THE ONTOLOGICAL STATUS OF IRONY IN PHILOSOPHY AND AESTHETICS

Abstract


The article examines the emergence and development of irony, as well as its functioning in discourse. The author traces the development of age-old irony as a general cultural phenomenon and concludes that the essence of phenomena, united by the term “irony” becomes clearer by reference to the history of ideas about the irony in European philosophy and aesthetics. The ideas, that were significant for scientists of different periods of history, continue to influence on modern linguistic and cognitive theory of irony. That is why consideration of irony in the philosophical and aesthetic paradigms and the study of the formation of ideas about it seems to be very productive.

ВведениеИмея длительную историю изучения, ирония, однако, не имеет такой дефи- ниции, которая могла бы непротиворечиво объяснить специфику ее возникно- вения и функционирования в тексте и дискурсе. Разумеется, отсутствием такого единого определения объясняются и весьма расплывчатые границы явлений, которые традиционно включаются в сферу иронии, а также обширное количество трактовок этого многоуровневого феномена. Ирония зачастую воспринимается как риторический троп, что свидетельствует об «инструментальном» отношении к ней. Кроме того, исследователи сосредоточивают свое внимание на описании дифференциальных признаков вербализации иронии, в то время как выход из создавшейся ситуации видится в возможности изучения единых лингвокогни- тивных механизмов продуцирования иронии, а также рецептивно-интерпрета- тивной деятельности, «спровоцированной» ею. Подходы к изучению иронии, существующие в современной гуманитарной парадигме, нередко не имеют не- обходимой объяснительной силы. Такое положение дел предполагает, по всей видимости, поиск интегральных ее признаков, которые позволяют представите-лям лингвокультуры квалифицировать различные случаи иронии как манифе- стирование одного и того же явления.Многовековое развитие иронии как общекультурного явления приводит к тому, что сам термин приобретает «зонтиковый» характер: им обозначают и троп как явление риторическое, и особые ситуации (ср.: ирония истории, ирония, судьбы и пр.), и идеи, которые выдвигались в различные эпохи развития философии (ирония Сократа, романтическая или постмодернистская ирония). Ирония спо- собна предопределить развитие самых разных ассоциаций, став основой для мно- гообразных интерпретаций [22]. Многие дефиниции иронии определяют в каче- стве основного критерий «замены знака» как способа ее создания и понимания:«Ироническое высказывание - это метасуждение, модус которого, отрицающий или подвергающий сомнению пропозицию, т.е. исходное суждение, заменен про- тивоположным модусом, эксплицитно или имплицитно (по умолчанию) под- тверждающим это суждение» [3. С. 172]. На наш взгляд, приведенное выше опре- деление эксплицирует распространенный подход исследования иронии, который характеризуется односторонностью понимания ее сущности: под иронией по- нимаются только те случаи, в которых пропозиция высказывания вступает в про- тиворечие с действительностью. Тем не менее известно значительное количество случаев реализации иронии, которые квалифицируются носителями лингвокуль- туры как иронические, но не интерпретируются «от противного». Именно по этой причине Л. Анолли, характеризуя многообразие явлений, объединяемых терми- ном «ирония», использует метафору семейного сходства - “the irony family” [13].Однозначное определение границ понятия «ирония» отсутствует ввиду внеш- ней, формальной, и внутренней, содержательной, разнородности иронических высказываний. Семантика и прагматика иронического дискурса обнаруживают известную сложность, которая тем не менее не получает четкого параметрирова- ния, поэтому ирония понимается как «… умение ироника скользить по поверх- ности…» [5. С. 41] или «…метаязыковая игра, высказывание в квадрате» [5. С. 637], а в конечном счете - как «… ясное сознание вечной подвижности, бесконечно полного хаоса» [10. С. 360], «irony is inherently confusing. Not only are its definitions confusing; it is confusing by definition» [31]. Образность приведенных определений не приближает к пониманию механизмов продуцирования иронического дис- курса, а также не дает ответов на вопрос, каким образом носитель языка/линг- вокультуры распознает иронию в дискурсе/тексте [2].Отсутствие четкости критериев параметрирования иронии, естественно, не позволяет структурировать дефиницию иронии, которая позволяла бы описывать все возможные формы ее репрезентации. Но В. Янкелевич указывает в этой свя- зи, что «... если иронию нельзя определить, то присутствие ее от этого не стано- вится менее самоочевидным… нельзя анализировать ее структуру, но можно, не- сомненно, описать ее движение и “повадки”; короче говоря, мы в состоянии вести разговор о качественных особенностях» [12. С. 28]. Сущность явлений, объ- единяемых термином «ирония», становится более ясной при обращении к исто- рии развития представлений об иронии в европейской философии и эстетике. Идеи, выдвинутые учеными достаточно давно, продолжают оказывать влияние на современные лингвистические и когнитивные теории иронии. Именно поэто-му рассмотрение иронии в философской и эстетической парадигмах и изучения процесса формирования представлений о ней представляется весьма продуктив- ным [12; 23; 24; 16; 17].Диахронический взгляд на феномен иронииИрония занимает особое место в истории европейской культуры уже со времен античности. По всей видимости, ирония реализуется в текстах самых разных эпох задолго до того, как появляется сам термин: Irony, though not the term, fills Homerand the Old Testament: invarious forms it permeates Greek tragedy and comedy; Ovid’s Metamorphoses is a handbook of irony as well as of mythology, and probably more meaningfully so; and the earliest Old English poems are replete with irony [26. С. 210] (Ирония, хотя и не само понятие, наполняет книги Гомера и Ветхий Завет: в раз- ных формах она проникает в греческую трагедию и комедию: «Метаморфозы» Овидия - это, возможно, справочник в большей степени по иронии, чем по ми- фологии; и самые ранние стихи, написанные на древнеанглийском, наполнены иронией). Онтологический статус иронии динамичен на протяжении веков: ри- торическая тактика ведения спора постепенно превращается в способ отношения к жизни, свойственный эстетической практике и мировоззрению романтиков XIX в. и постмодернистов ХХ в.Ирония, ее природа и свойства осмысливаются в координатах философии и риторики до конца XIX века, и лишь в ХХ в. начинается постепенное формиро- вание этических и филологических теорий иронии. Таким образом, рассмотрение иронии как понятия целесообразно начать с освещения ее характеристик в фило- софской научной парадигме с тем, чтобы иметь возможность охарактеризовать трансформации представлений об этом феномене.Возможности иронии и эффекты иронической коммуникации становятся ак- туальной исследовательской сферой уже во времена Сократа, который посред- ством притворного незнания побеждает в философских спорах своих оппонентов. Сократ в истории античности предстает в двух ипостасях: реальный человек, философ, который не оставил никаких текстов; персонаж античных комедий и диалогов. Платоновские «Диалоги» представляют идеализированный образ фило- софа, что дает основания исследователям называть Сократа «суперчеловеком» [21]. Понимание иронии в античности происходит благодаря образу Сократа, разрабатываемому в комедии Аристофана «Облака», «Меморабилии» Ксенофона,«Диалогах» Платона: здесь Сократ становится героем, меняющим маски (лжец у Аристофана и мудрец в роли простака в диалогах Платона). Оставив в стороне споры исследователей о степени достоверности образа Сократа [18], следует под- черкнуть, что эти тексты - единственный источник сведений о зарождении иро- нии в ее современном понимании.Основу иронии Сократа составляет именно сомнение, на что указывает С. Кьеркегор: «В наше время много говорится о значении сомнения для науки; а ирония для частной жизни является тем, чем сомнение - для науки. И поэтому подобно тому, как ученые утверждают, что нет истинной науки без сомнения, с полным правом можно утверждать, что нет подлинно человеческой жизни без иронии» [4. С. 186]. Внешняя наивность Сократа позволяет ему подвергать со-мнению истинность знаний своих собеседников, прежде всего, тогда, когда речь идет об этических ценностях. Риторические стратегии Сократа, которые явля- ются определяющими для «Диалогов» Платона, становятся значимыми для ев- ропейской культуры, что зафиксировано и в современных словарях, например: “Socratic irony - ignorance as summed in order to entice others in to making statements that can then be challenged” (Oxford English Dictionary) (Сократова ирония - при- творное незнание, побуждающее других делать утверждения, которые можно оспорить).Эпоха Средневековья по большей части не располагает к применению иронии: сократова ирония как способ построения диалога неизвестна средневековым ав- торам и не связывается ими с самим явлением, хотя изредка упоминается в их трудах. В целом, ирония интересует философов в этот период гораздо в меньшей степени, нежели метафора и аллегория [23].Невозможность иронии в Средние века может быть объяснена с помощью до- минант этической системы эпохи, не позволявшей притворство и несерьезность [12]. Существует также мнение, что ирония была вполне допустима в средневе- ковой культуре, однако не установлена та роль, которую ирония играет в этот период. Закономерно, что использование иронии ограничивается риторически- ми приемами, поэтому Средневековье характеризуется однозначным истолкова- нием понятия иронии как антифразиса. Именно с таких позиций рассматривают иронию Донат (tropus per contra rium quodconaturostendens) и Исидор Севильский (Ironia est sententi aperpronuntiationemcontrariumhabensintellectum) [20. С. 4].Исидор Севильский объясняет сущность иронии как притворство Говоряще- го («этот троп делается посредством остроумия или посредством обвинения, или посредством насмешки» [8. С. 56]), акцентируя внимание на прагматических ха- рактеристиках данного явления: «Ирония (ironia) - это когда посредством при- творства умом стремятся не к тому, о чем говорят. Бывает же это, или когда мы хвалим то, что [на самом деле] хотим порицать, или порицаем то, что хотим по- хвалить» [8. С. 87].Однако есть основания полагать, что ирония понимается в средневековой куль- туре и как специфическое отношение к жизни ввиду влияния этической системы христианства. Так, ирония неизбежна при попытке имитации божественного творения в произведении искусства, что одновременно предполагает постижение художником собственного несовершенства и тщетности попыток превзойти че- ловеческую природу. Ирония в тексте может быть рассмотрена и как обнаружение иронического мировоззрения эпохи [26]. В этой связи возникает закономерный вопрос о возможности восприятия художниками Средневековья собственных произведений с позиций иронии, поскольку сама антиномия безграничности божественного и ограниченности человеческого, скорее всего, является резуль- татом современного истолкования текстов рассматриваемой эпохи.Ренессанс воскрешает образ Сократа, посредством которого в европейскую культуру возвращается античное понимание иронии. Именно переводы «Диа- логов» Платона на латинский язык закрепляют ассоциации иронии с именем Сократа. Философы эпохи Возрождения полностью пересматривают античную традицию понимания иронии как притворства и лжи, оставляя за ней, однако,средневековую трактовку иронии как риторического приема, которая дополнена вновь пониманием данного явления как стратегии ведения диалога. Такой ракурс позволяет выделить тонкую иронию (сократову, ее расценивают как достоинство) и агрессивную иронию, тем самым указывая на объем включенности иронических высказываний в тексты разных жанров. При том, что тонкая ирония квалифи- цируется в эпоху Возрождения как проявление остроумия, ее наличие в античных текстах затрудняет их интерпретацию: так, «Диалоги» Платона по причине при- менения Сократом иронии лишают их однозначного понимания, в то время как трактаты Аристотеля такой ясностью по преимуществу обладают.Для Средних веков и Ренессанса характерно также отсутствие попыток клас- сификации видов иронии, что является следствием однозначного понимания термина и явления. Исключение составляет, пожалуй, логический подход рами- стов, избравших в качестве критериев типологии аристотелевскую классифика- цию противоположностей: разновидности иронии определяются отношениями различия, «противолежания», противоположности, противоречивости.Ирония эпохи Просвещения традиционно связывается с именами Дж. Свиф- та и Вольтера. Зачастую ирония служит основой для манифестирования сатиры и сарказма как важных воплощений комического в их текстах. Так, Вольтер при- меняет иронию для акцентирования внимания читателей к негативным чертам жизни общества. Объект иронии для него - социальная «слепота» и лицемерие тех, кто по долгу службы должен олицетворять добродетель. Можно с уверенно- стью говорить об иронии эпохи Просвещения как инструменте этического воз- действия. Дж. Свифт выражает в своих «Сказке бочки», «Скромном предложении» и «Путешествиях Гулливера» определенное ироническое мировоззрение, что по- зволяет связывать свифтовскую иронию не только с направленностью его сатиры, но и с системой взглядов писателя [28]. В этой связи «Путешествия Гулливера» могут быть расценены как реакция писателя на основополагающие идеи Про- свещения: рационализм, рассмотрение мышления как совокупности логических законов подвергаются беспощадной критике в высказываниях разумного Гулли- вера и доведены в «Путешествиях Гулливера» до абсурда. Именно в этом иссле- дователи видят авторскую иронию, распознаваемую современным читателем [17].«Скромное предложение» строится на реализации абсурда: объект авторской иронии - сам повествователь, логические рассуждения которого вступают в из- вестное противоречие с этической и аксиологической системами социума. Свифт указывает на этот конфликт, акцентируя внимание на острой проблеме: эконо- мический прогресс, реализуемый без учета различных факторов, приводит, в ко- нечном счете, к социальным противоречиям. Позднее ирония Свифта приобре- тает статус литературного приема, позволяющего автору актуализировать крити- ку ситуации или образа. Такая «абсурдная» ирония получает следующее определение в современной литературоведческой интерпретации:Эпоха романтизма привносит в понимание иронии новый оттенок: возникает романтическая ирония. Этим термином принято обозначать комплекс идей не- мецких романтиков. Ирония вновь приобретает категориальный статус в коор- динатах романтизма, интерес к данному явлению связан с деятельностью йенских романтиков (бр. Шлегели, Л. Тик, К. Зольгер, Новалис). Э. Белер указывает точ-ную дату, когда Ф. Шлегель вводит новое понимание иронии - это 1797 г.: «Фи- лософия - это подлинная родина иронии, которую можно было бы назвать ло- гической красотой» [10. С. 282; 15. С. 73]. Так теория иронии включается в общую концепцию литературного творчества немецких романтиков: «Знаком дистанции между несовершенством и неполнотой объективированного замысла и совер- шенством идеального мира художника-гения является ирония. Она позволяла художнику быть свободным по отношению к тому, что он создал» [7. С. 22].Безусловно, романтическая ирония восходит к античному пониманию несо- вершенства и противоречий внешнего мира [25], однако античность и эпоха ро- мантизма представляют абсолютно разные ракурсы отношения к миру. Роман- тическая ирония индивидуалистична, что является следствием интереса роман- тиков к тайне, к личности художника, его внутреннему миру. Античная ирония, напротив, направлена во внешний мир, к тому же «…сократическая ирония оспа- ривала только пользу и достоверность науки о природе, романтическая же ирония в начале ХХ в. оспаривала само существование природы» [12. С. 11]. Ф. Шлегель определяет иронию через парадокс: «Ирония есть форма парадоксального. Па- радоксально все, что одновременно хорошее и значительное» [10. С. 283]. Ирония создает основание для необходимого двойственного отношения к миру, через которое раскрывается его парадоксальность.Поэтому романтическая ирония интерпретируется не только как риторический или стилистический прием, но и как способ философского отношения к миру и проявления творческой субъективности художника [25]. М.М. Бахтин в этой свя- зи указывает, что «понятие романтической иронии, разработанное Ф. Шлегелем, предполагает победоносное освобождение гениального я от всех норм и ценно- стей, от своих собственных объективации и порождений, непрерывное «преодо- левание» своей ограниченности, игровое вознесение над собой самим. Иронич- ность есть знак полной произвольности любого состояния духа…» [1. С. 387]. С. Кьеркегор выделяет субъективность в качестве доминанты иронии [4]. Все это позволяет К. Коулбрук утверждать, что именно немецкие романтики подходят непосредственно к созданию теории иронии, рассматривая ее не только как ри- торический прием, но и как специфику мировоззрения [17].В ХХ веке ирония становится объектом пристального внимания. Если ранее ее природа, свойства и специфика обсуждались в философских трактатах и учеб- никах риторики, а реализация происходила преимущественно в сфере искусства, то в ХХ в. формируются целостные теории иронии. Такой интерес к иронии об- условлен кардинальными изменениями в структуре общества, увеличением ско- рости получения и распространения информации, расширением сфер коммуни- кации и углублением ее потенциала. Рубеж ХХ-XXI вв. характеризуется распро- странением влияния иронии не только на сферу массовой коммуникации, но и на политический дискурс, интернет-дискурс, академическое общение. Вербаль- ная ирония, интерпретируемая как «замена знака», не способна описать все мно- гообразие явлений, что закономерно способствует актуализации исследователь- ского интереса к данному феномену. Современная гуманитарная парадигма ха- рактеризуется поливариативностью понимания иронии с позиций различных наук.Границы понятия ирония в настоящее время расширяются, к тому же пред- лагаются иронические интерпретации текстов, что позволяет по-новому осмыс- лить культуру в целом. Так, К. Барб замечает: «Странные вещи происходят, когда изучаешь иронию. Кажется, чем больше я работаю с иронией, тем больше ее я вижу. Иногда практически все вокруг кажется ироничным. Время нашего соб- ственного неведения (кажется, что прошлое часто идет рука об руку с неведени- ем) делает всю нашу жизнь ироничной - отсюда классическая ирония судьбы. Поэтому многие произведения реинтерпретируются как ироничные, потому что теперь мы видим несоответствия там, где изначально их могло и не быть» [14. С. 12]. Реинтерпретации подвергаются, например, священные тексты: ирония становится отправной точкой в истолковании взаимоотношений Бога и героев Библии, позволяя бесконечно усложнять понимание текста [27].Современные лингвистические, литературоведческие и когнитивные теории иронии во многом опираются на философское понимание данного феномена. Благодаря эпохе романтизма ирония получает мировоззренческий статус, являясь для постмодернизма отправной точкой в осмыслении окружающего мира, исто- рии, текста. Поливариативность истолкования текста влечет за собой возможность включения иронической интерпретации в число таких вариантов. Иронический потенциал текста трактуется как результат отказа от тезиса о том, что «… язык при правильном его использовании способен рассказать правду о реальности» [9. С. 32]. Так ирония приобретает ключевой характер в эпоху постмодерна, вслед за романтиками понимающего ее как способ мировосприятия. Ирония мыслится как технология двойного кодирования реальности: высмеивая реальность, она продуцирует возможности для ее трансформации [9].Теперь ирония становится достоянием разных семиотических систем - архи- тектуры, фотографии, музыки [19; 30], но доминантным остается вербальная иро- ния, т.к. данный феномен опирается, прежде всего, на использование языка.ЗаключениеИрония в использовании языка квалифицируется как разновидность игры, которая для постмодерна не ограничена только языком, но определяет личност- ное поведение. Ирония для У. Эко - игра, которая создает возможность пере- осмысления сказанного ранее и не требует при этом знания правил: «…можно участвовать в игре, даже не понимая ее, воспринимая ее совершенно серьезно. В этом отличительное свойство (но и коварство) иронического творчества. Кто- нибудь всегда воспримет иронический дискурс как серьезный» [11. С. 637].Ирония выступает средством объединения языка и реальности и - одновре- менно - их разделения, что выдвигает на первый план понятие интерпретации, тем самым устанавливая приоритет адресата в этом процессе. Выбор модуса ин- терпретации - серьезного или игривого - определяет сам адресат, что сообщает понимаю иронии и, в целом, текста субъективный характер.Философия постмодернизма определяет также отношение к ироническому тексту как полифоническому феномену, в котором сосуществуют и противопо- ставляются буквальный и имплицитный смыслы высказывания, а также изучениеинтертекстуальной природы иронического дискурса (ирония-как-эхо в концеп- ции Д. Спербера и Д. Уилсон).Ирония как этическая универсалия связана с использованием языка, что по- зволяет определять ее как «...возможность играть, летать по воздуху, жонглировать содержанием, отрицая его или пересоздавая» [12. С. 12], как «… возможность, средство, отношение, образ искусства, особенность мышления» [6. С. 60-61]. Образность дефиниций детерминирована аксиологическим характером феноме- на, но никак не проясняет сложившуюся ситуацию изучения иронии в лингви- стической парадигме.

Z A Zavrumov

Pyatigorsk state linguistic university

KalininProspect, 9, Pyatigorsk, Russia, 357503

Views

Abstract - 114

PDF (Russian) - 946


Copyright (c) 2016 Заврумов З.А.

Creative Commons License
This work is licensed under a Creative Commons Attribution 4.0 International License.