Семантика необратимости в медиадискурсе ФРГ: эсхатологические коды и реакция аудитории в условиях кризиса

Полный текст

Введение

Глобальный кризис, усугубленный геополитической напряженностью, породил в немецком медиадискурсе устойчивую тенденцию к использованию лексемы Unumkehrbarkeit (необратимость), особенно в контексте отношений с Россией. Такие формулировки, как eine unumkehrbare zäsur (необратимый перелом) или das Ende einer Ära (конец эпохи), стали регулярно появляться на страницах общенациональной печатной прессы Германии после 2022 г. Однако выбранная коммуникативная стратегия, опирающаяся на лексемы, подразумевающие окончательность перемен, сталкивается с глубинными когнитивными установками, укорененными в специфическом понимании окончательности, необратимости в немецкой языковой картине мира. Их особенность прежде всего определяется тем, что эсхатологические коды носят не линейно-терминальный, а бинарно-регенеративный характер, то есть «конец» воспринимается не как безвозвратная утрата, а как необходимое условие трансформации и нового начала (Auerbach, Simpson, 1997; Davidson, 1968; Phillippotts, 1920).

Исследовательские вопросы: как семантика необратимости функционирует в немецком медиадискурсе о кризисе; почему ее линейно-финалистская риторика вызывает когнитивное отторжение у аудитории.

Гипотеза: акцент на необратимости разрыва коммуникативно контрпродуктивен, так как вступает в противоречие с мифологемными структурами, репрезентированными в немецкой языковой картине мира, ориентирующими субъекта на цикличность и ответственность, а не на пассивное принятие финала.

Научная новизна состоит в междисциплинарной интеграции подходов лингвистики (концептосфера языковой картины мира), когнитивной и символической антропологии (теории мифологического мышления и ритуальной лиминальности), а также медиаисследований (рецептивный анализ аудитории). Впервые в едином аналитическом поле соотносятся семантическая структура лексемы Unumkehrbarkeit в немецком медиадискурсе, глубинные когнитивные установки, укорененные в национальной языковой картине мира, и эмпирические данные о психическом состоянии и реакциях аудитории.

Феномен необратимости исследуется как в социогуманитарных, так и в естественно-научных областях знания. В философии проблема необратимости традиционно рассматривается в перспективе онтологической проблематики времени (Августин, Э. Гуссерль, А. Бергсон и др.) и анализа трех модусов: прошлого, настоящего и будущего. Прежде всего здесь следует отметить концепцию времени, разрабатываемую Августином^[1], согласно которой необратимость является следствием падшего состояния человека, обреченного существовать во времени, и оказавшую влияние на последующие философские концепции, в частности Э. Гуссерля (1994). Осмысляя идеи Гуссерля о внутреннем сознании времени, следует подчеркнуть, что прошлое, актуализируемое в памяти настоящего момента, содержит не только индивидуальный жизненный опыт, но и коллективно репрезентированный пласт культурологического знания, включающий мифологическое мышление как одну из его конститутивных составляющих (Rank, 1919; Strich, 1910). Аналогичную мысль развивал французский философ А. Бергсон (2024), который ввел различие между temps (физическим, измеримым временем) и durée (качественной длительностью сознания). Именно durée сохраняет память изменений и делает возможным возрождение – не буквальное возвращение, но творческое повторение.

Проблема необратимости времени, традиционно исследуемая и в естественных науках как эпифеномен, обусловленный неполнотой знания, подвергается радикальному переосмыслению в работах бельгийского физика И.Р. Пригожина. В книге «Конец определенности. Время, хаос и новые законы природы» он утверждает, что «необратимость приводит к огромному множеству новых явлений – образованию вихрей, химическим колебаниям и лазерному излучению, каждое из которых иллюстрирует конструктивную роль стрелы времени. Необратимость стало невозможно отождествлять с «видимостью» или «кажимостью», которая непременно исчезла бы, если бы мы располагали всей полнотой знания» (1999, с. 10). Эта концепция оказывает значительное влияние не только на естествознание, но и на гуманитарные дисциплины, в частности на представления о временной структуре культуры, памяти и дискурса. Именно в этом гуманитарном измерении проявляется глубинная особенность немецкой культурной традиции: ее способность переосмысливать «конец» не как безвозвратную утрату, а как момент трансформации.

Стремление общества к структуризации хаоса, характерного для периодов социальных потрясений, объясняется в работе Minds Make Societies: How Cognition Explains the World Humans Create (Boyer, 2018): мифологическое мышление не следует рассматривать как проявление иррациональности или культурной архаики; напротив, оно представляет собой естественный когнитивный механизм, активизирующийся в условиях неопределенности, дефицита достоверной информации или эрозии доверия к ее источникам. Человеческий разум, согласно когнитивистской парадигме, склонен к гиперактивному обнаружению агентности (Barrett, 2011) и интерпретации сложных или хаотичных событий через нарративы, наделенные намерением, причинностью и судьбой. Мифологические представления, особенно те, что содержат минимально контринтуитивные концепты (minimally counterintuitive concepts), обладают повышенной меметической устойчивостью, поскольку оптимально сочетают привычные схемы восприятия с небольшим отклонением от них, делая сообщение одновременно понятным и запоминающимся. Эта модель объясняет, почему в высокорациональных обществах, таких как Германия или Швеция, в периоды глубоких политических, социальных, экономических или военных кризисов наблюдается реактивация мифологического мышления. Мифологемы начинают функционировать не как предмет веры или элемент национальной культуры, а как когнитивный инструмент, позволяющий быстро структурировать непредсказуемую реальность, восстановить ощущение контроля и обеспечить коллективное смысловое ориентирование. Хаос должен быть упорядочен, привычный порядок когнитивного пространства восстановлен, а ощущение необратимости нейтрализовано.

Материалы и методы

Исследование выполнено в рамках смешанного подхода, сочетающего качественный дискурс-анализ и количественную интерпретацию социологических данных. Для анализа немецкого медиадискурса была сформирована репрезентативная выборка из 44 текстов ведущих немецких СМИ за период 2022–2025 гг.: Frankfurter Allgemeine Zeitung, Süddeutsche Zeitung, Tagesschau, Cicero, Der Spiegel.

Общий объем выборки составляет ~58 500 слов. Критерии отбора: жанр – аналитическая статья, комментарий эксперта, редакционный материал; тематика – германо-российские отношения, безопасность, энергетика; обязательное наличие ключевых лексем – Unumkehrbarkeit, Zäsur, Ende einer Ära, endgültig, für immer.

Применены лексико-семантический анализ (для выявления дифференциации значений близких лексем Unumkehrbarkeit vs. Irreversibilität vs. Endgültigkeit), дискурс-анализ (для интерпретации риторических стратегий и их прагматической направленности), а также рецептивный анализ (для интерпретации данных опросов RKI (Gesundheit in Deutschland, 2024) и ARD/ZDF-Medienstudie (2024) о состоянии психического здоровья и уровне доверия к СМИ).

Инструментарий: программное обеспечение для качественного анализа NVivo 14; сводная таблица корпуса (Excel) с метаданными, цитатами и ссылками; статистические данные RKI и ARD/ZDF. Полный перечень проанализированных медиатекстов (2022–2025) с метаданными, ключевыми цитатами и ссылками размещен в разделе «Дополнительные материалы» на сайте журнала^[2].

Результаты и обсуждение

В ходе исследования, проводимого в рамках лексико-семантического анализа концепта «необратимости» в немецком медиапространстве^[3], выявлена смысловая и стратегическая дифференциация ряда близких по значению лексем, функционирующих в различных дискурсивных сферах.

Наиболее нейтральным эквивалентом выступает существительное Irreversibilität (необратимость), широко употребляемое в естественных науках и философской традиции для обозначения процессов, не допускающих возврата к исходному состоянию. В медиадискурсе доминируют маркеры финальности: существительное Endgültigkeit (окончательность) акцентирует внимание на бесповоротности происходящих событий, подчеркивает статичность и исключает возможность пересмотра решений; лексема Unwiderruflichkeit (необратимость) смещает семантический фокус в область моральной или юридической ответственности, указывая на невозможность отзыва или аннулирования ранее принятого действия; существительное Unabänderlichkeit (неизменность, неотвратимость) несет оттенок фатализма или предопределенности и тем самым апеллирует скорее к мировоззренческим, нежели к операциональным установкам.

Эмпирические данные социологических исследований^[4], проведенных в Германии в период с 2022 по 2025 г., свидетельствуют, что способ конструирования образа «необратимого разрыва» через выявленные маркеры окончательности существенно определяет как эмоциональную, так и когнитивную реакцию реципиента, включая колебания степени доверия к сообщению и неготовность к интерпретации геополитических изменений как финальных.

Комплексный дискурс-аналитический и рецептивный анализ, включающий как лингвистическую экспликацию медиатекстов, так и интерпретацию данных социологических исследований (2022–2025)^[5], демонстрирует, что использование лексем необратимости в контексте российско-германских отношений чаще вызывает у аудитории чувство тревоги, пассивности или отторжения, чем убеждение в неизбежности и окончательности заявленных перемен. Этот эмоционально-когнитивный отклик аудитории на риторику «необратимости» находится в согласии с более широкими тенденциями в состоянии психического здоровья населения Германии.

Согласно данным панельного исследования Robert Koch-Institut Gesundheit in Deutschland ^[6] за 2024 г. 21,9 % взрослых демонстрировали признаки депрессивной симптоматики (PHQ-9 ≥ 10), 14,3 % – признаки тревожной симптоматики (GAD-7 ≥ 10). При этом у 25,1 % респондентов наблюдалась хотя бы одна из этих форм симптоматики, что указывает на высокий уровень общей психической нагрузки. Особенно выражена эта нагрузка среди молодых женщин (18–29 лет): почти половина (47,0 %) этой группы сообщила о наличии депрессивных или тревожных симптомов. Таким образом, использование медиадискурсом лексем, усиливающих ощущение кризиса как окончательного и необратимого, может не только способствовать деструктивной интерпретации геополитических трансформаций, но и усугублять уже существующий фон хронической тревоги.

Эта тенденция находит отражение и в изменении отношения аудитории к традиционным СМИ: согласно данным ARD/ZDF-Medienstudie 2024^[7] наблюдается устойчивый спад доверия и вовлеченности, особенно в отношении линейных медиаформатов. Так, дневной охват линейного телевидения сократился за год с 64 до 58 %, а среди молодежи (14–29 лет) – до 24 %, что свидетельствует о глубокой дезинтеграции массового медиапотребления.

Одновременно снижается и общая продолжительность медиапотребления: в 2024 г. она составила в среднем 384 минуты в день, что на 28 минут меньше, чем в 2023-м. При этом сокращение затронуло все ключевые медиаформаты (видео, аудио и текст), указывая не просто на смену платформ, а на усталость от информационной перегрузки и растущее недоверие к нарративам, построенным на категориях «окончательности» и «разрыва». В условиях фрагментации медиаландшафта и роста числа пользователей социальных сетей (до 60 % населения хотя бы раз в неделю) традиционные СМИ теряют не только аудиторию, но и свою роль в качестве авторитетного источника смысловой ориентации в кризисных условиях.

Аналогичные результаты зафиксированы в исследовании ARD/ZDF (2024)^[8] (S. 87–89): сообщения с лексикой endgültig (окончательный), für immer (навсегда) и аналогичная фаталистическая риторика снижают доверие. Исследование Алленсбахского института изучения общественного мнения показывает, что у 63 %^[9] аудитории лексика безысходности вызывает чувство тревоги без конструктивного выхода, тогда как тексты с метафорами neuer Anfang (новое начало) или Wende (поворот) воспринимались как более надежные и морально устойчивые.

В современных условиях медиадискурс, ориентированный на кризисные темы, сталкивается с растущим скептицизмом даже со стороны аудиторий, традиционно склонных доверять СМИ. Как показывает ARD/ZDF-Mediastudie 2024^[10], доверие к освещению «горячих» социальных проблем, таких как миграция, безопасность или жилищный кризис, демонстрирует устойчивое снижение: лишь 24 % респондентов в 2018 г. выразили доверие медиарепортажам о преступности среди беженцев, тогда как 35 % оценили их как «скорее недостоверные» или «вообще недостоверные» (S. 72–73). При этом наблюдается четкая корреляция между недоверием по конкретной кризисной теме и общей установкой на медиаскептицизм: даже в случае мало спорных вопросов, таких как нехватка жилья, низкое доверие к подаче темы часто сопровождается обобщенным недоверием к СМИ в целом (S. 76).

Этот феномен усиливается восприятием медиа как источника избыточного негатива и тревоги. Респонденты регулярно указывают, что СМИ «преувеличивают тяжесть экономической ситуации», «гиперболизируют уровень насильственной преступности» и «раздувают политические скандалы» (S. 120). Подобные установки распространены даже среди тех, кто в принципе признает легитимность общественного вещания, что свидетельствует о глубинном диссонансе между медианарративом и повседневным опытом аудитории.

Особую роль в этом контексте играет субъективное состояние тревожности. Исследование фиксирует, что лица с низким уровнем экономического благополучия и пессимистическим взглядом на будущее демонстрируют значительно более низкий уровень доверия к СМИ (S. 58–60). Учитывая данные Федерального института оценки в здравоохранении (RKI), согласно которым 25 % взрослого населения Германии страдают от депрессивной или тревожной симптоматики, можно говорить о том, что постоянная акцентуация кризиса в медиадискурсе не только отражает реальность, но и усиливает психологическую уязвимость, провоцируя эффект отторжения.

Кроме того, все более выраженной становится установка на Medienentfremdung – отчуждение от СМИ, особенно характерное для неурбанизированных, социально уязвимых и политически консервативных групп. Эти слои населения все чаще заявляют: In meinem persönlichen Umfeld nehme ich die gesellschaftlichen Zustände ganz anders wahr, als sie von den Medien dargestellt werden (S. 130–133). Медиа воспринимаются как часть элитарного дискурса, оторванного от жизненной реальности, а их риторика – как намеренно алармистская, направленная на конструирование угрозы, а не на информирование.

Совокупность полученных данных позволяет сделать вывод о том, что апокалиптический, фаталистический тон кризисной журналистики, лишенный перспективы действия и надежды, системно подрывает доверие аудитории, особенно в условиях растущей социальной тревожности. Это подтверждает гипотезу о том, что использование семантики необратимости в немецком медиадискурсе о глобальном кризисе, особенно в контексте германо-российских отношений, функционирует как риторическая стратегия, направленная на консолидацию общественного мнения через акцент на окончательности и бесповоротности происходящих изменений. Однако эта стратегия оказывается когнитивно диссонантной по отношению к глубинным структурам немецкой языковой картины мира, в которой эсхатологические коды носят не линейно-терминальный, а бинарно-регенеративный характер: конец здесь не означает уничтожение, а выступает как предпосылка нового начала.

Этот механизм объясняется двойным несовпадением. Во-первых, медианарратив игнорирует бинарно-регенеративную структуру немецкой языковой картины мира, в которой кризис исторически кодируется как лиминальная фаза перехода (Turner, 2008), требующая не фиксации на разрыве, а проектирования нового порядка. Лиминальность, согласно концепции В. Тернера, представляет собой состояние социальной и символической неопределенности, возникающее между утратой прежних структур и формированием новых, именно в этот промежуточный период коллективное сознание активирует мифологическое мышление как когнитивный инструмент структурирования реальности. Во-вторых, катастрофическая лексика активизирует фоновую тревожность, что в условиях уже высокой психологической нагрузки (25,1 % населения с симптомами депрессии или тревоги) запускает защитные механизмы отторжения. Более того, использование катастрофической лексики способствует росту Medienentfremdung – ощущения дистанции между жизненной реальностью аудитории и ее медиарепрезентацией, что, в свою очередь, коррелирует со снижением доверия к СМИ и ростом скептицизма, переходящего в стадию Medienzynismus.

Стоит подчеркнуть, что в силу сложившихся языковых традиций фатализм не является доминантой национальной языковой картины мира языков романо-германской группы. Мировосприятие народов, говорящих на языках этой группы, структурируется не через пассивное принятие судьбы, а через активную ответственность и моральное усилие (Вежбицкая, 1996). Например, в немецком языке использование лексемы Schicksal (судьба) сочетается преимущественно с глаголами действия, такими как etwas als Schicksal annehmen (принимать что-либо как судьбу) или sein Schicksal meistern (управлять своей судьбой), что свидетельствует не о пассивности субъекта, а об установке на этическое преодоление и активное осмысление судьбы и принятии ответственности за результат.

Таким образом, фаталистическое мировосприятие остается периферийным для немецкой языковой картины мира, уступая место модели, в которой человек – не жертва обстоятельств, а субъект, призванный формировать будущее через осознанный выбор и долг. В связи с этим в освещении будущего российско-германских отношений в медиапространстве чаще встречаются лексемы Ende (конец), Schuld (вина), Verschulden (чувство вины), Verantwortung (ответственность), Mitschuld (соучастие). Не стоит забывать и о том, что в немецком дискурсе концепт Schuld тесно связан с идеей Verantwortung и редко функционирует как пассивное состояние. В немецкой языковой картине мира вина предполагает субъекта действия и этическую позицию. Поэтому даже в кризисных нарративах предпочтение отдается конструкциям вроде Verantwortung übernehmen (брать на себя ответственность), а не Schuld tragen (нести вину) – последнее воспринимается как признание поражения, а не как шаг к преодолению.

В медиадискурсе, в свою очередь, часто используются контекстуальные замены: так, существительное Zäsur (перелом), будучи изначально термином из области эстетики и лингвистики, обозначающим паузу или разрыв в ритмической структуре стиха, приобретает в сочетании с определением Unumkehrbar (необратимый) значение радикального, необратимого исторического перелома, за которым следует полный разрыв с прошлым и невозможность возврата к прежнему состоянию. Эта семантическая трансформация свидетельствует о тенденции к эсхатологизации политического нарратива, где временной разрыв конструируется не как переходный этап, а как окончательная черта, лишенная перспективы регенерации или диалога. Часто встречающаяся лексема Wendepunkt (поворот) означает поворотный момент, однако без имплицитного указания на его необратимость. Существительное Bruch (трещина, разлом), особенно в модифицированных формах, например endgültiger Bruch, unüberbrückbarer Bruch (случившийся разлом, необратимый разрыв), приближается по смыслу к концепту необратимости, акцентируя разрыв связей как качественно новое состояние.

Когнитивная модель объясняет, почему сообщения с метафорами neuer Anfang или verantwortung Übernehmen демонстрируют более высокую меметическую устойчивость и доверие: они минимально контринтуитивны, сохраняют агентность реципиента и вписывают кризис в знакомую схему «хаос – порядок – обновление», а не «прошлое – конечная точка». Таким образом, коммуникативная эффективность журналистики в условиях кризиса определяется не степенью драматизации, а способностью интегрировать трансформацию в нарратив преодоления.

Заключение

Исследование подтвердило, что использование семантики необратимости в немецком медиадискурсе о кризисе функционирует как риторическая стратегия консолидации, однако ее коммуникативная эффективность блокируется когнитивным диссонансом. Линейно-финалистская риторика вступает в противоречие с бинарно-регенеративными установками немецкой языковой картины мира, в которой «конец» кодируется как условие трансформации, а не как безвозвратный разрыв. Эмпирические данные демонстрируют, что акцент на endgültig/unumkehrbar коррелирует с ростом тревожности, снижением доверия к СМИ и усилением Medienentfremdung. В качестве практических рекомендаций могут выступать следующие положения: в кризисных нарративах целесообразно заменять лексику финальности (конец эпохи, необратимый разрыв) на лексику ответственности и перехода (поворотный момент, новый этап, зоны ответственности); редакционная политика должна учитывать психологический фон аудитории: алармистские формулировки системно подрывают доверие, тогда как нарративы, интегрирующие кризис в цикл преодоления, сохраняют агентности реципиента и повышают медиаустойчивость; понимание необратимости как качественного скачка, а не линейного завершения, позволяет отражать сложные геополитические процессы без финалистской риторики, что соответствует как традиционным когнитивным установкам целевой аудитории, так и современным стандартам профессиональной этики.

^{1 Блаженный Аврелий Августин. Исповедь. URL: https://azbyka.ru/otechnik/Avrelij_Avgustin/ispoved/ (дата обращения: 14.01.2026).}

^{2 Москвина Ж.О. Corpus_Media_Irreversibility_Germany_2022-2025 // Вестник РУДН. Серия: Литературоведение. Журналистика. 2026. № 2. Дополнительный материал.}

^{3 Проанализированы статьи в газетах Süddeutsche Zeitung, FAZ, Tagesschau, Tagesspiegel, журнале Cicero с 2022 по 2025 г., посвященные российско-украинскому конфликту.}

^{4 Vorabinformationen externer Stellen über statistische Ergebnisse // Destatis Statistisches Bundesamt. Available from: https://www.destatis.de/DE/Presse/uebersicht-vorab-information.html (accessed: 14.01.2026).}

^{5 ARD-Deutschlandtrend. 2024–2025 // tagesschau24 live. Available from: https://www.tagesschau.de/inland/deutschlandtrend (accessed: 14.01.2026)}

^{6 Public Health – Gesundheit für alle // Robert Koch Instituts. Available from: https://www.rki.de/DE/Home/home_node.html (accessed: 14.01.2026).}

^{7 Archiv ARD/ZDF-Medienstudie. Available from: https://www.ard-zdf-medienstudie.de/ (accessed: 14.01.2026).}

^{8 Archiv ARD/ZDF-Onlinestudie. Available from: https://archiv.ard-zdf-medienstudie.de/archiv-ardzdf-onlinestudie/?spm=a2ty_o01.29997173.0.0.789d5171wvliop (accessed: 14.01.2026).}

^{9 Das Institut für Demoskopie Allensbach. Available from: https://www.ifd-allensbach.de/?spm=a2ty_o01.29997173.0.0.789d5171wvliop (accessed: 14.01.2026).}

^{10 Archiv ARD/ZDF-Onlinestudie. Available from: https://www.ard-zdf-medienstudie.de/ (accessed: 14.01.2026);}

Об авторах

Жанна Олеговна Москвина

Автор, ответственный за переписку.
Email: zmoskvina@hse.ru
ORCID iD: 0009-0002-0111-6681
SPIN-код: 7009-7666

кандидат филологических наук, доцент, Институт медиа

Список литературы

Дополнительные файлы