RETsENZIYaProskurina E.N. Faustiana Andreya Platonova (na materiale prozy 1920-1930-kh godov).M.: Novyy khronograf, 2015. 350 s

Abstract



Скупыми догадками о художественном коде, восходящем к «Фаусту» Гёте и потаенно реализованном в творческой биографии Андрея Платонова, первыми поделились мемуаристы. По свидетельству одного из немногих гостей, в 1930-е гг. побывавшего в скромной квартире писателя на Тверском бульваре, особенно за- помнилась необычная деталь письменного стола: на рабочем бюро стоял чугунный чертик с отбитым копытцем и, словно «наблюдая» за процессами творчества, одной из уцелевших когтистых лап дразнил создателя «Джан» и «Реки Потудань», напоминая о вечном споре художника с демоном-искусителем…К изучению философско-эстетической составляющей «фаустианы» в творче- стве Платонова исследователи приступили сравнительно недавно, «на руинах позитивистской эстетики» подчеркивая избирательность и новизну стоявших перед ними задач. После обсуждения общих «координат фаустовской проблема- тики» (Л. Дебюзер), намеченных в 1990-е гг., в последнее десятилетие время от времени предпринимались попытки выявить соотнесенность сюжетно-образных решений писателя с легендарной трагедией Гёте. К сожалению, чаще всего рас- сматривались лишь отдельные произведения, что не позволяло составить целост- ный взгляд на проблему: за рамками научных разысканий оставались вопросы генезиса, эволюции и типологических константы в платоновской рецепции об- раза Фауста.Монографию Е.Н. Проскуриной с полным основанием следует считать первым фундаментальным исследованием трансформации «фаустианского сюжета в пла- тоновской прозе 1920-1930-х гг. Автор книги исходит из концептуально важно- го положения о том, что в уже начале творческого пути Платонова Гёте воспри- нимается “как создатель влиятельных моделей жизненного поведения”, а Фауст и связанный с его образом комплекс идей и метафор «в отечественном культурном сознании становится одним из ведущих концептов революционной эпохи» [2. С. 17].В связи с избранной темой в книге впервые рассматриваются ранние произ- ведения писателя. Сюжетика, основанная на преувеличенной вере во всесилие человеческого разума, разумеется, не была чужда Платонову первых пореволю-ционных лет. Воронежский журналист, поэт и «рабочий-философ», увлеченный«началом царства сознания», прошел через искушение публицистической рито- рикой, побуждавшей говорить о «восстании» на «неправильную вселенную».Е.Н. Проскурина показывает, что метафора «фаустовская душа», предложенная Шпенглером, «точнее всего характеризует и самого Платонова, с его жаждой “до- работаться до Истины”, стать “строителем страны”, увидеть миг свободы и сча- стья своего “бедного и родного народа”» [2. С. 17]. Нельзя не признать, что для начинающего писателя «сюжет пересотворения мира - не столько социально- идеологический, сколько “поэтический” проект» [2. С. 36], что «начало 1920-х годов отмечено мучительными попытками на основе разных источников выра- ботать цельное знание» [2. С. 43]. В предисловии к сборнику своих стихов «Голу- бая глубина» Платонов напишет: «Человек каменный еле зеленеющий мир пре- вращает в чудо и свободу. Мир становится призраком, а человек постоянством и твердою ценностью» [1. С. VI], демонстрируя тем самым отнюдь не радикальные«аксиологические предпочтения».Обращаясь к платоновским «утопическим фантазиям» начала 1920-х годов и к повести «Эфирный тракт», Е.Н. Проскурина внимательно прослеживает, как формируется и «разворачивается в творчестве писателя “семантическая стратегия фаустовского сюжета”». Исследователем выявляются повторяющиеся фабульные элементы, «замыкающие в круг сюжет “восстания на вселенную”». Приведенные в книге наблюдения позволяют говорить об «отрицательном итоге художествен- ного эксперимента» писателя в «жанре научной утопии» [2. С. 103]. Напомню и о существенной детали: «В “Эфирном тракте” в траурном Доме воспоминаний хранится урна в память Андрея Вогулова», герое рассказа «Сатана мысли» [3. С. 15]. Исчерпанность утопических и фантастических «фантазий» в творчестве писателя, очевидно, проявлялась не только фабульно, но и символически.Как устанавливает автор монографии, «память» платоновского текста о чело- веке, подверженном искушениям разума, получает «отзвук» и в повести «Епи- фанские шлюзы», сопоставление которой с рассказами начала 1920-х годов оправ- дано сходством важнейших мотивов, восходящих к трагедии Гете. В главе о «Кот- ловане» и «Ювенильном море» платоновскую «фаустиану» существенно дополняют тонко проведенные параллели с Новым Заветом, иконографически- ми традициями, «Медным всадником». Интересен анализ «семантики грехов- ности», сигнализирующей о человеческом заблуждении и о бытийном состоянии мира, в котором понятие об истине упразднено «как неудобное, осложняющее и без того безрадостную жизнь» [2. С. 138]. «Фаустианское начало» в повести «Юве- нильное море» рассматривается Е. Н. Проскуриной как «художественный авто- диалог» писателя, позволивший ему «отобразить драматический диссонанс меж- ду внешним и внутренним бытием эпохи» [2. С. 224].Известно, что автодиалог может привести и к пародии, и к травестии. По мне- нию автора монографии, в рассказах «Государственный житель» и «Усомнивший- ся Макар» пародируется государственная идеология и травестируются «герои фаустианского типа» [2. С. 225], тогда как в рассказе «Мусорный ветер» обнару- живают свою злободневность идеи «Заката Европы», и как следствие - предме- том изображения является «деградировавшая власть, нисходившая от духа - кАлейников О.Ю. Проскурина Е.Н. Фаустиана Андрея Платонова...телу» [2. С. 249]. Проведенное исследование показывает, что в произведениях писателя, «вступившего в пространство фаустовской традиции», переосмыслен- ный сюжет сопрягается с легендарно-мифологическими проекциями. Подтверж- дением тому является прочтение повестей второй половины 1920-х годов, рома- на «Счастливая Москва», «культурно-исторический и автобиографический фон» которого (легенды об Агасфере, Симоне-маге, Книдский миф) представлен в монографии с достаточной полнотой.Исследователь приходит к выводу, что профетический смысл творчества Пла- тонова состоит в том, что писатель «сумел провидеть стратегию образа героя фа- устианского типа на протяжении всего грядущего столетия, показав его нисхож- дение от демиургической мощи к усталости и внутренней опустошенности». Нель- зя не согласиться с тем, что существенное место в творческих стратегиях Андрея Платонова отведено реализации «аллюзий не только на трагедию Гёте, но и на архетипический сюжет договора с дьяволом в его разнообразных проекциях» [2. С. 2].Новая книга Е.Н. Проскуриной убедительно свидетельствует: «не отказываясь от своего разума», Платонов ни в каких проекциях «договора с нечистым» не за- ключал. Кандидат филологических наук О.Ю. Алейников

- -

Views

Abstract - 17

PDF (Russian) - 25


Copyright (c) 2016 - -.

Creative Commons License
This work is licensed under a Creative Commons Attribution 4.0 International License.