Remembering him through the blood in my vein (A.L. Blok in A.A. Blok’s life and literary career)

Abstract


The article is devoted to the study of dramatic relationship between Blok and his father. Unlike the previous researchers who described the father’s role in the poet’s life as insignificant and negative, the author of this article claims that there were some covert spiritual bonds between the father and the son. To prove this statement the author provides the readers with a wide scope of material, including epistolary evidence (Blok’s letters describing his father), reminiscences of relatives, acquaintances, students of the Warsaw professor, notes with his bright scientific ideas. The author arrives at the conclusion that there was a deep affinity between the father and the son which served a conceptual basis for the poem “Retribution” at which the poet was working till the last days of his life.


Работая над биографией Д.И. Фонвизина, П.А. Вяземский заметит: «Изыска- ния родословные не нужны в биографии литератора: дарования не майорат» [8. С. 17]. Высказывание это до сих пор не потеряло актуальности, ибо выстраивание всякого рода умозрительных конструкций, генерирование скоропалительных заключений, тем более проведение рискованных параллелей на генеалогической основе только повредит делу и не приблизит к истине. Конечно, каждый штрих в судьбе большого человека (в том числе и относящийся к его предкам) может быть полезным и поучительным, а для читателя - еще и интересным, однако в биографии до´лжно стремиться к накоплению и анализу фактов не столько внеш- него, сколько внутреннего порядка. Биографическая деталь только тогда приоб- ретает подлинную ценность, когда она находит отражение в духовном мире лич- ности, способствуя или ее росту, или ее стагнации. Эта мысль настолько очевид- на, что, напоминая ее, всякий раз рискуешь впасть в банальность. Но что поделаешь: биографы слишком часто забывают про эту истину, на десятки стра- ниц расцвечивая свои сочинения к месту не идущими событиями. Особенно страдают от такого подхода художники. «Первым и главным при- знаком того, что данный писатель не есть величина случайная и временная, - говорил Блок, - является чувство пути. <…> Писатель - растение многолетнее. Как у ириса или у лилии росту стеблей и листьев сопутствует периодическое развитие корневых клубней, - так душа пи- сателя расширяется и развивается периодами, а творения его - только внешние результаты подземного роста души» [5. Т. 5. С. 369-370]. Хотя поэт этого и не произнес вслух, из процитированного рассуждения ясно, что художественные произведения для него - своего рода годовые кольца по- перечного среза деревьев, именно они запечатлевают «рост души» истинного ху- дожника. Есть и другое размышление Блока на этот счет. На сей раз оно дано в изложе- нии мемуариста - его двоюродного брата Г.П. Блока. «Я сказал [беседуя с ним], - вспоминал Г. Блок, - что общепринятое противоположение Фета Шеншину - по-моему вздор: очевидно, и в жизни и в стихах корень один и нужно его угадать. Он ответил: - Да, корень один. Он - в стихах. А жизнь - это просто “кое-как”. Так бы- вает почти всегда» [7. С. 183]. Может показаться, что первое блоковское рассуждение противоречит второму: в одном случае, стихи - «внешние результаты» сложных, порой таинственных путей жизни, в другом - главное - стихи, а жизнь художника, по Блоку, нередко оказывается случайной и внешней. Однако это кажущееся противоречие. Не за- будем, что зафиксированный разговор состоялся в конце ноября - начале дека- бря 1920 года. Смерть уже стояла за спиной Блока, а хотя бы интуитивное ощу- щение близкого конца мало располагало к оптимизму. Между тем оба раза поэт высказал, по сути, одну и ту же мысль: жизненная и поэтическая стихии - одно- природны, общий их корень исследователю необходимо «угадать», т.е. постичь, вникнуть в их соприродную тайну. Блок указал нам направление нашей работы. Главное в биографическом по- вествовании не внешняя событийная канва, хотя без этого, разумеется, не обой- тись, а претворение факта внешнего в факт внутренний. Событие должно быть пережито и, следовательно, освоено героем биографии, лишь в этом случае оно становится собственно биографическим событием. Данное обстоятельство, раз- умеется, характерно и для детства, отрочества, юности поэта, это некое введение в жизнь Блока, своеобразный ее зачин, своего рода прелюдия его биографии. Хорошо известно, что прелюдия в некоторых музыкальных произведениях заключает в себе (пусть и в зачаточной форме) все те основные оркестровые темы, которым предстоит дальнейшее развертывание и развитие. В этом смысле она представляет собой некое музыкальное ядро произведения, в своем росте стре- мящееся стать целым и даже породить целое. Уподобляя начальную пору жизни Блока музыкальной прелюдии, автор рас- считывает показать, как уже в эти годы под влиянием и воздействием жизненных впечатлений у него формировалось то самое «трагическое миросозерцание», о котором он сам заявит в «Крушении гуманизма» (1919) и которое в самом деле определяло и его миропонимание, и его мироотношение. У каждого человека есть заветные воспоминания, всплывающие в сознании в кризисные моменты его жизни. Они - или укор больной, исстрадавшейся со- вести, или «нечаянная радость» встречи измученного неуемной тоской сердца с чистыми, бесхитростными переживаниями детства. У Блока тоже были такие воспоминания. 24 января 1921 года, надеясь завер- шить свои «Rougon-Macquar’ы» - поэму «Возмездие», он делает набросок про- должения второй главы. Жизнь подходила к концу, и поэт усилием памяти воз- вращает себя в ее начало, когда вместе с дедом и бабушкой, матерью и тетками он на все лето переезжал в «благоуханную глушь» Шахматова и оказывался в «земном раю» [5. Т. 8. С. 337]. Блок и впрямь помещает своего героя в некий первозданный Эдем, заставляя и читателя и самого себя как бы забыть, что «не может сердце жить покоем…» Здесь «тишина цветет», а образ «старого дома», со всех сторон укрытого какой-то неведомой силой «от ветров северных» и будто бы опрокинутого «в синий купол небосклона», служит символом жизненной прочности, неколебимости ее устоев. В блоковском отрывке: «Огромный тополь серебристый…» и т.д. [5. Т. 3. С. 446, 468] - неумолимый ход времени остановлен, создано впечатление, что оно не властно над людьми. «Остановись, мгновение, ты прекрасно!» - словно просило уставшее блоковское «земное сердце», и поэт выполнил его волю. Лишь в детстве кажется, что время вечно, а перед «холодным сном могилы» вновь хочется оку- нуться, как в «живую воду», в это оздоровляющее ощущение. Лишь в эти годы человеку дана непреложная вера, что никогда не прервется «дороги узкой колея…» Блок тут не исключение. Словно боясь оборвать связующую нить между собой сегодняшним и тем Сашурой, которым был вчера, он длит пребывание в своем прошлом, спешит все успеть, обо всем рассказать, хочет зачерпнуть былого сча- стья полной мерой, а недодуманные мысли, брошенные на полуслове строки, непрописанные образы только закрепляют это ощущение. Уж осень, хлеб обмолотили, И, к стенке прислонив цепы, Рязанцы к веялке сложили (Уже последние снопы). Потом зерно в мешки ссыпают, Белеющие от муки, В телегу валят, и сажают Наверх ребенка на мешки. Мешков с десяток по три меры Везет с гумна в амбар шажком Почти тридцатилетний серый, За ним - рязанцы вшестером, Приказчик, бабушка с плетеной Своей корзинкой для грибов - Следят, чтоб внук неугомонный Не соскользнул..... с мешков. А внук сидит, гордясь немного, Что можно править самому, И по гумну на двор дорога Предлинной кажется ему. Почти идиллическая картинка! В принципе она не в духе Блока: идиллий он не создавал. Объясняется это просто. Во-первых, стихи не прошли должного ре- дакторского отбора и правки. Во-вторых, радостное настроение зарисовок детства потребовалось поэту для контраста с ходом дальнейшего повествования, далеко не радостного и не оптимистичного. В-третьих, не забудем, что в наброске второй главы поэмы воссоздаются события раннего детства Блока, та самая счастливая пора, которая еще не знает серьезных огорчений, не научилась их распознавать. Отсюда и легкий налет идеализации, более заметный в предшествующих про- цитированным строках: Он был заботой женщин нежной От грубой жизни огражден, Летели годы безмятежно, Как голубой весенний сон. И жизни (редкие) уродства (Которых нельзя было не заметить) Возбуждали удивление и не нарушали благородства И строй возвышенной души [5. Т. 3. С. 469]. То, что его воспитывали женщины (преимущественно мать и ее сестры), аб- солютно верно - богатый материал об этом читатель может почерпнуть из книг первого биографа поэта М.А. Бекетовой. Отсюда - дух и характер этого воспи- тания: «Флобера странное наследство - / Education sentimentale» [5. Т. 3. С. 337], - определит его потом Блок в «Возмездии». Оно еще не единожды скажется на лирическом строе его души, определит поистине женственную природу и вос- приимчивость как его личности, так и его художественного дара. Что же касается летящих якобы «безмятежно» годов его детства и отрочества, тем более «уродств» окружающей его в ту пору среды… Здесь с Блоком придется не согласиться. Увы, «уродства» все же были, и не такие уж «редкие». Правда, он не нашел более подходящего к случаю выражения, но это - факт. И Блок их не только замечал, но и больно на них реагировал. Приходится также сказать, что впечатления, вынесенные им из детства и юности, «нарушали» (и нарушили!) присущее поэту «благородство», явно смутили «строй» его «возвышенной души», а это, в свою очередь, нашло свое выражение и в «строе» его лирики. Просто с годами, как водится в этих случаях, острота реакции притупилась, и автор «Воз- мездия» «простил» и себе и своим близким «прегрешения вольные и невольные». В задачу автора статьи входит тяжелая обязанность рассказать о родственных связях Блока все без утайки, без обычного для решения данного вопроса «хре- стоматийного глянца». Рассказ этот будет вестись без оглядки на произвольные концепции, а сообразуясь с волей самого поэта; благо, что в своей неоконченной поэме он собственноручно определил конфликт А.Л. Блока с родом Бекетовых как центральный и для своей личной судьбы, и для судьбы русского общества рубежа 70-80-х годов ХIХ века. Подобный поворот проблемы может показаться странным, но только не для Блока. Дело в том, что в образах деда и отца он усма- тривал выразителей двух противоборствующих сил той эпохи: умирающего ли- берального позитивизма и зарождающегося индивидуализма. Закон диалектики предполагает не только борьбу, но и единство противоположностей. Встреча от- прысков «двух враждебных станов» дала России и миру А. Блока, осознавшего ее трагическую неслучайность. До самых последних дней своей жизни он думал о продолжении «Возмездия», воспринимая собственную судьбу как точку пересе- чения «бекетовского» и «блоковского» начал, их возможного синтеза, а следова- тельно, и примирения. Не то было в жизни. Набрасывая в октябре 1911 года план поэмы, Блок писал: «Начало - на рубеже 70-80-х годов. Прекрасная семья. Гостеприимство - старо- дворянское, думы - светлые, чувства - простые и строгие». И - в другом месте: «…Но уже на все это глядят чьи-то холодные глаза. В дружной семье появляется “странный незнакомец”…» [5. Т. 3. С. 463, 462]. Это - о семье деда - А.Н. Беке- това и отце - А.Л. Блоке - драматичная по своему духу завязка и поэмы, и жиз- ни ее автора. 4 декабря (старого стиля) 1909 года Блок сообщил матери из Варшавы: «Мама, сегодня были похороны… Из всего, что я здесь вижу и через посредство десятков людей, с которыми непрестанно разговариваю, для меня выясняется внутреннее обличье отца - во многом совсем по-новому. Все свидетельствует о благородстве и высоте его духа, о каком-то необыкновенном одиночестве и исключительной крупности натуры…» [11. С. 292]. Спустя сорок с лишним дней, 18 января 1910 года, он снова делился с нею своими размышлениями о личности отца: «Отцовский мрак находится еще на земле и вокруг меня увивается. Этого человека надо за- маливать» [12. С. 60]. Эти два письменных свидетельства Блока характеризуют как его сложное от- ношение к личности Александра Львовича, так и мучительный, исполненный истинного драматизма характер этого человека. Не составляет труда заметить, что поэт во многих отношениях смотрел на отца глазами своего бекетовского окружения и прежде всего, разумеется, глазами сво- ей матери. Подобный угол зрения по вполне понятным причинам не мог быть объективным, наоборот, он отличался пристрастностью. Редкие встречи сына и отца в Петербурге, инициатива которых всегда исходила от последнего, не могла растопить в сердце мальчика холодок недоверия и отчуждения, а Александр Льво- вич, не умевший подобрать ключи к сердцу сына, страдал от этих встреч гораздо больше, чем юный Блок. Видимо, он хорошо осознавал вымороченный характер свиданий с сыном, однако оборвать эти отношения было выше его сил. Дух этих свиданий прекрасно передала в своих воспоминаниях о Блоке его двоюродная сестра и племянница Александра Львовича С.Н. Тутолмина. «Помню, - расска- зывала она, - как Саша… встречался у нас со своим отцом. Отец любил его, рас- спрашивал об университетских делах, и они подолгу просиживали рядом за сто- лом. Саша, прямой, спокойный, несколько “навытяжку”, отвечал немногослов- но, выговаривая отчетливо все буквы, немного выдвигая нижнюю губу и подбородок. Отец сидел сгорбившись, нервно перебирая часовую цепочку или постукивая по столу длинными желтыми ногтями. Его замечательные черные глаза смотрели из-под густых бровей куда-то в сторону. Иногда он горячился, но голоса никогда не повышал» [1. Т. 1. С. 93]. Понимал ли Блок, что творилось в те часы в душе отца? Осознавал ли истин- ный драматизм его положения? Ощущал ли его страдания, которые, к примеру, хорошо ощущала та же С.Н. Тутолмина, вспоминавшая: «По вечерам у него (Алек- сандра Львовича. - В.С.) бывали длинные и грустные разговоры с бабушкой, после которых бабушка всегда плакала» [1. Т. 1. С. 91]? На все эти вопросы не- обходимо ответить категорическим «нет». Для поэта регулярные свидания с от- цом, как, впрочем, и переписка с ним, были чем-то вроде отбывания наказания, утомительной службой, исполнением тягостного долга (Александр Львович пун- ктуально высылал деньги на его содержание), не более. Внутреннего импульса для контактов с отцом он не испытывал, твердо воспринимая его как вполне чужого себе человека. Так, 25 января 1908 года поэт сообщал матери: «На днях было письмо от Ал. Львовича - декадентское; с какой-то иронией, как всегда, немного жалкое, запутанное, предлагает, насколько можно понять, денег и обе- щает приехать на Пасхе. Просит возобновить сношения. Мне еще трудно ответить ему - все не соберусь» [11. С. 191]. Характеристика отцовского письма абсолютно верная, но каков тон коммен- тария! Какое высокомерие и холодность! Ни грамма жалости и сочувствия к по- верженному в прах, раздавленному жизнью человеку, уже неизлечимо больному, жить которому осталось менее двух лет. Положим, Блок пока об этом не знал, понять причины его отстраненного отношения к отцу еще можно, но извинить судейскую объективность интонации процитированных строк трудно, очень труд- но. Ведь тон этот принадлежит не руководствующемуся житейской моралью при- митивному человеку, а большому лирическому поэту, умеющему читать в сердцах… Что бы там ни было, однако А.Л. Блок в Петербург на Пасху приезжал, с сыном встречался. 17 апреля 1908 года, делясь с матерью впечатлениями о встрече, Блок восклицал: «Господи, как с ним скучно и ничего нет общего» [11. С. 205]. Пройдет совсем немного времени, потребуются встречи с людьми непредубеж- денными и даже наоборот - любившими и ценившими Александра Львовича, и пелена бекетовского восприятия отца, почти два десятилетия застилавшая зрение А. Блока, рассеется, и он «найдет» его «очень интересным, цельным и даже силь- ным человеком» [11. С. 293]. И кто знает, может быть, в траурные дни в сознание поэта закралось сожаление, что он не только не распознал, но даже отверг самую крупную личность из числа людей, входивших в его родственное окружение. Именно в отце поэт различит черты столь близкого ему по духу трагического че- ловека и посвятит ему в своей «Автобиографии» самые проникновенные строки: «Отец мой, Александр Львович Блок, был профессором Варшавского универси- тета по кафедре государственного права; он скончался 1 декабря 1909 года. Спе- циальная ученость далеко не исчерпывает его деятельности, равно как и его стрем- лений, может быть менее научных, чем художественных. Судьба его исполнена сложных противоречий, довольно необычна и мрачна. За всю жизнь свою он напечатал лишь две небольшие книги (не считая литографированных лекций) и последние двадцать лет трудился над сочинением, посвященным классификации наук. Выдающийся музыкант, знаток изящной литературы и тонкий стилист, - отец мой считал себя учеником Флобера. Последнее и было главной причиной того, что он написал так мало и не завершил главного труда жизни: свои непре- станно развивавшиеся идеи он не сумел вместить в те сжатые формы, которых искал; в этом искании сжатых форм было что-то судорожное и страшное, как во всем душевном и физическом облике его. Я встречался с ним мало, но помню его кровно» [5. Т. 7. С. 12]. Если же учесть, что концептуальным и сюжетным центром поэмы «Возмездие» во многих отношениях является образ А.Л. Блока (ее перво- начальными заглавиями были «Отец» и «Варшавская поэма») и что задумана она была, скорее всего, в дни его похорон, то необходимо признать: отец отвоевал в сердце поэта большой угол. Настолько большой, что за несколько месяцев до своей смерти в речи «О назначении поэта» Блок, по сути дела, повторил крылатую фразу «Возмездия» об отце и сыне: «…столь чуждые во всех путях / (Быть может, кроме самых тайных)» [5. Т. 3. С. 336], придав ей разве что бо´льшую весомость и определенность: «Сын может быть не похож на отца ни в чем, кроме одной тай- ной черты; но она-то и делает похожими отца и сына» [5. Т. 6. С. 161]. Несмотря на то, что Александр Львович «очень любил родственников и любовь эта была, по-видимому, какая-то принципиальная» [7. С. 175], он, скорее всего, тяготился чиновничьей атмосферой, царившей в родительском доме. Не случай- но еще в студенческие годы будущий отец Блока уходил из семьи и, поселившись в меблированных комнатах, содержал себя уроками. Видимо, по той же причине единственный из своих многочисленных сородичей Александр Львович избрал для себя научную стезю, однако и карьера чисто академического исследователя, по всей вероятности, далеко не удовлетворяла его. По воспоминаниям профес- сора государственного права Донского университета И.И. Коломийцева, слушав- шего лекции А.Л. Блока в последние годы его жизни, читаемый им курс только формально можно было назвать государственным правом, ибо лектор обильно оснащал его сведениями по философии, этике, искусству. Эрудиция ученого пе- рехлестывала через край, потому что академическая узость претила ему. Он хотел добиться научного универсализма, небывалого еще в науке, синтеза абсолютно всех или, по крайней мере, многих дисциплин. В этой связи отнюдь не представ- ляется чудачеством занявшая два десятилетия жизни очень русская в своем су- ществе попытка отца Блока создать универсальную «классификацию наук», на- званную им «Политика в кругу наук». Внешним толчком, побудившим Алексан- дра Львовича к созданию этого труда, оказалось распространенное в 70-е годы ХIХ века общественное убеждение в превосходстве естественного знания над гуманитарным, однако по внутренней сути это любимое и трагически не удавше- еся варшавскому профессору детище претендовало на создание высшего фило- софского учения, способного объединить в еще небывалую целостность разроз- ненные и часто противостоящие друг другу результаты научных открытий и тех наук, в недрах которых они были получены. Замысел подобной работы был вполне утопичным и потому, разумеется, не мог быть реализованным. Тем не менее он прекрасно говорит о масштабе лич- ности А.Л. Блока, не удовлетворявшегося, как это нередко бывает распростране- но в ученом мире, осуществлением частных задач. Не боясь повторить уже ска- занное ранее, заметим: его снедала жажда целостности, рационализм как метод мышления, очень характерный для западного типа сознания, был ему вполне чужд и, скорее всего, враждебен. Даже предельно напряженное искание автором «Политики в кругу наук» особого стиля для воплощения выстраданных идей (А. Блок определил бы его как «музыкальный») было обусловлено все той же страстью исследователя. Трудно не заметить, что религиозно-философские и эсте- тические искания русского символизма в целом и А. Блока, в частности, вскорм- лены подобной же жаждой. И впрямь: «Сыны отражены в отцах…»! Когда поэт познакомился с личностью и идеями отца в изложении Е.В. Спекторского, он написал ему следующее: «Читаю Вашу прекрасную книгу об отце и имею потреб- ность горячо пожать Вам руку и в качестве просто читателя, далеко не чуждого идеям и стилю книги, и в качестве сына А.Л., кровно связанного с его наследием, более, пожалуй, чем Вы это можете предполагать» [3. С. 306]. До чтения брошюры Е.В. Спекторского вряд ли это «предполагал» и сам Блок. Причем в данном случае важно подчеркнуть мысль поэта о его кровной связи именно с научным наследием отца, т.е. не об обычном физиологическом, а о ду- ховном их родстве. Напряженно работая над поэмой «Возмездие», Блок уже раз- мышлял над этой проблемой, знакомство же с указанным исследованием предо- ставило ему богатый материал для более глубокого формирования ее художе- ственной концепции. Разумеется, сына интересовали в первую очередь не столько конкретные на- учные изыскания отца (об этом, кстати, говорят его карандашные пометки в бро- шюре Спекторского), сколько философские идеи А.Л. Блока, в которых ярко запечатлелась его мятущаяся личность, глубоко чуждая позитивистским верова- ниям века. Давая характеристику этому времени, Спекторский писал: «…в эту эпоху окончательно ликвидировались гегельянство и вообще спекулятивный идеализм немецкого происхождения. Вытеснял его позитивизм и реализм с более или менее резко выраженным материалистическим оттенком. Исчезла вера в то, что мысль и бытие равны друг другу и даже тождественны. Вместо умопостигае- мого мира понятий и идей, стройно согласованных друг с другом и не допуска- ющих иного столкновения, иной борьбы, кроме “диалектической”, происходящей в сфере абсолютного духа, стали видеть и признавать только мир действитель- ности, во всем его будто бы “наивном”… но в сущности полном глубокого дра- матизма реализме». Позитивистское мышление, продолжал далее любимый уче- ник А.Л. Блока, сделало возможным, что «вера в дух, вера в идею более или менее быстро вытеснялась верою в материю. А промежуточное состояние сомнения и иронии надолго сохранялось только у немногих натур, настолько тонко органи- зованных, чтобы не принимать за настоящую умственную эмансипацию того, что в действительности было только переходом от одного вида духовного рабства к другому». По тону сказанного понятно, что отец Блока относился именно к этим «из- бранным натурам», не впавшим в «духовное рабство» к позитивистской идеоло- гии. (Это место брошюры Спекторского, кстати, подверглось значительным ка- рандашным подчеркиваниям А. Блока.) Однако положение человека, живущего в эпоху доминирования позитивистского типа мышления и торжества позити- вистских ценностей, делал вывод Е.В. Спекторский, нельзя счесть благополучным. Скорее всего, он может быть уподоблен одинокому человеку, идущему по узкому перешейку, по краям которого зияют пропасти одна опаснее другой. А.Л. Блок напоминал именно такого человека. Идейная позиция, избранная им в науке, делала его жизнь исполненной драматизма, что, в свою очередь, накладывало глубокий отпечаток и на ее бытовые проявления. «А.Л. Блок, - признавал его биограф, - был семидесятником (т.е., заметим в скобках, был вынужден играть по правилам позитивизма. - В.С.), но не торжествующим и самоуверенным, а меланхолическим и сомневающимся, не нашедшим, а все ищущим…» По свиде- тельству все того же Спекторского, отец Блока в науке и личной жизни предста- вал как человек долга, не в пример многим людям часто «задумывался над серьез- ностью своего жизненного назначения…» Однако логика истины, которой сле- довал он на всех своих путях, в том числе и научных, признавал биограф, «беспощадно разбивала логику добра и логику красоты и на каждом шагу заяв- ляла свои печальные права». Его союзницей в обретении истины часто выступа- ла ирония, однако и в этом случае, считал Спекторский, все обстояло с Алексан- дром Львовичем не просто. «Ирония властно толкала его мысль на путь критики всякого рода иллюзий и притом критики, дающей отрицательные более или ме- нее безобразные плоды, рассеивающие воздушные замки, и ничего не оставля- ющей кроме действительности во всей ее печальной наготе. Но вместе с тем она сопровождалась какой-то грустью, какой-то тоской по иллюзии, каким-то жела- нием все-таки не расстаться окончательно с мечтою и верить в нее. Благодаря этому Ал. Льв. был одновременно и реалистом и идеалистом» [13. С. 8, 12]. Блестящая мысль, многое объясняющая и в научной, и в личной судьбе отца Блока! Он жаждал истины, в своем аналитическом порыве все же руководствуясь, что бы на этот счет ни говорилось, господствующей в ту эпоху позитивистской си- стемой ценностей. Беспощадный анализ, сдобренный к тому же изрядной долей иронии, разрушал возведенные идеалистической мыслью и веками казавшиеся незыблемыми «воздушные замки» добра и красоты. Последовательный позити- вист на вопрос: «С чем он предпочтет остаться - с действительностью, понима- емой сугубо материалистически как истиной в последней инстанции, или красо- той?» - должен был ответить, не испытывая никаких сомнений в правильности своей позиции: с истиной. Его мозг не могла озарить внезапная догадка, что, отказываясь от эфемерной будто бы системы идеалистических ценностей в поль- зу ценностей реальных с уклоном в сугубо материалистическую трактовку этих понятий, он попадал в положение пушкинской старухи, поменявшей блеск и роскошь царского двора на разбитое корыто. Блок А.Л. последовательным позитивистом не был. Тяготея к реальному, он, как позже и его сын, томился по реальнейшему. Спекторский Е.В. совершенно справедливо отмечал, что его университетский наставник «задыхался в холодной, разреженной атмосфере чисто правовых понятий». Блоку настолько запомнится этот образ, что много лет спустя, несколько его трансформировав, он воспользу- ется им при характеристике трагедии Пушкина и своей собственной драмы в речи «О назначении поэта». Не случайно отец поэта часто уходил от суровой действи- тельности в мир поэтических и музыкальных грез. «Я могу засвидетельствовать, - вспоминала М.А. Бекетова, - что он играл, как никто, может быть, гениально?..» [4. С. 522-523]. Однако драматические изломы его характера, сказывавшиеся и на его ученых занятиях, и в интимной жизни, находили выход и в его музыкаль- ных импровизациях. «Только раз мне пришлось слышать его игру на рояле, - свидетельствовал племянник Александра Львовича. - Он играл с необыкновен- ной, порхающей легкостью, но удар - как и голос его - был деревянный, чужой, нечеловеческий» [7. С. 176]. Пафос творческих устремлений А.Л. Блока несомненно был связан с харак- терным для него тяготением к постижению цельности жизни. Об этом говорит хотя бы эволюция его научных предпочтений: от магистерской диссертации «Го- сударственная власть в европейском обществе. Взгляд на политическую теорию Лоренца Штейна и на французские политические порядки» (1880) через книгу «Политическая литература в России и о России. Вступление в курс русского го- сударственного права» (1884) он шел к уже упоминавшемуся незаконченному труду «Политика в кругу наук». Если первая работа пронизана радикальной тенденцией (радикализм, как и либерализм, по позднейшим представлениям варшавского профессора, - слиш- ком узкие и по этой причине односторонние политико-экономические, соци- альные и научные доктрины), то во второй книге он стремился синтезировать славянофильскую и западническую концепции, указывая на их односторонность в понимании русского национального духа. Надеясь ее преодолеть, ученый рас- считывал выработать свою собственную, более универсальную концепцию того духовно-мировоззренческого феномена, который принято называть русской иде- ей, и на его основе предугадать грядущее величие России. Что же касается уни- версализма блоковского подхода к «классификации наук», то об этом уже гово- рилось ранее. Работы подобного типа даже с учетом их высокого научного потенциала нель- зя однозначно оценивать как чисто академические. Таковыми, очевидно, не счи- тал их и сам исследователь. Более того, несмотря на позитивистские тенденции, характерные для его аналитического мышления, они не вполне укладываются и в прокрустово ложе чистого позитивизма, поскольку ставят задачи не узкопрак- тического и узкотеоретического, а так сказать, провидческого характера. Госу- дарствовед А.Л. Блок не ограничивал свои притязания только целью создания замкнутой в себе пусть и оригинальной концепции, а стремился, говоря метафо- рическим языком, разомкнуть ее в жизнь. Заветным его желанием было то, что младосимволисты определили позднее формулой «творчество жизни». Причем необходимо помнить, что речь у отца Блока шла о творчестве не какой- то абстрактной жизни, а жизни России, которую он любил и понимал. Всякий, кто даст себе труд познакомиться с принадлежащей ему блестящей характери- стикой героев русского национального эпоса в сопоставлении с персонажами эпоса западноевропейского, несомненно с нами согласится. Былинные богаты- ри, проницательно отмечал он, олицетворяют в себе силу не только физическую, но и нравственную. Этическая составляющая в поведении героев русских былин, нравственная мотивация их поступков обусловливает, по А.Л. Блоку, главное от- личие героического эпоса России от эпоса Запада. «Последние, - развивал он свою мысль, - едва ли даже не превышают по своему общественному значению все “благородные” или просто “эффектные” поступки наиболее блестящих за- падных “героев”, - начиная хоть с “неистового Роланда” и кончая позднейши- ми “рыцарями без страха и упрека”, прославленными за непроизводительное служение “Богу и даме”. Знаменитый Илья Муромец, у которого “сила-то по жилочкам так живчиком и переливается”, которому “грузно от силушки, как от тяжкого бремени”, - является не простым искателем приключений и личных успехов или самоотверженным блюстителем каких-нибудь королевских интере- сов, вроде германского Зигфрида. И он, и многие другие богатыри, эти герои русского народного эпоса, отчасти ради собственной “потехи молодецкой” со- вершают разные общеполезные дела…, отчасти же по доброй охоте, сами по себе и каждый по-своему “страдают за русскую землю”, причем кланяются “на все четыре стороны” и держатся вообще очень независимо, даже по отношению к “ласкову князю Владимиру”. Таковы были идеалы общества и в ту позднейшую эпоху, к которой относится происхождение былин; таковыми остаются они от- части и в наше время». Цитату можно было и продолжить, но и без того ясно, что этот пример потребовался А.Л. Блоку для того, чтобы у читателя его книги вы- работалось представление о глубокой самобытности русского национального духа. Этот национальный дух, «идею России» он хотел запечатлеть и выразить в слове (отсюда и его мучительные стилевые поиски), довести ее словесное выра- жение до уровня некой формулы, своеобразной духовной монады, не способной на дальнейшую дифференциацию, придать ей значение закона, даже - аксиомы, выверенной с помощью научной методологии. «Широкая и глубокая идея Рос- сии, - утверждал профессор Варшавского университета, - столь часто вопло- щавшаяся в разных изящных искусствах, должна воплотиться, наконец, и в труд- нейшем из искусств - в искусстве отвлеченного мышления вообще, а в частности, и в мышлении научно-политическом, может быть, наиболее из всех трудном: я не о внешних только трудностях говорю» [6. С. 41, 100]. Итак, первая стадия воплощения «идеи России», по А.Л. Блоку, - ее вопло- щение в слове. Упоминаемые им внутренние трудности связаны, как можно пред- положить, не только с языковым ее оформлением, но и с выработкой наиболее адекватных, соответствующих ее духу идей, не замутненных неосознанными ошибками как искренних ее сторонников, так и вполне обдуманным ее искаже- нием в идеологии и деятельности ее открытых и замаскированных противников. Последнее, т.е. борьбу с оппонентами, он числил по штату внешних трудностей. В этом отношении у автора статьи есть серьезное подозрение, что нелюбовь уни- верситетского начальства к его персоне была вызвана отнюдь не радикализмом позиции, занятой им в магистерской диссертации, как считают некоторые мему- аристы, а крайне правым консерватизмом его убеждений, которых он ни от кого не скрывал и которые - по-видимому безуспешно - не раз высказывал в письмах к сыну. Вторая ступень этого процесса - для А.Л. Блока, вероятно, наиболее ответ- ственная и важная - воплощение уже осмысленной, выраженной в строго на- учных формулах и сверенной с национальной традицией «идеи России» в дей- ствительность. Жизнь современной ему России во всех ее проявлениях должна была, по замыслу отца поэта, войти, так сказать, в соответствующее русскому национальному духу русло. Если не содержание, то цель и название актовой речи А.Л. Блока «Об отношении научно-философских теорий к практической госу- дарственной деятельности», опубликованной в 1888 году в «Варшавских универ- ситетских известиях» с большими цензурными купюрами, были одушевлены в значительной степени именно этой идеей. «Слово плоть бысть», слово должно стать плотью - это девиз всей жизни А.Л. Блока-ученого; иной науки он не признавал. Может быть, даже его желание из- браться в Государственную думу, поддержанное консервативными кругами Вар- шавы, было вызвано не только его личными и политическими амбициями, но и стремлением оказывать непосредственное и практическое влияние на политиче- скую жизнь России. Нетрудно догадаться, какое потрясение испытал Блок-сын, когда узнал все это о своем отце - том самом нелюдимом, колючем, казавшемся ему совершен- но чужим человеке, понуждавшем его испытывать муку мученическую обязатель- ных свиданий, более похожих на экзамен, чем на радостную встречу двух близких людей, вымороченность обязательной переписки с выражением почтительной благодарности за присланные деньги, каторгу обязательных посещений родствен- ников по отцовской линии, которых, если правду сказать, он и в числе своих родственников не числил. Выходило, что за деревьями он не разглядел леса, раз- дражался и дичился по пустякам, а тем самым раздражал и отца, мешая ему, и без того чувствовавшему и осознававшему странность и искусственность своего по- ложения, находить верный тон в общении с сыном, попадать, что называется, в нужную колею. В письмах к сыну он прятал это ставшее привычным для него ощущение откровенной двусмысленности своего положения в густые заросли словесной иронии, слог его становился напыщенным, а временами и вовсе тонул в бесконечных цитатах, стишках на случай, postskriptum’ax, сносках, сносках к сноскам и т.д. Когда читаешь эти письма, не можешь отделаться от мысли, что перед тобой вовсе не профессор государственного права Варшавского универси- тета и гроза студентов (особенно поляков), а кто-то из героев Достоевского, мо- жет быть даже Макар Девушкин или Мармеладов с его пронзительным воплем: «Понимаете ли, понимаете ли вы, милостивый государь, что значит, когда уже некуда больше идти?» Догадка покажется не такой уж неправдоподобной, когда услышишь нечто похожее из уст А.Л. Блока. В письме к А.А. Блок от 11 августа 1888 года, приглашая свою жену с сыном приехать погостить к нему в Варшаву и все еще подсознательно надеясь на благополучное урегулирование отношений с нею, он вдруг обнажает свою душу перед ушедшим от него человеком с обезору- живающей простотой и искренностью: «Завидую ему (сыну. - В.С.) и Вам, по- тому что мне не на ком вообще “сосредоточиться” (а на своих мыслях вредно), не с кем даже говорить по “по душе”, - давно уж и “побранить меня некому”, вообще скверно…» [2. С. 281]. Такие письма без нужды не пишут, а если и пишут, то нужда действительно становится нуждою, подступает, как нож к горлу. Вот уже истинно: «некуда больше идти»! В науке - полное одиночество, ибо устремления его простирались за ее пределы (в том числе пределы, государством не поощря- емые), в личной жизни - тоже, поскольку раз

Vladimir A Sarychev

Institute of Philology Lipetsk State Pedagogical P. Semenov-Tyan-Shansky University

Author for correspondence.
Email: serychev.yaroslav@yandex.ru
Lenina str., 42, Lipetsk, Russia, 398020

doctor of philological science, professor, professor, the Russian Language and Literature Department, Institute of Philology

  • Aleksandr Blok v vospominaniyah sovremennikov: v 2 t. [Alexander Blok in memoirs of contemporaries: 2 volumes]. M., 1980.
  • Aleksandr Blok. Novye materialy i issledovaniya. Lit. Nasledstvo [New materials and researches. Literary Heritage]. M., 1980. T. 92. Kn. 1. 565 s.
  • Aleksandr Blok. Novye materialy i issledovaniya. Lit. Nasledstvo [New materials and researches. Literary Heritage]. M., 1981. T. 92. Kn. 2. 415 s.
  • Beketova M.A. Vospominaniya ob Aleksandre Bloke [Memories about Alexander Blok]. M., 1990. 672 s.
  • Blok A.A. Sobr. soch.: v 8 t. [Collection of works: 8 volumes]. M.; L., 1960—1963.

Views

Abstract - 650

PDF (Russian) - 42


Copyright (c) 2017 Sarychev V.A.

Creative Commons License
This work is licensed under a Creative Commons Attribution 4.0 International License.