Dr. Habil. in Linguistics, Professor of English Department No. 3
доктор филологических наук, профессор, профессор кафедры английского языка № 3
Contemporary scholarly discourse on gender-inclusive communication remains predominantly descriptive, often avoiding a systematic critical analysis of its internal contradictions and social consequences. However, the growing social tension around new linguistic norms, their ideologization, and direct impact on public institutions demand unbiased examination. The aim of this article is to identify and analyze the key paradoxes generated by gender-inclusive communication, which persist despite its proclaimed goals of equality and respect. The research material comprises English-language texts of various genres and styles, including scholarly articles, media publications, documents from university websites, healthcare institutions, governmental, non-governmental, and commercial organizations, as well as data from blogs and social networks from the period 2017 to 2025. This allowed us to examine gender-inclusive communication both in the sphere of academic reflection and within the context of public practice. The methodological framework is based on critical discourse analysis, which interprets linguistic changes as a struggle for power, and Lotman’s theory of the semiosphere, which views inclusive language as a phenomenon of cultural dynamics. The study establishes that inclusive communication generates a complex of systemic contradictions across different dimensions: linguistic (between the striving to erase and simultaneously multiply gender differences, leading to semantic tautology and a violation of linguistic conventionality); social (where inclusivity in practice becomes a tool for excluding dissenting voices and marginalizing the experiences of traditional groups); ethical (encompassing the conflict between the ideology of self-identification and biological realities, as well as the imposition of Anglo-centric models onto other linguacultures). Interpreting the results through the chosen methodological lens reveals that inclusive language functions not only as a discourse of power but also as a tool of auto-communication, aimed at redefining the core of the cultural semiosphere and consolidating a “progressive” identity. The findings open perspectives for comparative studies on the reception of inclusive practices in different linguacultures and for interdisciplinary research into the long-term social effects of linguistic reform.
Современный научный дискурс о гендерно-инклюзивной коммуникации носит преимущественно описательный характер, избегая системного критического анализа ее внутренних противоречий и социальных последствий. Однако растущая социальная напряженность вокруг новых языковых норм, их идеологизация и прямое воздействие на общественные институты требуют непредвзятого научного осмысления. Цель данной статьи - выявить и проанализировать ключевые парадоксы и противоречия, порождаемые практиками гендерно-инклюзивной коммуникации вопреки декларируемым ею целям равенства и уважения. Материалом для исследования послужил корпус англоязычных текстов различной жанрово-стилевой принадлежности, включающий научные статьи, публикации в СМИ, документы с сайтов университетов, медицинских учреждений, государственных, неправительственных и коммерческих организаций, а также данные из блогов и социальных сетей за период с 2017 по 2025 гг. Это позволило рассмотреть феномен гендерно-инклюзивной коммуникации как в сфере академической рефлексии, так и в контексте публичной практики. Методологическую основу составили критический дискурс-анализ, интерпретирующий языковые изменения как борьбу за власть, и теория семиосферы Ю.М. Лотмана, рассматривающая инклюзивный язык как явление культурной динамики. В результате исследования установлено, что инклюзивная коммуникация порождает комплекс системных противоречий различной направленности: лингвистических (между стремлением стереть и одновременно умножить гендерные различия, что ведет к семантической тавтологии и нарушению конвенциональности языка); социальных (когда инклюзивность на практике оборачивается инструментом исключения инакомыслящих и маргинализации опыта традиционных групп); этических (включающих конфликт между идеологией самоидентификации и биологическими реалиями, а также навязывание англоцентричных моделей другим лингвокультурам). Интерпретация результатов в рамках избранной методологии показывает, что инклюзивный язык является не только дискурсом власти, но и инструментом автокоммуникации, направленным на переопределение ядра культурной семиосферы и консолидацию «прогрессивной» идентичности. Полученные выводы открывают перспективы для сравнительных исследованийрецепции инклюзивных практик в разных лингвокультурах и для междисциплинарного изучения долгосрочных социальных эффектов языкового реформирования.