяти молодежи и консолидации обществ, что невозможно без целенаправленной политики лидеров стран. Для символического оформления интеграционного курса важно продвижение евразийской проблематики в пространство всех постсоветских государств, создание соответствующего дискурса в медиа и повестки публичных дискуссий, примирение и диалог национальных версий общего прошлого, формирование постнациональной социальной памяти с использованием всех доступных инструментов — забвения, актуализации, интерпретации.
Об авторах
Галина Ивановна Осадчая
Институт демографических исследований - обособленное подразделение ФНИСЦ РАН
Автор, ответственный за переписку.
Email: osadchaya111@gmail.com
доктор социологических наук, руководитель отдела исследования социально-демографических процессов в ЕАЭС Института демографических исследований
ул. Фотиевой, 6, к. 1, Москва, 119333, РоссияЕгор Юрьевич Киреев
Институт демографических исследований - обособленное подразделение ФНИСЦ РАН
Email: yegorkireev@gmail.com
кандидат социологических наук, ведущий научный сотрудник отдела исследования социально-демографических процессов в ЕАЭС Института демографических исследований
ул. Фотиевой, 6, к. 1, Москва, 119333, РоссияМарина Львовна Вартанова
Институт демографических исследований - обособленное подразделение ФНИСЦ РАН
Email: 11marina11@mail.ru
кандидат экономических наук, ведущий научный сотрудник отдела исследования социально-демографических процессов в ЕАЭС Института демографических исследований
ул. Фотиевой, 6, к. 1, Москва, 119333, РоссияАнна Андреевна Черникова
Институт демографических исследований - обособленное подразделение ФНИСЦ РАН
Email: aannyy@yandex.ru
младший научный сотрудник отдела исследования социально-демографических процессов в ЕАЭС Института демографических исследований
ул. Фотиевой, 6, к. 1, Москва, 119333, РоссияСписок литературы
- Армения: как пишут учебники истории // URL: https://www.bbc.com/russian/international/ 2013/11/131030_history_textbook_armenia.
- Асанова С.А. Об основных факторах поведенческой мотивации воинов казахских национальных войсковых формирований в годы войны (1941-1945) // Мир Большого Алтая. 2019. № 5.
- Ачкасов В.А. Дискурс постколониализма в политике памяти постсоветских государств // Вестник ТГУ. 2019. № 440.
- Ачкасов В.А. Политика памяти как инструмент строительства постсоциалистических наций // Журнал социологии и социальной антропологии. 2013. № 4.
- Брубейкер Р. Этничность без групп. М., 2012.
- Буюкли Д.А. Сохранение исторической памяти о вкладе Русской православной церкви в победу в Великой Отечественной войне // Вестник ТГУ. 2019. № 180.
- Верещагина А.В., Нечипуренко В.Н., Самыгин С.И. К проблеме определения социальной памяти: понятие, основные характеристики, функции и роль в формировании патриотизма // Историческая и социально-образовательная мысль. 2017. T. 9. № 1/2.
- Галиев А.А. Отражение советской истории в политике памяти современного Казахстана // Мир Большого Алтая. 2016. № 2.
- Гудков Л. Победа в войне: к социологии одного национального символа // Мониторинг. 1997. № 5.
- Дмитриева О.О. Историческая память и механизмы ее формирования: анализ историографических концепций в отечественной науке // Вестник ЧГУ. 2015. № 6.
- Жанбосинова А.С. Культурная память и мемориализация Великой Отечественной войны на современном этапе // Мир Большого Алтая. 2015. № 1.
- Жаркынбаева Р.С. Великая Отечественная война: социокультурная память и коммеморативные практики в постсоветском Казахстане (гендерный аспект) // Женщина в российском обществе. 2017. № 1.
- Зерубавель Я. Динамика коллективной памяти // Империя и нация в зеркале исторической памяти. М., 2011.
- Левада Ю. Время перемен: предмет и позиция исследователя. М., 2016.
- Мазур Л.Н. Образ прошлого: формирование исторической памяти // Известия УрФУ. Серия 2: Гуманитарные науки. 2013. № 3.
- Малинова О.Ю. Проблема политически «пригодного» прошлого и эволюция официальной символической политики в постсоветской России // Политическая концептология. 2013. № 1.
- Миллер А.И. Историческая политика и ее особенности в Польше, Украине и России // Отечественные записки. 2008. № 5.
- Мильорати Л., Мори Л. Тень классического наследия и ее преодоление. Память о движении сопротивления и конфликтность памятных мероприятий // Социологические исследования. 2014. № 1.
- Мысливец Н.Л., Романов О.А. Историческая память как социокультурный феномен: опыт социологической реконструкции // Вестник РУДН. Серия: Социология. 2018. Т. 18. № 1.
- Нарбут Н.П., Троцук И.В. Социальное самочувствие молодежи постсоциалистических стран (на примере России, Казахстана и Чехии): сравнительный анализ ценностных ориентаций (Часть 1) // Вестник РУДН. Серия: Социология. 2018. Т. 18. № 1.
- Папенина Ю.А. Теоретические основы понятия «социальная память» // Вестник СПбГУ. Серия 12. 2010. № 1.
- Репина Л.П. События и образы прошлого в исторической и культурной памяти // Новое прошлое. 2016. № 1.
- Репина Л.П. Феномен памяти в современном гуманитарном знании // Ученые записки Казанского университета. Гуманитарные науки. 2011. Т. 153. Кн. 3.
- Сабанчеев Р.Ю. Концепция «мест памяти» Пьера Нора как способ исторической реконструкции // Гуманитарные исследования в Восточной Сибири и на Дальнем востоке. 2018. № 1.
- Смирнов В.А. Роль политических элит в формировании исторической политики в странах Прибалтики // Балтийский регион. 2015. № 2.
- Тощенко Ж.Т. Историческое сознание и историческая память. Анализ современного состояния // Новая и новейшая история. 2000. № 4.
- Троцук И.В. Помнить или забыть: Значение выбора для прошлого и настоящего // Социологический журнал. 2015. № 1.
- Фокин А.А. Реликты и симулякры советского в современном российском медиапространстве // Лабиринт. 2016. № 1/2.
- Хальбвакс М. Социальные рамки памяти. М., 2007.
- Хобсбаум Э. Изобретение традиций // Вестник Евразии. 2000. № 1.
- Черников П.Ю. Проблема изучения исторической и социальной памяти // Вестник РЭУ им. Г.В. Плеханова. 2016. № 5.
- Ямпольский М.Б. Парк культуры: культура и насилие в Москве сегодня. М., 2018.
- Assmann J. Das kulturelle Gedächtnis. Schrift, Errinerung und politische Identität in frühen Hochkulturen. München, 1992.
- Hirsch M. The Generation of Postmemory: Writing and Visual Culture after the Holocaust. N.Y., 2012.
- Norra P. La Republique // Les lieux de memoire. Vol. 1. P., 1984.
![](/img/style/loading.gif)